Everything I can give

Том всегда приезжает в аэропорт раньше времени. А сегодня – особенно. Он не смотрит на часы, не проверяет табло – знает, что еще рано. Хитроу полон привычных запахов: кофе из Starbucks, неоправданно дорогой выпечки, чуть пересушенного ионизированного воздуха. Посреди утреннего гомона и непрерывных объявлений об отправлениях и прибытиях, он стоит у окна, пьет почти остывший американо и притворяется, что просто убивает время. На самом деле – ждет. Сердце колотится так, будто ему снова семнадцать. Люка он чувствует за пару секунд до того, как увидит – почти интуитивно поворачивает голову в сторону трансфертной зоны. И тут же громко смеется, потому что у Люка на лице выражение крадущегося Джейсона Момоа из известного мема. Тот недовольно цокает – не подловил – и подходит быстро, влетая в его личное пространство с полным пренебрежением ко всем условностям. Скидывает рюкзак прямо на пол и обнимает так крепко, как будто не обнимал его целую вечность. Хотя, пожалуй, так и было. Том прижимает его к себе, неловко убирая в сторону руку с кофе. Кожаная куртка скрипит под ладонью, родной запах бьет в нос – так сильно, что кружится голова. И впервые за долгое время Том чувствует себя на месте. – Хотел застать тебя врасплох, – притворно ворчит Люк, спрятавшись лицом у него на плече. – Почти получилось, старик. Том фыркает, мягко отстраняя его, чтобы заглянуть в глаза – и сразу замечает сероватые тени под ними. – Эти твои стримы... – качает он головой. – Неужели нельзя было один раз пропустить? Особенно перед вылетом. Люк, словно в подтверждение, широко зевает – так, что хрустит челюсть – и трет кулаком глаз. – Крестьяне ждали, – признается он без капли раскаяния. Том закатывает глаза. – Ну конечно. А еда из доставки – это чтобы быть к ним еще ближе? – Разумеется, – кивает Люк, ни на секунду не скрывая улыбки. И Том улыбается в ответ – глазами, губами, всем своим существом, выражая через них то, что не может позволить себе здесь, на публике. – В Калгари будешь питаться нормально, – угрожает он. – Лично за этим прослежу. – Обещаю слушаться, – неожиданно серьезно отвечает Люк, и в этом "обещаю" столько уязвимой нежности, что внутри у Тома все скручивается тугим узлом. Ему нестерпимо хочется схватить его за руку и утащить куда угодно, где можно будет просто быть рядом, хоть на край света. Его останавливает только то, что на край света они, собственно, и отправляются, ухватившись за возможность участия в Calgary Expo 2025. Первая конвенция, первый подобный опыт общения с фанатами, первый раз – вдвоем на другом континенте. Гул динамиков перебивает их разговор. – Объявляется начало посадки на рейс AC-851 авиакомпании Air Canada до Калгари. Пассажирам просьба пройти к выходу номер тридцать два. Том подхватывает сумку, выбрасывает в урну пустой стакан. Люк рядом – поправляет лямку рюкзака, идет как обычно: плечо к плечу, ближе, чем нужно, словно понятие расстояния для него – просто шутка какая-то. Как будто не было долгих недель разлуки. Как будто они сняли свою жизнь с паузы, нажав на кнопку "воспроизвести". Они идут к выходу без спешки, оживленно переговариваясь о новостях и предстоящем мероприятии. Никто их не торопит. Никто не замечает, как Том краешком пальцев едва касается запястья Люка – на миг, так легко, что жест почти теряется в воздухе. Люк отвечает ему взглядом: искренним, лучистым, таким, в котором без слов читается: хочу держать тебя за руку. И Том сам едва-едва сдерживается. – Слышал, Кэтрин Тейт будет? И Майкл Джей Фокс, – Люк подпрыгивает на месте, пока они стоят в очереди на посадку. – Я потеряю дар речи, если увижу их. – Ты никогда не затыкаешься, – тянет Том, зарабатывая тычок локтем под ребра – и смеется. В самолет они заходят эпично: Люк умудряется запнуться о порог, Том хватается за его ремень, чтобы тот не навернулся, и ворчит под нос про "невыспавшихся панов". Люк швыряет рюкзак на багажную полку, чуть не задевает мужчину в проходе, бурчит на ходу невнятное "простите-извините" и плюхается в кресло с таким облегчением, будто финишировал после марафона. Том садится рядом, краем глаза наблюдая за ним, тщетно скрывая улыбку. Они болтают, пока Боинг вальяжно разворачивается к взлетной полосе, подшучивают друг над другом, сколько кофе им понадобится, чтобы дожить этот день до конца, и кто первый вырубится от джетлага.  – Конечно, ты, – дразнит Том, подтягивая ремень безопасности, когда самолет начинает набирать скорость. – Это не я спал два часа ночью. – Ничего подобного, – восклицает Люк, а потом судорожно цепляется за подлокотник обеими руками, когда лайнер дергается вверх. Том не выдерживает – кладет ладонь поверх его руки, сжимает коротко и уверенно. Британская земля остается далеко внизу, впереди – только небо, Атлантика и их короткая свобода. Когда загорается зеленый сигнал, разрешающий отстегнуть ремни, Том сам мягко тянется к креплению, щелчком освобождая его. Люк косится на него из-под полуприкрытых век, шепчет лукаво: – Ну не здесь же, Том... Тот закатывает глаза, но внутри все сжимается от нежности. – Поспи, – просит он тихо. – Нам лететь еще восемь часов. Люк открывает рот, чтобы возразить, но только зевает в ответ. Том не дает ему продолжить: поднимает руку, подзывает стюардессу и через минуту набрасывает на них плед. Люк, не задумываясь, убирает подлокотник между их креслами, двигается ближе – так, чтобы их бедра почти касались друг друга. И – словно это самое естественное действие в мире – находит его руку под пледом и переплетает их пальцы. Том замирает, иррационально чувствуя себя дома. Люк еще пытается говорить – бормочет что-то про приглашенных гостей, про местные бары, которые он уже приглядел, про то, что хотел бы попробовать настоящий кленовый сироп, а не ту сахарную хрень, которую продают в Tesco. Том поддакивает: "точно", "конечно", "посмотрим", гладя большим пальцем костяшки его пальцев, пока речь Люка не сбивается на невнятное бормотание. Он откидывает голову на подголовник, глаза медленно закрываются, губы приоткрываются в сонной расслабленности – и Том не может отвести взгляда. Ресницы Люка под тусклым светом от спота отбрасывают длинные тени на щеки, дыхание становится глубоким и ровным. Том любуется им недолго, а потом тянется за подушкой, аккуратно примостившейся у края кресла: мягкой, тонкой – стандартная забота авиакомпании. Касается плеча Люка осторожно, но тот все равно вздрагивает, морщится и приоткрывает глаза, уже мутные ото сна. – Прости, – говорит Том, показывая подушку. – Под голову положи. Удобнее будет. Люк кивает сонно, бормочет что-то благодарное, и вместо того, чтобы взять подушку, подкладывает ее на плечо Тома – а сам устраивается сверху, тяжело и тепло. И Том смиренно принимает святую обязанность защищать покой своего пана. Ему уже ясно: плечо затечет, спина затечет, все затечет к чертям – но он не шелохнется. Ни за что.

~~~

Калгари встречает их прохладным ветром и запахом сырой земли после недавнего дождя. Люк выходит из стеклянных дверей чуть раньше, поднимает лицо к серому небу, расправляет плечи – и вдруг громко поет: – "О, Канада, родная земля, за ней стоим стеной..." Голос чистый, грудной, уверенный – настолько, что пара прохожих оборачивается и улыбается. Том, пряча улыбку в воротнике куртки, догоняет его в несколько неспешных шагов, поправляя ремень сумки на плече. На стоянке у терминала их уже ждет машина – черный внедорожник с затемненными стеклами. Водитель держит табличку с их именами, напечатанными четким шрифтом: Tom McKay Luke Dale Они садятся в машину – Том следом за Люком, – дверь захлопывается за ними, отсекая внешний шум, и напряжение, накопившееся за часы дороги, начинает понемногу отпускать. В салоне пахнет кожаной обивкой, легким ментолом и свежей канадской весной. И еще – одеколоном Люка, едва ощутимым и до абсурдного родным. Том закрывает глаза на пару секунд и просто дышит. Машина трогается плавно. Сквозь стекло Калгари выглядит упорядоченным и слишком ухоженным – ровные улицы, стеклянные здания, обочины без мусора. После Лондона это почти раздражающе аккуратно. Люк, похоже, думает о том же. – Как у них тут все... чистенько. В Лондоне, даже если газон зеленый, на нем все равно уже кто-то наблевал. А здесь как в брошюре по эмиграции. Прямо чувствую, как у меня начинают прорастать канадские корни. Том усмехается, а Люк вдруг тычет пальцем в витрину кофейни, мимо которой они проезжают: – Смотри, лоси в свитерах! Прелесть какая, охренеть! Все, я здесь остаюсь. Отниму у тебя все клетчатые рубашки и точно сойду за местного. Том низко смеется и качает головой, отводя взгляд к окну – и тут же мысли сами уносят его назад, в самолет. Люк проспал почти три часа, свернувшись большим теплым клубком, и проснулся растрепанный, с хрипловатым голосом – как раз к началу обеда. Они съели невкусную курицу с рисом, Том заставил его доесть салат из шпината, а потом они чуть не сцепились за десерт: Люк не хотел свой морковный пирог, но зато очень хотел кленовый чизкейк Тома. И все было спокойно, пока Люк не заскучал. После фильма, который они тихо комментировали друг другу, едва сдерживая смех, Люк еще немного потыкал в телефон без сети, нетерпеливо вздохнул и встал, буркнув Тому, что ему надо в туалет. На обратном пути задержался: прочитал на стене инструкцию по аварийной посадке, пошутил с бортпроводницей – та улыбнулась в ответ чуть шире, чем положено. Но Люк уже смотрел мимо, прямо на Тома, и в его глазах зажегся тот самый огонь – неугомонный, дерзкий, достаточно хорошо знакомый, чтобы не насторожиться. Люк вернулся, сел рядом – слишком близко, вплотную. А потом повернулся к нему, будто вдруг вспомнил что-то особенно занятное. – Слушай... наши фанаты ведь просто охуенно рисуют, да? – его серые глаза смотрели пытливо, голос звучал так обычно и буднично, будто разговор ни о чем. И Том вдруг ощутил себя кроликом перед удавом. – Серьезно. Иногда смотришь – и ощущение, будто они живые. Как будто сейчас зашевелятся. Его рука коснулась бедра Тома – и даже сквозь плотную ткань джинсов прикосновение обожгло. – Особенно где Ян и Индро вместе. Черт, иногда так подробно прорисовано... как будто, не знаю, по анатомическому атласу рисуют. Том невольно задержал дыхание. В памяти пронеслись те самые арты, которые Люк с завидной регулярностью показывал на своем телефоне – даже когда он был против, – похожие на них до такой степени, что мурашки бежали по коже. Он отвернулся, уставившись на табло у начала салона, как будто там внезапно появилась жизненно важная информация. А Люк усмехнулся, заметив его реакцию, и наклонился ближе – так близко, что дыхание скользнуло по щеке, и прошептал до одури ласково: – Недавно видел один арт, где Индро держит Яна на весу. Спиной к стене. И трахает его… так чувственно... – он сделал паузу, вдохнул глубоко, будто и сам пытался справиться с этой картинкой в голове. – Знаешь... Я все думаю: смог бы ты так меня удержать? На весу? Пока я цепляюсь за тебя и могу только стонать от каждого твоего движения. Том повернул к нему голову – медленно, слишком медленно, чтобы это выглядело естественно. И встретил невинный, даже как будто вопросительный взгляд – но в глубине уже плясали знакомые черти. Лишь покрасневшие щеки выдавали, насколько на самом деле Люк сейчас не спокоен. Том вжался в кресло, силясь не выдать себя ни единым движением. Потому что знал: еще одно слово, еще один взгляд – и он забудет, где они находятся. Том выныривает из мыслей, когда ощущает движение рядом. Люк смотрит на него – открыто, слишком внимательно, так что у Тома внутри все замирает. Его улыбка – нежная и дерзкая одновременно, как если в его красивой голове был маленький, грязный секрет, известный только им двоим. Люк молча протягивает руку, переплетает их пальцы. Делает это легко, почти рассеянно, словно просто ищет поддержки – Том позволяет, не раздумывая. И в первые секунды он почти верит, что это просто прикосновение, просто рука в руке. Пока не замечает, как Люк начинает медленно сжимать его ладонь. Секунда. Раз. Пауза. Два. Мягко, будто случайно, но в каждом движении ощущается скрытая намеренность – правильный равномерный ритм, отчетливо узнаваемая пульсация. Том моргает, и в ту же секунду его дыхание сбивается на мгновение от понимания. Потому что именно так в последний раз его ладони удерживали ладони Люка, раскинувшегося под ним на постели. В тот раз, когда Том брал его снова и снова, и с каждым толчком Люк сжимал его пальцы – сильнее, судорожнее, будто только через это касание еще мог оставаться в реальности. Каждый его движение. Каждый глухой стон. Каждое выдохнутое "еще", бьющее наотмашь по нервам. Точно в таком же ритме, как сейчас. Том улыбается – едва заметно, для себя. Потому что он знает эту игру, знает, что Люк делает это намеренно. И, черт возьми, он обожает его: за наглость, за дерзость, за этот опасный взгляд, от которого хочется сорваться. Он подается ближе, цепляет его взгляд, прямой, бесстыжий, и одними губами, беззвучно, шепчет: – Выебу. Люк улыбается в ответ, облизывает губы и так же беззвучно отвечает: – Да. Прошу тебя. Том выдыхает медленно, прилагая все свое терпение, чтобы выдержать эту невозможную пытку. Этого невозможного человека. Он чувствует, как пальцы Люка продолжают играть с его рукой – легкие постукивания, как код Морзе, шепчут о чем-то. И каждый удар сердца Тома отвечает им. Он закрывает глаза, позволяя себе еще мгновение этой тихой, почти запретной близости. Потому что в мире нет ничего слаще, чем терпеть это ради него. Машина плавно притормаживает у входа, и Люк сразу выпрямляется, разглядывая здание сквозь стекло, и громко присвистывает. – Нихрена себе. Фасад отеля, будто вырезанный из меди и графита, отливает под дневным светом теплыми бликами и острыми геометрическими линиями. Том мягко смеется, уже зная, что сейчас начнется. И не возражает ни секунды. У стойки регистрации их встречает улыбчивая девушка. Все проходит быстро – пара фраз, пара подписей – и она выдает им две ключ-карты. – Благодарю, – спокойно говорит Том, принимая их и автоматически протягивая одну Люку. Но Люк продолжает быть Люком. Он делает шаг ближе – настолько близко, что у Тома на миг перехватывает дыхание. Перехватывает карту, опускает руку – и скользит пальцами к заднему карману его джинсов. Спокойно, уверенно, с таким видом, будто делает это не в первый раз. Засовывает карту внутрь и, чуть наклонившись, шепчет в самое ухо: – Мне это не понадобится. Тепло дыхания щекочет кожу на шее. Том замирает, чувствуя, как весь мир сужается до этой наглой улыбки рядом. Девушка за стойкой кашляет в кулак – вежливо, но с плохо скрываемым весельем – и мягко добавляет: – Кстати, наш отель полностью gay-friendly. Если понадобится что-то особенное для вашего отдыха – не стесняйтесь обращаться. Том едва не роняет ключ-карту. – Спасибо, но мы не... Люк перебивает его легко, непринужденно: кладет ладонь на поясницу и, не отводя взгляда от девушки, с широкой, открытой улыбкой говорит: – Мы да. Том закатывает глаза – слишком мягко, чтобы это выглядело как раздражение. На самом деле, это больше похоже на капитуляцию. Люк коротко, но победно улыбается. У лифтовой группы они останавливаются в ожидании. Том бросает на него взгляд – усталый, сдержанный, с легкой укоризной: – Не стоило так в лоб говорить. Люк усмехается, не оборачиваясь: – Хоть где-то мы можем, – отвечает он негромко. Том молчит. Он мог бы сказать что-то о публичности, об осторожности, о правилах. Но вместо этого только чуть сильнее сжимает в пальцах ручку чемодана – потому что в глубине души ему тоже этого хочется. Чтобы мир принимал их без вопросов. Чтобы ему не приходилось все время выбирать между желанием и безопасностью. Лифт поднимается плавно, тихими щелчками отсчитывая этажи. Они стоят рядом, плечом к плечу. Том смотрит на зеркальные двери напротив – но в отражении видит только Люка. Того самого, которого никто, кроме него, не знает до конца. Того, кто сейчас смотрит на него – голодным, тяжелым взглядом, темным от желания и обжигающим от ожидания. Люк не улыбается. Не играет. Он просто смотрит – так, что у Тома перехватывает дыхание где-то глубоко в груди. Он видит, как его терпение тает – медленно, как лед под жарким солнцем. И его собственное – тоже. Огонь в их взглядах становится почти осязаемым, растекается под кожей, натягивая нервы до болезненного предела. Времени, пока они еще могут делать вид, что между ними ничего не происходит, остается все меньше. Том мог бы повернуться, сделать шаг навстречу. Закрыть глаза, прижаться лбом к его лбу. Но он стоит и терпит, потому что знает – через минуту у них будет вечность для того, чтобы сорваться. Мелодичный звон прерывает тишину. Двери открываются плавно, впуская их в длинный, тихий коридор, где теплый свет льется из бра на стенах, а ковер глушит шаги. Том идет первым, чемодан катится позади почти неслышно. Он чувствует, как за его спиной движется Люк – не спеша, но в каждом шаге напряжение, как у хищника, выжидающего правильный момент. Том угадывает это безошибочно. Он останавливается у двери в свой номер, на секунду задерживается, притворяясь, что не может разобраться с замком, и тут же ощущает, как Люк приближается вплотную. Теплое тело касается его спины, ладони обхватывают его бока – нежно, но настойчиво. Том чувствует, как возбужденный член Люка вдавливается в него через ткань джинсов, и на губах невольно появляется улыбка – неконтролируемая в своей искренности. – Если ты не откроешь эту чертову дверь, – шепчет Люк ему в шею так, что у Тома на миг перехватывает дыхание, – я начну тереться о тебя прямо здесь. И мне будет плевать, кто увидит. Том сжимает ключ-карту так крепко, что костяшки белеют. Чувствует, как сердце грохочет в ушах. Чувствует, как тело Люка дрожит. Медленно, на грани самообладания, он поворачивает голову и шепчет почти в его губы: – Потерпи минуту. И я сам сделаю так, что ты забудешь, где находишься. Его голос – низкий, мягкий, с той опасной лаской, в которой всегда спрятано нечто куда более дикое. Люк замирает на мгновение. Том чувствует его нетерпение и желание всей своей сутью. Он подносит карту к замку: тихий щелчок, и дверь открывается, приглашая их, наконец, остаться только вдвоем. Чемодан с глухим звуком врезается в стену, кожанка Люка тяжело падает на пол. В номере тишина, почти звенящая на фоне гула крови в висках. Том не говорит ни слова. Захлопывает дверь, перехватывает Люка за ворот футболки и резко тянет к себе. Их губы сталкиваются на полпути – вслепую, неровно, без малейшего намека на романтику. Люк отвечает сразу, жадно, будто ждал этого все утро – что, впрочем, так и было. Его пальцы впиваются в затылок Тома, вынуждая целовать его еще глубже. Том шагает вперед, вдавливая его в стену. – Скажи, – хрипло шепчет он, скользя губами по его щеке, по уху. – Этого ты хотел? Он подхватывает его за бедра, поднимает – легко, уверенно, как будто делал это тысячу раз. Люк тут же обвивает его ногами, цепляется за плечи, и Том вжимает его в стену всем телом, резкими, настойчивыми толчками. – Да, блять, Тооом, – протяжно выдыхает Люк, запрокидывая голову и ударяясь затылком о стену. Тома ведет от его податливости – так, что руки слабеют от желания, но он ни за что не отпустит его. Он держит его крепче, целует снова – так жадно, что позже, на мероприятии, им, возможно, придется объясняться из-за опухших губ. Он почти рычит, когда из Люка вырывается первый стон – громкий, без стыда, полный зова. И в этот момент все внутри Тома сжимается в одну безумную мысль: взять его. Здесь. Сейчас. Целиком. Он замирает на вдохе. Опускает Люка на пол – слишком быстро, тяжело, но иначе не может. Утыкается лбом в его плечо, тщетно пытаясь совладать с дрожью в руках. – У нас два часа, – выдыхает он. – Если я начну – я не остановлюсь. Люк все еще дышит тяжело, растрепанный, с чересчур широкими зрачками. Его пальцы медленно соскальзывают с плеч Тома, и он, едва касаясь, отталкивает его – не всерьез, скорее для вида – и, выдыхая сквозь смех, говорит: – Тогда пойдем в душ. Совместим приятное с полезным. Я воняю как барсук. Он одним движением стягивает футболку через голову, следом скидывает брюки прямо на пол – и исчезает в ванной, оставляя дверь приоткрытой, будто приглашая. Том остается стоять, прислонившись плечом к стене, старательно контролирует дыхание, пытается успокоить разогнавшийся ритм крови. Потому что Люк, этот вечный ускользающий ветер, раздувает любую искру внутри него до лесного пожара. Эта его проклятая суперспособность – быть рядом так, что рушатся все защитные стены, даже самые старые и крепкие. И Том закрывает глаза, когда в животе отзывается глухим пульсом желание разрешить, поддаться, позволить Люку разбивать его внутренние оковы. Он слышит, как за стеной включается вода, открывает глаза, и мысль, с которой он идет к двери, для него кристально ясна. "У меня есть что терять. Но я отдам ему все, что не боюсь потерять." В ванной уже тепло. Первая вуаль пара ласкает кожу, мягко прилипая к ней; верхний свет не горит, только бра вокруг зеркала. Свет дробится бликами по плитке, и все вокруг кажется кадром из фильма, слишком красивым, чтобы быть реальным. Люк стоит под душем, подставив лицо под струи. Вода скользит по широким плечам, по спине, по узкой талии. Русые волосы намокли, потемнели, и теперь вспыхивают постаревшим золотом. И он смотрит прямо на Тома – нагло, открыто, без капли стеснения. С тем самым вызывающим взглядом, от которого всегда перехватывает дыхание. Он проводит ладонью по животу, ниже – к напряженному члену, обхватывает его, скользит ладонью вверх-вниз и стонет негромко, немного наигранно. Его пальцы поднимаются выше, обводят соски, и он вздрагивает от собственного прикосновения. Улыбается, вскидывает бровь нахально: – Мне начинать без тебя? Слова обжигают. Том без колебаний скидывает одежду, подходит к душевой кабинке и захлопывает за собой стеклянную дверь, отрезая их от всего остального мира. Люк смотрит на него жадно, почти отчаянно – как будто не он дерзил весь день, а все это время ждал только этого момента. Его взгляд кричит: хочу тебя. Сейчас. Том больше не думает. Делает последний шаг, берет его лицо в ладони – аккуратно, будто держит в руках нечто бесценное – и целует. Люк отвечает сразу, вся бравада исчезает в этом поцелуе, сменяясь полной, безоговорочной покорностью. – Я так скучал, – шепчет он. – Я знаю, – отвечает Том, не в силах отпустить его губы. – Я тоже. Он целует его щеки, скулы, шею, чувствуя, как под языком бешено стучит пульс, целует чертову родинку на ключице – ту самую, что неосознанно выхватывает взглядом каждый раз на фотографиях. Люк выдыхает рвано, цепляется за его плечи, трется возбужденным членом о бедро. – Хочу тебя, пиздец как, – хрипит он и кивает на полку, где стоит отельный лосьон для тела. – Давай, Том, пожалуйста... – Нет, – говорит Том, сам удивляясь, насколько ровным остается его голос. – Мы не будем трахаться как подростки в душе. Люк закатывает глаза, откидывает голову назад, выдыхает сердито: – Да мне плевать, как! Я не видел тебя чертов месяц, просто возьми этот лосьон и... Том прекрасно знает, чем это закончится. Люк и терпение – две параллельные линии, которым не суждено пересечься. И пусть у него самого терпения достаточно на двоих, слушать этот возмущенный треп он не намерен. Поэтому он хватает Люка за плечи, разворачивает лицом к стене, не давая опомниться ни на секунду. Колено вклинивается между чужих бедер, заставляя того расставить ноги чуть шире. Люк повинуется, все еще ворча что-то под нос. Но пальцы его уже сжимаются в кулаки, лоб опускается на прохладную плитку, и вся его поза кричит о том, насколько сильно он этого хочет. Член Тома скользит между его бедер, задевая чувствительную кожу под промежностью, и Люк срывается в низкий, сдавленный стон. Том наклоняется ближе, касается губами его виска. – Мы займемся этим вечером, после конвенции, – шепчет он в покрасневшее ухо. – Так, как ты того достоин. Я буду готовить тебя очень, очень долго. А потом возьму медленно и так глубоко, что ты, наконец, заткнешься. Люк нетерпеливо подается назад, будто пытаясь спровоцировать его сделать это прямо сейчас. Том усмехается и добавляет: – Но если ты действительно настаиваешь... Он тянется к полке за бутылкой, чувствуя на себе голодный взгляд Люка. Немного неуклюже распределяет лосьон между между пальцами, а затем, без излишних церемоний, касается ягодиц и скользит одним внутрь. Люк ахает, выгибает спину, подставляясь доверчиво и беззастенчиво. – Да… блять, еще... Том сжимает его бедро, прижимается лбом к затылку. Люк такой узкий, отвыкший от прикосновений за долгое время. От бешеного желания перед глазами темнеет, хочется сорваться и взять то, что ему так настойчиво предлагают, но вместо этого он лишь продолжает размеренные движения – пальцами внутри, членом снаружи. – Ты сводишь меня с ума, – шепчет он в мокрые волосы. Вода падает на них мелкой воздушной пылью, разбивая свет на золотые всполохи, и ощущение, что они где-то очень далеко, действительно на краю света, накрывает своей нереальностью. Люк насаживается сильнее, рычит требовательно, и Том добавляет второй палец. Руке не очень удобно – но он не останавливается. Люк судорожно выдыхает, царапает ногтями плитку, едва удерживаясь на подгибающихся ногах: – Я хочу быть твоим. Всегда. Том стискивает зубы так сильно, что скулы сводит. Его пальцы скользят глубже, намеренно задевают простату, бедра двигаются резче, потому что слова Люка стирают последние остатки самообладания. – По-моему, – он прикусывает его ухо, и Люк высоко вскрикивает, – ты и так делаешь все, чтобы было видно, что я принадлежу тебе. Вторая рука находит член Люка и задает ритм – сильный, безжалостный, так, чтобы он больше не мог сдерживаться. Люк сводит бедра плотнее, усиливая невыносимую узость вокруг члена Тома, и говорит, пытаясь заставить собственный голос не дрожать: – Я знаю... ты даешь все, что можешь... но я все равно хочу большего... Эти слова пробирают Тома до самой сути, до мозга костей. Он вжимается бедрами в него, двигается в сбивающемся, рваном ритме, чувствует, как мышцы дрожат и сжимаются вокруг его пальцев – и в следующую секунду Люк кончает, срываясь в громкий, протяжный стон, выплескиваясь на плитку перед собой, едва не падая. Том осторожно освобождает пальцы, перехватывает его поперек груди, держит крепко, продолжает двигаться – еще несколько раз, прежде чем внутри все сжимается в ответ, выворачивая крюком. Он выдыхает его имя – коротко, с надрывом – и кончает тоже, позволяя себе разлиться по чужой коже. Они замирают. Том прижимается всем телом, пытаясь успокоить тяжелое дыхание и сердце, а потом разворачивает Люка к себе лицом. Наклоняется и касается его губ – нежно, успокаивающе. – Ты как? Люк просто кивает. Его глаза держат взгляд Тома крепко, как темная сталь, не отпуская. Том смотрит на него – на это уставшее, родное, невероятно красивое лицо – и знает, что ничего не скажет точнее, чем эти слова. Он произносит их тихо, почти теряясь в шорохе воды: – Я люблю тебя. И отдам тебе все, что смогу. Люк снова молчит. Просто прижимается лбом к его лбу, закрывает глаза – и в этом коротком движении, в этом бесконечно тихом жесте – абсолютное доверие. Том обнимает его крепче, целует в мокрые волосы и знает: они услышали друг друга правильно.