Hunting season

Феликс всегда боялся крови. Её вида, запаха. Вкуса. Даже нечаянно прокушенный язык или лопнувшая на морозе губа вызывали отвращение и желание сплюнуть накопившуюся во рту слюну, отдающую железом. Так же сильно он боялся только вампиров. До дрожи в пальцах, до встающих дыбом волос на затылке. Красивые, идеальные. Холодные. Все, у кого получалось выжить после встречи с ними и уйти, говорили одно и то же: перед вампирами невозможно устоять, их руки невозможно забыть, а голос — выкинуть из головы. Быстрым шагом идя по знакомым, но сейчас казавшимся чужими улицам, Феликс изо всех сил старался не думать об этом. Ну, или хотя бы не вспоминать сегодняшнее утро, когда Юнхо, стоя перед одноклассницами, демонстрировал два аккуратных прокола на своей шее. Совсем небольших, больше похожих на украшение, чем на настоящую рану. — Какая же бредятина… — Качая головой, Хан поднимает брови и, закатывая глаза, отмахивается от рассказов о сексуальной блондинке в миниюбке. — Я больше не могу это слушать, пошли отсюда! — Почему бредятина? — Разглядывая красивого темноволосого парня, театрально размахивающего руками перед глупо вздыхающими девушками, Феликс не особо улавливает нить диалога. Он вообще не слишком обращает внимание на окружающих. Привлекательные черты занимают куда больше. — Да потому что он себе дома, ножницами, сделал какие-то две царапины посреди шеи, а теперь строит из себя мученика! Вампиры так укусить не могут. — Дожидаясь, пока друг, заинтересовавшийся этой фразой, обернётся, Джисон вздыхает и поднимает верхнюю губу, на пару секунд демонстрируя обычную, человеческую челюсть. — Зубы — это кости, Феликс. Толстые и твёрдые. Даже наточи ты их себе, ты не сможешь прокусить кожу так же ювелирно, как у него. Это не тонкие иглы, это резцы, которые, вообще то, расширяются к основанию! Если бы это был настоящий вампир, у этого сказочника были бы две глубокие дыры на сонной артерии, анемия на пару дней и психологическая травма. А у него единственная проблема в отсутствии серого вещества в мозгу, но это не лечится. Дыша короткими, прерывистыми вдохами, Феликс останавливается посреди улицы, сжимая руки в кулаки. В голове с новой силой вспыхивают мысли о том, какого это, когда под чужими губами рвётся кожа, когда кровь быстрее струится по венам, вытекая из ран. Когда тело используют и бросают, не заботясь даже о том, чтобы перенести его в безлюдное место. Набирая побольше воздуха в грудь, он убирает пушистые светлые волосы за уши, пытаясь успокоиться. Пытаясь в очередной раз оправдать свой поступок. Юнхо всегда был откровенным придурком. Самовлюблённым, вечно ищущим способы утвердиться за счёт других. Не имеющим увлечений или хобби, если не считать увлечением клеить девушек из группы поддержки. Он ничего никогда не читал и на занятиях появлялся только чтобы посветить красивым лицом. Но Феликсу он нравился. И на выпускной Феликс хотел пойти именно с ним. Даже если не как парень, то просто как… друг? Знакомый? Главное — рядом, чтобы закрыть этот вопрос и уйти из школы с ещё одной крупной победой на счету. И шанс у него был — ещё неделю назад всё шло прекрасно. Они даже договорились встретиться в понедельник, чтобы выбрать, куда всем классом отправиться после бала. А потом… потом случился укус, и Юнхо мгновенно переключился на самых симпатичных девчонок, внезапно проявивших к нему внимание из-за «трагедии». За какие-то жалкие пару суток пропасть между ним и Феликсом увеличилась в геометрической прогрессии. — Ночью? Будто в кино. Всё такое… ну, другое. Ты на своей улице, но как бы и нет, потому что двери заперты, окна закрыты… и так тихо! Прикиньте, это как бы… как будто зомби-апокалипсис! А потом ты стоишь и уже думаешь, что никого нет, а они за твоей спиной, и потом… — Потрясающий словарный запас. — Подпирая голову рукой, Хан разглядывает потолок класса, пытаясь абстрагироваться от звонкого голоса, отвечающего на откровенно идиотские вопросы ещё более идиотскими ответами. — Выходи за него замуж, Ликс. Я тебе поставлю памятник, если ты сбережешь генофонд нашей страны и спасёшь человечество от его потомков. Получая заслуженный подзатыльник, Джисон смеётся, бесстыже привлекая излишнее внимание одноклассников, а Феликс почти сразу возвращается в свои мысли. Ночью никто из тех, кого он знал, на улицу не выходил. Родители, знакомые, друзья — никогда, ни разу. Даже на пару минут. Приподнимаясь на стуле от внезапно осенившей мысли, он предвкушающе прикусывает губу, украдкой бросая взгляд на предмет своего обожания. Скорее всего, Хан прав: Юнхо не кусали. Да и настоящих вампиров он вряд ли видел. Но для того, чтобы ему все поверили, оказалось достаточно выйти на улицу и запомнить, какого это, чтобы затем рассказывать свои ощущения доверчивым школьникам. На секунду Ли кажется, что он слышит тихий стон. Жалкий, едва заметный среди писка шуршащих в мусорных баках крыс. Выходить ночью не запрещают. Нет штрафов, выговоров. Но и расследований тоже нет. Каждый несет ответственность сам за себя. Медленно оборачиваясь в сторону аллеи, из которой снова доносится поскуливание, Феликс ощутимо дрожит, пытаясь заставить себя сдвинуться с места. Решение совершить самый глупый поступок в жизни он принял так же внезапно, как в голове сформировалось понимание — чтобы привлечь внимание главного спортсмена, ему снова нужен равный с ним статус. Мало быть самым симпатичным парнем школы, когда твоя цель — натурал, лицо которого на первых полосах всех местных газет. Нужно что-то весомое. В идеале — такое же, чтобы было о чём поговорить. — Останься на ночь. Пожалуйста. — Хан, не скрывая тревоги, снимает чужую куртку с вешалки, пытаясь убрать её подальше, вместо того, чтобы подать. — Твои родители же знают, что ты у меня! Никуда не денешься. — А если они пойдут искать меня? — Карие глаза, смотрящие сквозь светлые пряди, впервые наполнены такой решительностью, как сейчас. Даже грудная клетка вздымается как-то иначе. — Если решат, что я не дошёл, что мне нужна помощь? — У них, в отличии от тебя, мозг есть! Никто в здравом уме не полезет ночью, в это время, на улицу! — Замечая, что друг тянет руки к кожанке, Джисон отступает от друга на несколько шагов, прекрасно зная, что тот не пойдёт за ним по паркету в уличной обуви. — Чёрт, Феликс, что ты из себя строишь? Ты же слышал, что вампиры делают в сезон Охоты с малолетками вроде нас! Феликс хмурится. Грубо, озлобленно. Плечи ходят вверх-вниз, а маленькие руки в чёрных митенках сжимаются в кулаки, демонстрируя всю серьёзность намерений. Конечно, он в курсе. Но не могут же вампиры, как по команде, сходить с ума сразу после комендантского часа, верно? Наверняка есть хотя бы пятнадцать минут, чтобы успеть. — Отдай мне куртку, Хан. Или я уйду без неё. — Зачем ты это делаешь? Из-за Юнхо? — Раздражённо хлопая себя свободной рукой по лбу, самостоятельно доходя до ответа, Хан больше не сдерживает голос, переходящий на повышенный тон. — Чёрт, Ликс! Он же тупой, как пробка! И выдумал это всё, чтобы клеить девчонок перед балом! Ты же не… — Да это и так понятно, я тоже собираюсь выдумывать! Но для этого мне нужно побывать ночью на улице, хотя бы раз! — В ответ срываясь на крик, Феликс поджимает губы, резко вытягивая ладонь. Пытаясь за импульсивностью скрыть растущую нерешительность. — Пожалуйста. Юнхо был в городе в это время. Он сразу поймёт, что я вру, если я не проведу там хотя бы эти пятнадцать минут, пока иду до дома. — Ты идиот. — Вручая куртку в напряжённую руку, Хан хмурится и отворачивается в сторону окна, за которым сгущается тьма. — Нас только вчера фотографировали на выпускной альбом. Я хочу видеть это фото рядом со своим, а не на стенах переулков с подписью «пропал человек». — Всё будет хорошо. — Переводя глаза туда же, куда и друг, подросток вздрагивает, осознавая, что комендантский час уже наступил. Ощущая, как уверенность в собственном плане медленно перерастает в панику. Он собирался задержаться лишь на пару минут от положенного времени и прийти домой практически вовремя. Теперь же, со всеми спорами в коридоре, он опаздывал на десять. Едва контролируя сбившееся дыхание, Феликс тянет пальцы к губам, пытаясь не издавать звуков. В аллее света меньше, чем на площади — лица трепыхающегося парня, прижатого к земле крупным телом, не рассмотреть. Но то, как тот упирается пятками в землю, как дёргается от каждого движения сидящего на нём мужчины, как мычит в зажимающую его рот ладонь — видно. Видно, с каким голодом вампир впивается в него, как напрягаются вены на руках и как ходит кадык при каждом глотке. Как кожаный ремешок на его плече натягивается, вот-вот норовя лопнуть, а чёрные, как смоль, волосы расходятся под чужими пальцами, когда разомлевшая жертва вдруг стонет громче и двигает бёдрами, пытаясь сильнее вжаться в своего убийцу. Пытаясь потереться об него. Испуганно отшатываясь, Ли изо всех сил сжимает указательный палец зубами, сдерживая судорожных вскрик. Сезон Охоты — не выдумка учителей, вечно устраивающих панику на пустом месте, не глупая шутка одноклассников и не паранойя родителей. Сезон Охоты, когда вампиры превращают людей в послушные игрушки, существует. Прикрывая глаза, наполняющиеся слезами, подросток судорожно пытается выровнять дыхание. Выходит плохо — помимо звуков, от которых кружится голова, он чувствует запах. Металлический, оседающий на языке и в носу… спутать с любым другим невозможно. Так пахнет кровь. — Какая прелесть. — Мягкий голос разносится за спиной, мгновенно привлекая внимание и Феликса, и занятого до этого другого вампира, поднимающего голову на звук. Уйти от одного шанс есть. Уйти от двух — невозможно. Изо всех сил сдерживая пальцами дрожащую от слёз, скатывающихся по щекам, челюсть, Феликс разлепляет промокшие ресницы, чувствуя на себе изучающий взгляд с обеих сторон. — Кто же отпустил такое чудо в столь опасное время? — От приятного тембра по спине бегут мурашки, пробираясь под кожу. — Неужели мама с папой не учили тебя, что по ночам лучше сидеть дома? Вампиры — идеальные существа. Красивые, изящные, с голосами как у сирен и телами как с обложек тех журналов, что обычно хранятся в коробке под кроватью. Медленно смахивая слёзы пальцами, стараясь не делать лишних движений, подросток до боли сжимает зубы, пытаясь выбросить эту мысль из головы. Словно услышав его мысли, вампир, сидящий напротив, выпрямляется, демонстрируя идеальную осанку. Смотрит ему прямо в глаза, давит усмешку и прижимает едва живого парня, трепещущего рядом, к земле. Сжимая его шею ровно в том месте, где на сонной артерии две крупные, неровные раны. А Феликс, наблюдая за этим, едва может дышать: мужчина красив настолько, что от его напряжённых мышц, тёмных глаз и опасного, почти животного, оскала, тут же становится жарко. — Так очаровательно прикрываешь ротик, чтобы не шуметь… думаешь, этого достаточно? Судя по тому, как голос сзади становится громче, к нему подходят ближе, сокращая и без того ничтожную дистанцию. Узнать наверняка невозможно — тот вампир, что напротив, одним лишь взглядом даёт понять, что шевелиться — плохая идея. Он не просто отвлёкся от жертвы. Он сторожит. — Я слышу не только твоё дыхание. Я слышу, как ты напуган. Слышу, как твоя кровь ускоряется от каждого моего слова… Прижимаясь к подростку со спины, обладатель нежного голоса зарывается носом в его волосы, укладывая руки на впалый живот. Притягивает, вжимает в себя его тело, от страха даже не сопротивляющееся. — Не волнуйся… посмотри, как хорошо тому парню. Как он просит, чтобы ему вернули клыки на шею. Как стонет, как нуждается. Умоляет, чтобы ему позволили кончить хотя бы от одного ощущения, что его телом пользуются… Сильнее стискивая всё так же зажатый между резцами палец, Феликс жмурится, изо всех сил стараясь успокоиться. Ему ведь всего семнадцать. Сделать хоть что-то двум взрослым вампирам он не сможет. — Тебе понравился Чан, верно? Он красиво убивает… Руки, блуждающие по его телу, забираются под майку, оглаживают кожу и нагло мнут самые доступные участки, распаляя и успокаивая одновременно. А затем, сжав талию, тянут назад, чтобы дать почувствовать заметное даже через ткань возбуждение и медленные, навязчивые толчки. — Такой послушный котёнок… так смело принимаешь всё, что тебе дают. Касаясь губами пульсирующей вены на шее, вампир за спиной сжимает пальцы сильнее, вдавливая мальчика в себя, когда ощутимее толкается бёдрами. Усиливая напор, упираясь возбуждением прямо между обтянутых джинсами ягодиц. — Уверен, если дать тебе член, ты будешь так хорошо брать его… пока не начнешь давиться и кашлять, захлёбываясь спермой, пытаясь проглотить каждую каплю. Внезапное осознание происходящего бьёт Феликса поддых, вышибая воздух из лёгких вместе с тихим, напуганным стоном. Перед вампирами невозможно устоять, их руки невозможно забыть, а голос — выкинуть из головы. Задыхаясь, пытаясь собраться с силами, он сжимает губы в тонкую линию, ощущая покачивающиеся движения, так сладко сочетающиеся с поглаживаниями на животе. Он понимает, почему не пытается вырваться, почему не чувствует того страха, что был раньше. Понимает, что его убаюкивают, что контролируют, превращая в марионетку. Но, вопреки здравому смыслу, уходить не хочет. Хочет прижаться плотнее, запрокинуть голову, открывая доступ к горлу… Хочет сдаться. Нежно вздыхая от того, как ладони перемещаются выше, как обхватывают, сдавливают рёбра, сжимая тело в тиски, он едва удерживается на подгибающихся коленях. Ему безумно нравится. Нравится чувствовать себя таким крохотным, нравится, как незнакомец совершенно бесстыже трётся о него, используя на глазах у другого мужчины. А когда тот кладёт голову на его плечо и медленно ведёт губами по переплетению вен на шее, прямо до чувствительного уха, стоять становится невыносимо. — Ты такой хрупкий в моих руках, такой милый… чтобы обхватить тебя, как сейчас, мне хватает и одной ладони. — Не позволяя свалиться вниз, продолжая удерживать подростка прижатым к себе, вампир прикусывает мочку, играя языком с небольшой серёжкой. Оттягивая её зубами, цепляя пока ещё убранными клыками. — Посмотри на себя. Так нуждаешься во мне… Резкий стон со стороны аллеи притягивает ставший мутным взгляд Феликса. Чан снова опускается к лежащему под ним парню, скулящему, жалко тянущемуся к рельефному телу. Убирает руку с шеи, побелевшей под его пальцами, и позволяет судорожному, как после долгого пребывания под водой, вздоху рассыпаться в воздухе. А затем наклоняется, мажет языком по подсохшей крови и грубо сжимает челюсти на тонкой коже. В эту же секунду со спины ощущается резкий толчок, настолько сильный и плотный, от вжимающих в чужое тело рук, что Феликс вздыхает, удивляясь, как незнакомо звучит его собственный, низкий голос. Жалобно. Просяще. В точности как и у едва живого парня, лежащего на земле. — Вот так, поскули для меня… — Повторяя агрессивное движение бёдрами, вампир, стоящий сзади, усмехается, упираясь лбом в светлый затылок. — Посмотри, что с тобой происходит даже от трения сквозь одежду. Представь, каково будет, когда я загоню в тебя член… он окажется так глубоко, что ты сможешь прощупать его своими маленькими пальчиками. Новый стон непроизвольно срывается с губ, а толчки набирают темп. Становятся грубее, жёстче — едва удерживая корпус, укладываясь спиной на крепкую грудь, подросток сам поддаётся каждому, притираясь к холодному телу. Это похоже на обычную прелюдию, но ощущается… не так. Мысли тонут в тумане, а от каждого движения пробирает дрожь. — Такая умница… — Прижимаясь плотнее губами к шее, парень с усмешкой наблюдает за сменой эмоций на очаровательном лице, за сведёнными к переносице бровями и кукольными губками, распахивающимися на особенно ощутимых движениях. — А теперь, давай перейдём к сладкому, хорошо? Медленно опуская руки ниже, проскальзывая под плотно сидящие джинсы, вампир касается языком вздрагивающей в такт сердцу артерии и негромко стонет сам, когда горячее, разомлевшее тело отзывается на попытку проникнуть под резинку белья, к сжатому кольцу мышц. Ему нравится, как этот ангел поддаётся, как сам пытается потереться о член и как низко мычит, как посматривает на него боковым зрением, пытаясь рассмотреть, уловить хотя бы общие черты того, кому собирается отдаться. — Послушный… так хочется попробовать, что такое настоящий секс, а? Феликс снова низко скулит, ощущая поцелуи на шее после каждого слова. Уже почти не разбирая значений, он кивает, соглашаясь со всем. — Ты… Обрываясь на середине фразы, вампир резко набирает в грудь воздух, чувствуя, как в тщательно выстроенную атмосферу врывается кто-то ещё. И ему хватает мгновения, чтобы предугадать, что произойдёт. Грубо прижимая подростка к себе, он без особого труда успевает и увернуться от небольшой стеклянной бутылки, летящей прямо в него, и закрыть собой млеющее в руках тело от осколков. Найти, откуда был брошен предмет, не сложно — вскидывая голову одновременно с Чаном, среагировавшим на звук, он скалится, встречаясь глазами с испуганной, но решительной девушкой в окне многоэтажного дома. — Феликс! — Голос, срывающийся, истеричный, разносится по переулкам, вынуждая отреагировать даже совершенно не соображающего подростка. — Феликс, уходи! Мутный взгляд немного проясняется, мозг улавливает смену настроения. Голос Феликс знает… слышал раньше. — Беги, Феликс, пожалуйста! Паника, сквозящая в высоком крике, раздражает, выбивает обоих вампиров из колеи, а Феликса — из транса. Подобные поступки не просто редкость, это «за гранью». Все знают, что попытаться отобрать у клана то, что попало к ним в руки — подписать себе смертный приговор. Особенно в сезон Охоты. В период гона. Но Союн пытается, несмотря на последствия. И Феликс реагирует. Напрягается в крепких руках, ведёт головой, пытаясь снять наваждение. Просыпается. Выбираясь из чужих объятий, он судорожно хватает губами воздух, надеясь остановить головокружение. Отходит на несколько шагов, слыша новый звон бьющейся в нескольких метрах от них посуды. И тихо, почти неслышно, скулит, пытаясь уложить в голове всё, что с ним происходит. — Хёнджин! — Чан, поднимаясь на ноги, рявкает громко и раскатисто, привлекая внимание младшего вампира. Не сводя взгляда с напуганной девушки, изо всех сил пытающейся закрыть створки неподдающегося окна. — Иди, живо! Я займусь. Хёнджин. Имя набатом гремит в голове, цепляясь за остатки сознания. Отзываясь призрачными касаниями, горячим шёпотом и остывающей слюной на коже. Проводя по ней пальцами, смазывая ощущение чужой ласки, Феликс оборачивается, проверяя, свободен ли путь в сторону переулков, и уже почти бросается в тень… но в последнюю секунду решает взглянуть на обладателя нежного голоса, что прижимал его к себе ещё минуту назад. И это становится его самой большой ошибкой. Хёнджин выглядит потрясающе. Высокий, подтянутый, с длинными тёмными волосами, переходящими в пряди у лица. С лёгким макияжем, карими глазами, блестящими в свете фонарей, плавными движениями… С ухмылкой, растягивающейся на скульптурном лице, и клыками, выглядывающими из-под верхней губы. До этого Феликс не имел выбора. Теперь он может, но не хочет уходить. — Далеко собрался? — Делая шаг вперёд, вампир играет с ним, позволяя поверить, что всё под контролем. Создавая иллюзию выбора. — Думаешь, справишься со мной, Феликс? Внутренне плавясь от того, как собственное имя звучит из чужих уст, подросток заламывает брови и, пытаясь не оступиться на мостовой, отходит назад, спиной продвигаясь ближе к переулку. Неохотно и слишком медленно, чтобы это выглядело как отказ. Хёнджин понимает без слов. Скалится, и уже даже открывает рот, чтобы продолжить эту игру, как звук ломающейся оконной рамы и высокий женский крик обрывают мысль, вынуждая обернуться. Наблюдая за сменой эмоций на невероятно красивом профиле, Феликс видит в этой заминке единственную возможность сбежать. Шанс вернуться к родителям, снова увидеть Хана и даже прожить нормальную жизнь после всего этого. Поэтому, не думая больше ни секунды, кидается вниз по ступеням, в перепутье из узких, практически неосвещённых переулков между домами, надеясь, что так вампир потеряет его след. В конце концов, запахов, а в особенности — концентрированных, здесь больше, чем где-либо ещё. А вот окон, в отличии от обычных улиц, единицы, да и те наглухо забиты досками. Зато вероятности оказаться в тупике или оступиться — предостаточно. Врезаясь в так неудачно поставленный мусорный бак, теряя скорость и создавая шум, подросток уже знает, чем всё кончится. Не то что бы он изначально верил, что сможет оторваться, но теперь… — Смело. Снова его голос. Игривый, возбуждённый всей этой погоней, не успевшей наскучить. По итогам которой его жертва, потеряв равновесие из-за предмета на пути, оказалась на земле. Со стёртыми ладонями и коленями, порванными о мостовую. — Не нужно… Пожалуйста. — Низкий голос, загнанный, звучащий непривычно глубоко из-за сбитого дыхания, оказывает обратный словам эффект. Наблюдая за тем, как зрачок затапливает тёмную радужку, как плавно склоняется на бок голова и как удлиняются клыки в ответ на его кровь, Феликс поджимает губы и снова сводит брови, из последних сил пытаясь достучаться до застывшего в нескольких метрах от него вампира. — I need to go home. От испуга переходя на родной язык, он забивает последний гвоздь в крышку своего гроба. Хёнджин окончательно теряет контроль. Преодолевая оставшееся расстояние, одним движением вздёргивая уже не сопротивляющееся тело на ноги, он тяжело дышит, бегло рассматривая совершенно не подходящие голосу, девичьи черты. Вздёрнутый нос, веснушки, рассыпанные по скулам и щекам. Сухие, приоткрытые от волнения, губы, и большие глаза, несвойственные их национальности. — Такой красивый… — Наклоняясь ближе, проговаривая каждое слово в распахнутый рот, вампир ещё больше склоняет голову, сокращая последнее расстояние между ними. Настолько, что двигает губами по губам напротив, не получая сопротивления, но и не превращая это действие, интимное, совершенно несвойственное двум незнакомым людям, в поцелуй. — Хочу послушать, как ты будешь звучать, когда кричишь моё имя. Чувствуя порыв поддаться, отозваться на каждую пошлость, Феликс прикрывает глаза, касаясь ресницами замершего около него лица, и несдержанно, с тихим стоном, выдыхает, оставляя этот звук таять в тишине улицы. Искусно провоцируя, оставаясь в позиции жертвы, при этом получая именно то, что хочется. Тут же ощущая, как крепкие бёдра сталкиваются с его, а давно вставший член притирается к недвусмысленной выпуклости в джинсах. — Ты так пахнешь… — Прихватывая оголёнными клыками нежную кожу на губах, не прокусывая и не позволяя той лопнуть, Хёнджин усмехается, когда в ответ на эти слова подросток ёрзает, создавая трение между их телами. — Я буду трахать тебя, пока ты не забудешь, как тебя зовут, пока не отключишься в моих руках, не дашь заполнить своей спермой. Пока я не буду уверен, что ты запомнил, кому принадлежишь. Не слишком придавая значение словам, млея от грязных обещаний, Феликс сам тянется ближе. Сам ранится о клыки, издавая новый, ещё более невинный, вздох, когда ободок радужки напротив становится ярко-красным, а вся эта затянувшаяся прелюдия заканчивается. Снова припадая к губам напротив, на этот раз — полностью, не позволяя отстранится, Хёнджин целуется… голодно. Стискивая пальцами хрупкую талию, вдавливая всем корпусом в стену, проталкивая язык между гладкими зубами. Трахая кукольный рот, доверчиво приоткрытый от переизбытка ощущений, посасывая прокушенную губу. Вытягивая тонкую струйку крови, смешивая её с собственной слюной и грязно вталкивая обратно. Так, чтобы причмокивающие звуки невозможно было заглушить, чтобы приглушённое мычание мог верно истолковать любой, кто в такой час осмелится открыть окно или забрести на улицу. — Такие, как ты, должны сидеть дома. А если бы ты попался не мне, м? — Нехотя отрываясь от мягких губ, раздвигая дрожащие ножки коленом, руками перехватывая запястья, он всем телом вдалбливает хрупкую фигуру подростка в каменную кладку, не снимая брюк ни с себя, ни с него. Быстро, жёстко двигая бёдрами, упиваясь низким поскуливанием, оседающим горячим воздухом на губах, и единичными попытками сопротивляться, отзывающимися тяжестью в паху. — Позволил бы себе так же извиваться, жадно выпрашивая член? Нет. В самом начале, с первым касанием к коже, у него отняли контроль над разумом. Забрали страх, превратили в глупую куклу, в марионетку, готовую отдаться на глазах у другого мужчины. Заставили, одурманили. Как в изнасилованиях под наркотиками. Но когда Союн своим криком позволила ему снять с себя морок и выбраться, он начал делать выбор сам. Сам рассматривал вампира долгим, изучающим взглядом, вместо того, чтобы сбежать, сам выбрал самую опасную дорогу, в глубине души прекрасно зная, чем всё кончится… — Я… я не знаю… — Запрокидывая голову, поддаваясь всем беспощадным движениям, Феликс хмурится, смутно осознавая, что снова говорит на своём. Мысли путаются, а на ум ничего в оправдание не идёт — он правда не знает, зачем позволил этому происходить, почему не пытается сопротивляться. И от чего ему так сильно это нравится. — Please… Хёнджин снова скалится уголком губ, слушая низкие, басистые звуки — он в ответе не нуждается, и не особо в него вслушивается. В конце концов, когда всё закончится, они уже никогда не увидятся. — Сладкий… За крупной спиной, за руками с накаченными мышцами, Феликса почти не видно. Только светлая макушка и маленькие пальчики в кожаных митенках, цепляющиеся за крепкие плечи, выдают, что происходит. Втягивая между зубов выпяченную нижнюю губу, с громким, пошлым звуком собирая новые капли крови, вампир ещё сильнее стискивает юношеские бёдра, до судорожного вскрика, до синяков по количеству пальцев. И тут же впечатывается в шею, ловя клыками пульс, играя уже не с парнем. С собой. — Покажи мне, чего ты хочешь, побудь умницей. На каждом слове острые клыки слегка царапают шёлковую кожу, но он держит себя в руках, несмотря на металлический запах, на растекающийся по языку излюбленный вкус. В сезон Охоты «еда» на втором месте. Чувствуя, как дрожащие ладони скромно оглаживают его пресс, холодный, гладкий, Хёнджин хмыкает, опуская взгляд вниз, носом продолжая утыкаться в пульсирующую артерию. Из-за того, что между ними нет ни сантиметра, пробраться под резинку белья у мальчишки никак не выходит, но он старается. Тяжело дышит, срываясь на скулёж каждый раз, как от очередного втрахивающего в стену толчка руки соскальзывают. Мычит, едва ощущает, что губы на шее оставляют наливающийся фиолетовым засос. Вскрикивает, когда Хёнджин со смешком стискивает его ягодицы, когда рывком спускает с него джинсы вместе с бельём, отбрасывая ненужную ткань в сторону. Впечатывает в себя, ускоряя движения, быстрее, безжалостнее потираясь о него текущим в брюках членом. Раздражает обнажённую кожу грубой тканью, пока одной рукой отодвигает в сторону нежную ягодицу, второй — наконец касается сжатого колечка мышц. Без всякого сопротивления входя на несколько фаланг. — Я сразу понял, что ты не такой невинный, каким хочешь казаться. Но не думал, что настолько. — Не дожидаясь подтверждения догадки, проталкивая внутрь два пальца, он снова негромко смеётся, растирая по расслабленным стенкам нагретую телом смазку. Ощущая, как парень плавится в его руках, как упирается лбом в плечо, прикусывая подвернувшуюся ткань его тёмной футболки, мгновенно намокающей от слюны. — Как часто ты растягивал себя, представляя, что тебя грубо отымеют, что воспользуются, словно симпатичной девочкой по вызову? Часто. Постоянно. Сильнее стискивая влажную ткань во рту, Феликс сводит брови к переносице и едва не кончает без рук, ощущая, как третий палец присоединяется к двум другим, а движения становятся ритмичнее, подстраиваясь под толчки спереди, превращая тихие стоны в дрожащее мычание, тянущееся глубоким, низким голосом, сводящим Хёнджина с ума. От Феликса кружится голова. Его очаровательные, наивные черты, поддёрнутые похотью, его яркие веснушки, в свете фонарных столбов вызывающие желание собрать их языком… Продолжая мелкими, резкими фрикциями растрахивать узкое отверстие, игнорируя затекающее от неудобной позы запястье, вампир наблюдает за закатывающимися глазами и томными вздохами. За реакцией — чем быстрее, тем громче, откровеннее звучит очаровательная кукла в его руках. — Ненасытная дрянь. — Продолжая вжиматься в хрупкую фигуру, перенося ладонь с ягодицы на шею, ощущая под подушечками пальцев бешеный пульс, Хёнджин сам приоткрывает губы, опаляя дыханием исцарапанную клыками кожу. — Весь вечер только и делаешь, что выпрашиваешь, чтобы тебя нагнули. В сезон Охоты желание обладать переходит все границы, превращается в навязчивую идею, в инстинкт. И чем красивее, чем податливее попавшаяся в это время жертва, тем приятнее стискивать её в объятиях, трахать, пока та не отключится. Пока не умрёт. Другого исхода нет, он всегда один и тот же. Но в этот раз что-то внутри упрямо сопротивляется этой мысли. Феликс ощущается слишком… настоящим. Не способом насытиться и притупить гон. Убирая руки, выходя пальцами из распластанного по стене ангела, Хёнджин наконец расстёгивает ширинку, вынимая порозовевший от постоянного трения член из белья. Шипит сквозь сжатые зубы, несколько раз проводя по нему кулаком, размазывает естественную смазку по всей длине. Приоткрывает головку, поблёскивающую в свете фонарей, и касается ей выпирающей тазовой кости, оставляя прозрачные, белёсые мазки. Считывает, как, наблюдая за этим, подросток вздрагивает и жалобно скулит, запрокидывая голову. — Нравится? — Медленно надрачивая себе, вампир шепчет, проводя по подставленной шее языком, принимаясь мокро вылизывать цветные отметины. Каждый раз напрягая язык, когда тот находит бьющуюся вену. Феликс красиво изгибается, ощущая, что свободная ладонь парня возвращается на его тело, гладит мышцы на груди, проходится по соскам сквозь неснятую рубашку. А когда проворные пальцы опускаются ниже, когда вцепляются в переднюю часть его бедра, оставляя наливающиеся болью синяки и там, он мычит, сжимая губы и сводя брови к веснушчатой переносице. — Хочу, чтобы ты запомнил меня. — Удобнее перехватывая длинную ногу под коленом, закидывая её на руку, на согнутый локоть, Хёнджин делает позу ещё более пошлой, открывая подростка для себя. — Чтобы знал, что мой, и принадлежишь только мне. В самом начале он не особо выбирал — взял под контроль первого, кого встретил. Но стоило увидеть нежные черты лица, почувствовать шёлковую кожу под пальцами, уловить запах, терпкий и свежий… Убить такое чудо кажется кощунством, растратой прекрасного. Но и оставить в живых нельзя — на кону анонимность всего клана и собственная безопасность. Тем более, что сохранить жизнь не значит привязать к себе, не значит, что ангел останется даже где-то неподалёку. Он уйдёт, а затем, когда поймёт, что случилось, скорее всего сменит адрес, заведёт семью, детей… и никогда больше не выйдет из дома после комендантского часа. Ревностные мысли лезут и лезут в голову, вызывают злость, транслируемую на ни в чём неповинного ангела с растрёпанными светлыми волосами. Снова вжимая его в стену, вампир даёт ощутить, как прохладная кожа касается разгорячённого тела, как уже ставшие привычными толчки становятся ещё более жёсткими. До этого Хёнджин просто тёрся о него. Теперь, перехватывая выше поднятую ногу, всё так же, не входя, он его трахает. Рыча в приоткрытые губы, протаскивая спиной по жёсткой каменной кладке, цепляя ей выступающие камни. — Please… мне так хочется… — Всхлипывая на последних словах, теряясь, когда прохладная ладонь сжимает члены вместе, подросток стискивает пальцами широкие плечи, прячущие его от остального мира. — Ах, боже, очень! Всё очевидно. И то, о чём он, и то, что ему это дадут. В последний раз впечатывая парня в стену бёдрами, Хёнджин переносит руку на второе бедро, быстрым шлепком показывая, что нужно поднять и его, чтобы обхватить за талию. Феликс слушается, и почти до слёз жмурится, когда длинный, слегка изогнутый член, упирается в снова сжавшееся колечко мышц. Ему так сильно нравится всё, что происходит, что попытки голоса разума пробиться сквозь лёгкое марево фактически тщетны. Он всегда мечтал о принце на белом коне, о вечной любви, красивой, как в сказке. Представлял нежную, трогательную свадьбу в разных уголках Земли, пытаясь определиться, где лучше. Обещал Хану, что тот будет шафером и маме, что в кармашке его костюма обязательно будет вышитый ей платочек. Сейчас, ощущая, как приспущенные брюки парня царапают кожу расстёгнутой молнией, как твёрдая плоть касается ягодиц, а клыки снова оказываются на шее, он совершенно обо всех своих «розовых» мечтах не вспоминает. Ему слишком хорошо здесь. — Будет не больно. — Перехватывая тело одной рукой, придерживая, чтобы ослабшая фигура не оказалась на полу, другой Хёнджин снова погружается пальцами внутрь хрупкого тела, доставая немного смазки. Распределяя её по сжавшейся дырочке, по головке, утыкающейся в неё. — Ты же так хорошо подготовился для кого-то, что мне даже не пришлось ничего делать. — Нет, я… я не… ни для кого… — Феликс не может сказать, почему оправдывается, но от того, как губы, прижатые к его шее, растягиваются в ухмылке, у него кружится голова. — Я только сам… с собой. Это льстит. Проталкивая по вытекающей смазке напряжённый член, раздвигая им сжатое кольцо мышц, вампир влажно касается губами артерии, всасывает кожу вокруг, прокатывает её по языку. На этот раз уже достаточно наигравшись, чтобы больше не тянуть. — Неужели? — Без труда удерживая подростка на весу, он на пробу двигает бёдрами, растрахивая сжимающееся отверстие. Входя только на половину, так, чтобы остатки лубриканта легче распределились по длине. — Ты же весь такой маленький… тебе хватило собственных аккуратных пальчиков? И что же ты представлял, когда занимался подобным? Готов поспорить, мечтал, как тебя, словно ненасытную шлюху, будут драть в твою тугую дырку, чтобы заполнить спермой. Феликс едва может дышать. Накалившаяся до предела кожа горит огнём, а член, влажный, текущий от переизбытка ощущений, прижимается к животу, оставляя капли предэякулята. Он не врал — даже его первые поцелуи с одноклассником на парковке были, скорее, дружескими, чем интимными. Поэтому сейчас, когда твёрдая плоть раздвигает податливые стенки, когда длинные пальцы разводят в стороны колечко мышц, облегчая проникновение, он рассыпается на части от новых ощущений. Хорошо так, что плохо. Снова зажимая губами чужую футболку, чуть выше оставленного от слюны пятна, остывшего на уличном воздухе, он скулит, когда парень набирает темп, начиная входить глубже и быстрее. Когда удобнее перехватывает, вжимая в себя так, что между ними не остаётся пространства, когда головка наконец попадает по простате, вызывая неконтролируемую дрожь во всём теле, передающуюся и в голос. — Oh, harder… harder, please… — Глубокий, низкий голос срывается на каждом слове — быстро набранный нечеловеческий темп не даёт сформулировать фразу до конца. — I… I can't… Найдя нужную точку, вампир больше не нежничает. Долбит в одно и то же место, с каждым остервенелым толчком снова и снова возя подростка по каменной кладке, не заботясь о звуках и криках. — Громче. Пусть слушают, как ты стонешь, выпрашивая, чтобы тебя взяли прямо на улице, у грязной стены, как дешёвую блядь. Пусть знают, что именно с тобой случилось, и почему их драгоценный Феликс не вернётся домой. Оголяя клыки, Хёнджин на секунду выходит из парня. Мажет разгорячённой плотью по кольцу мышц, помечая мутными каплями, и слитным, глубоким движением входит обратно. Так, что лобок ударяется о нежные ягодицы, порозовевшие из-за молнии на неснятых с него брюках, а с кукольных губ срывается звонкий, несвойственный голосу, крик, разлетающийся по переулку. Самая вкусная кровь — сейчас. Разогнанная бешено стучащим сердцем и выпущенным адреналином. Феликс смутно понимает, что происходит. Ритм сменяется на более чувственный — каждое движение бёдер теперь плавное, вынимающее душу. Хватая воздух сухими губами, слегка дёргаясь на каждом толчке, бьющим прицельно в самое нужное место, он изо всех сил ищет опору, пытаясь зацепиться руками хоть за что-нибудь. Одной стискивая ткань кожаной куртки на широкой спине парня, вжавшегося в него так, что сложно дышать, второй — перебирая влажные пряди на его голове. А потом чувствуется боль. Острая и колючая. Вцепляясь в тёмные волосы сильнее, интуитивно пытаясь оттянуть вампира от себя, он делает только хуже — Хёнджин глубже вводит клыки, делая первый глоток. Всё примерно так, как описывал Хан. Острые зубы, расширяясь к основанию, с каждой секундой доставляют всё больше дискомфорта, а о чистоте и «красоте», которой хвастался Юнхо, не идёт и речи — кровь бьёт из пробитой артерии, несмотря на сомкнутую челюсть. Держать во рту такое количество не может даже вампир, хотя Хёнджин пытается. Мажет пухлыми губами по коже, зализывает струйки языком и, не вынимая клыков, глотает, быстро, упиваясь железным привкусом на языке. У подростка под ним солёная, совершенно обыкновенная, кровь, но почему-то от удовольствия всё равно мутнеет взгляд и прикрываются веки. Шаря рукам по слабеющему телу, вдавливая его в стену, чтобы выбить из лёгких кислород, он голодно жмётся к ране, громко, звучно дыша на каждом глотке и почти неосознанно рыча от удовольствия. — Я… пожалуйста… — Опрокидывая голову, непроизвольно подставляясь ещё больше, Феликс в излюбленном жесте сводит брови домиком и снова скулит на одной ноте, когда к ставшим тягуче медленными толчкам добавляется рука под его головкой. Хёнджин думает о нём даже сейчас. Придерживает за бедро, продолжая двигаться внутри, надрачивает крепко стоящий член, помогая прийти к разрядке. И наслаждается сам, чувствуя, как влажные стенки расходятся под его напором, а крохотные ручки всё так же тянут за пряди у корней, пытаясь справиться с эмоциями. — I can't take it anymore… Please… всего так много… — Громкие, влажные звуки, с которыми вампир упивается его кровью, вызывают желание стечь по стенке и завыть, но вместо этого Феликс кусает губы и сам поддаётся чересчур медленным движениям. Из последних сил, оставшихся в стремительно немеющем теле, насаживаясь на член. Хёнджин понимает. С усилием отрываясь от кровоточащего укуса, находит окровавленными губами губы светловолосого ангела, и тут же втягивает его в поцелуй. Грубый, резкий — проталкивая язык внутрь, с упоением мешая кровь с чужой слюной, он снова набирает темп, принимаясь долбить распухшую простату, отвлекаясь только на быструю дрочку. — Я не отпущу тебя… ты пойдёшь с нами… — Он задыхается, впервые в жизни испытывая такое удовольствие от простого секса в переулке. От секса в принципе. — Ты понравился Чану, понравился мне… мы тебя заберём, но я не дам тебя убить. Кровь, разогнанная по венам, продолжает течь из раны. Бежит по телу подростка, к белой майке, к цепочкам на груди. Капает на новенькие, купленные на первые заработанные деньги, кеды. Ощущается на коже холодными, скользкими струйками и стойким железным привкусом во рту. Феликс всегда боялся крови. Её вида, запаха. Вкуса. Но сейчас, когда крепкий член продолжает растрахивать поддающиеся мышцы, когда длинные пальцы водят по уретре, пытаясь довести до края, а мягкие губы возвращаются на рану, сцеловывая, слизывая бордовые подтёки, ему не страшно. Он понимает. Знает, чем это кончится. Он сам выбрал такую участь. — Ах, прошу тебя! I want you to cum inside me so bad… — Стискивая зубы, не в силах больше терпеть давления на чувствительную точку внутри, он почти плачет от удовольствия, которое никак не находит выход. — Я… я хотел бы быть… твоим… Ничего хуже, чем это, он сказать не мог. Срывая все барьеры, сходя с ума от подобного откровения, Хёнджин одновременно сжимает и небольшой, текущий от желания кончить, член в руке, и собственную челюсть на хрупкой шее, стараясь попадать по старым ранам, не нанося новых. От того, как боль смешивается с удовольствием, как сладко каждый толчок бёдрами отдаётся в нежное нутро, Феликс кончает. Дрожит, порнографично распахивая губы, и стонет, беззвучно, на выходе, запрокидывая голову и напрягая всё тело. Стискивая чужой член в себе так сильно, что Хёнджин сам едва ли сдерживает себя. Он не закончил. Ещё нет. Дав небольшую передышку, позволив частично прийти в себя, вампир наращивает темп, принимаясь жадно толкаться в расслабленное тело, упиваясь жалкими попытками это прекратить. — Я так устал, пожалуйста… — Прикрывая веки, подросток быстро сдаётся и расслабляется в удерживающих его руках, полностью заваливаясь на парня. Конечности слабеют так стремительно, что даже сжать пальцы в кулак теперь кажется невозможным. — Хёнджин… Собственное имя, сказанное низким шёпотом, доводит вампира до края. В последний раз впечатываясь пахом в ягодицы, вталкивая член до предела, он кончает с тихим рычанием в побелевшую шею, наполняя тело мальчика мутной спермой. Несколько долгих, тяжёлых секунд, он не может пошевелиться. Сжимает пальцами хрупкую талию, оставляя поверх предыдущих синяков новые, и по инерции ведёт бёдрами, медленно втрахивая вытекающую сперму обратно в раскрытую дырочку. — Ммм, Феликс… — Наконец разжимая челюсти, касаясь губами взмокшего виска, Хёнджин мажет ими по всему, до чего может дотянуться, оставляя невесомые поцелуи. Ему так нравится шёлковая кожа, так нравится размеренное дыхание отключившегося в его руках парня, что он прикрывает веки, переходя на шёпот, интимный, едва различимый. — Сокровище… Сейчас всё выглядит так, словно подняться он уже не сможет. Безвольные руки свисают по бокам, губы приоткрыты так, что тонкая ниточка слюны, розоватая от крови, насильно вталкиваемой в его рот, стекает по подбородку, а сердце бьётся настолько слабо, что человек не сможет определить, есть у него пульс или нет. Но он оклемается. Кровь из раны всё ещё вытекает сама. А это всегда хороший знак. — Феликс, значит. Голос за спиной звучит так неожиданно, что вампир, занятый нежными ласками, вздрагивает, стискивая в руках бессознательное тело. Вжимает его в стену, закрывая собой. Пытаясь спрятать. — Ты молодец, что догнал его. Такой прелестный… В основном им попадаются пьяницы, наркоманы и не совсем здоровые личности — самоубийцы или извращенцы, мечтающие погибнуть в их руках. Реже бывают работяги, задержавшиеся на смене, проститутки и отчаявшиеся любовники, идущие на свидание в такой час. А если попадаются подростки, то совсем нечасто, и всегда из неблагополучных семей. Но даже среди всего этого разнообразия Хёнджин никогда не встречал настолько ангельски прекрасных людей, как Феликс. Вынимая мокрый от собственного семени член, он стряхивает капли на бледные бёдра, на расслабленный живот, и опускает бессознательную фигуру на землю, передавая её в руки подошедшего мужчины. — Ему нужен хотя бы день, чтобы прийти в себя. — Проводя по вновь твердеющей плоти рукой, чтобы снять последние капли смазки, он заправляет достоинство в брюки, вытирая ладонь об них же. — Не хочу, чтобы Минхо убил его в первые пятнадцать минут. Чан смеётся, но не отвечает, рассматривая симпатичное, кукольное личико, украшенное веснушками, светлые, блондинистые волосы, и губы, до сих пор красные от укусов. До этого Хёнджин не целовал своих жертв. Ни разу. Никого и никогда. — Отнесёшь? Я возьму его одежду. — Словно читая мысли лидера, младший вампир прячет глаза в пол, всячески стараясь не смотреть на него. — Потом догоню. Мужчина кивает. Медленно, с ухмылкой, и легко перехватывает безвольное тело в руках, удерживая его на весу, как невесту. Впервые он чувствует, что в воздухе после их охоты витает не удовлетворённость и взаимопонимание, а ревность. Глубокая и совершенно неуместная в контексте поиска игрушек для клана в период Охоты. — Приходи, как закончишь. — Пряча ехидство, Бан Чан отходит в сторону, делая вид, что не замечает стиснутой от злости челюсти и напряжённых пальцев, сжатых на порванных остатках одежды. — Я оставлю его ребятам и ещё немного поохочусь. А если ты так хочешь, чтобы его не затрахали до смерти, не дав даже очнуться, следи за ним сам.