shánti

Бесконечные серые дни. Сколько их уже было? Облезлые стены и с каждой смотрит по паре глаз незнакомого бога. Он рядом с детства, из каждого угла в клане смотрят его пронзительные синие глаза - он не милостив, а жесток, несмотря на то что говорит Отец.  Даже если мы язвы, гной и переносчики чумы - нужно помнить, Бог любит нас! Не может просто милостивое существо смотреть настолько пронзительно и холодно, не может оно столько боли наблюдать своими холодными радужками. Отец говорит,  Даже если мы наркоманы, убийцы - нужно помнить, Бог любит нас!  Отец говорит, что после смерти мы все уйдем к богу в обьятия, смерти нужно опасаться и избегать. Антиномия? Она самая. Человек слаб, и греховен - создан был таким. Нельзя противиться божественному замыслу, оставаться слабым тоже нельзя. В доме Зенинов выживают самые ебанутые и алогичные.  Тоджи сбежал как избитая шавка, перед этим проехался лицом по иконостасу. Предпочитая думать, что это было не жертвоприношение, а просто человеческая слабость от Отца. Так получается не богоугодно, и это заставляет скалиться в неровно мигающий монитор.  «Люди всегда на что-то надеются, но ничего по итогу не смогут. Вы, все грязь под ногтями даже не можете осознать, насколько в великое время вы живете. Вы должны быть благодарны за то, что можете лицезреть Бога во плоти» С экрана острым рядом зубов скалится мужчина, и Тоджи хочет ему поверить. В спектре синий противоположен красному, а светлые волосы бликующие розовым противоположны каштановым локонам ложного бога Зенинов.  И Тоджи верит. Потому что красный противоположный синему, а если так, тогда и равнодушие и апатия синего противоположны яростному огню красного. В багровых радужках сияет самый яркий свет всех тысяч вселенных.  Сукуна говорит, и речь его слаще июньской черешни. Сукуна далеко не милосерден, и к пастве своей относится скорее пренебрежительно. В сучьем мире, в котором живем мы нет места добродетели. Если хочешь есть - сьешь это, если ненавидишь - убей. Смерть есть добродетель, к которой нужно стремиться и желать ее сверх всего в этом гниющем зародыше рая.  Это гораздо больше похоже на правду, чем все десятки тысяч километров проповедей Отца. У Сукуны в глазах багровое пламя, пожирающее тела и души. Сукуна снисходит до дитя человеческого.  — Фушигуро? - он складывает мощные руки друг на друга и смотрит прямо в объектив. — Ты самый преданный мой последователь. Отчего?  Тоджи замирает, в продуваемой ветром комнате. Сукуна не обращается ни к кому напрямую, только в общих ветках и в своих видеообращениях.  — Фушигуро? Когда Бог говорит, нужно внимать. Когда Бог вопрошает, нужно отвечать. Не расстраивай своего Бога.  — Сукуна… - выдыхает Тоджи - Бог этого мира говорит со мной, и диалог с ним гораздо приятнее, чем диалог с ложным богом. Точнее, с тем вообще никакого диалога не выходит.  Остаток вечера Сукуна не говорит ничего, только сидит неподвижно на экране монитора и наблюдает. Но даже так, он все еще живее чем тот бог.  Тоджи не смеет сказать что-то против, поэтому под пристальным взглядом своего Бога он делает обычные дела, и не гасит экран перед тем как лечь спать.

***

В городе есть много всего разного. А еще, там есть ублюдки Зенины и их так много, что при свете дня от них никак не скрыться. Они шествуют по улицам, и хоть их шествия никогда не заканчиваются ничем хорошим, они все равно никогда не перестанут. Младшие продают в переходах книги Отца, и раздают брошюры и листовки, старшие занимаются более интересными вещами, но в них посвящают только самых преданных псов клана Зенин.  Это ложные боги.  Настоящему богу не нужны широкие знаки внимания, не нужно ему и слепое преклонение. Перед настоящим богом нужно стоять твердо, потому что единственная добродетель настоящего - это сила.  Так говорит Сукуна. А Сукуна самый настоящий бог.

***

— Фушигуро. Открой рот.  Тоджи смотрит на Сукуну, пока тот скалится на грязном матрасе.  Сукуна всегда знает что делать, он всегда уверен в своей силе и действиях. Там где у Тоджи ебашит пульс под двести, рот разрывается истеричеким смехом, и мышцы неконтролируемо дергаются от прилива адреналина, Сукуна холоден и расчетлив. Он не корчит рожи, спокойно движущаяся гора мышц и силы, с которой нужно считаться. Там где Тоджи действует на звериных инстинктах, там где он бьет и режет, Сукуна руководствуется исключительно холодным расчетом и милосердно сворачивает шею.  Говорят, что к идеалу нельзя приблизиться, но это церковь ложных богов. Предатели естественного не могут прекратить грызться между собой - если вдруг бы вышел приказ прыгать на пять метров, в клане Зенин казнили бы за прыжок на три. А в клане Годжо - возвели бы в лик святых. За попытку приблизиться к идеалу. Впрочем, бог клана Годжо это совсем другой разговор.  И Тоджи повинуется своему богу, а его бог кладет ему на язык разноцветную картонку. Пальцем давит на подбородок, и напоследок ласково обводит пальцем шрам на губе.  И мир осыпается.

***

— Расскажи мне о той жизни.  Тоджи едва шевелит губами, наблюдая как фракталами сходится и расходятся трещины на потолке. Голос Сукуны рокочет и обволакивает как теплый океан. Интересно, видел ли Двуликий его в этом воплощении? Когда Сукуна говорит, его голос пробирает через мышцы до самых костей. — Я был настоящим богом того мира. В своих воплощениях не меняюсь, за исключением некоторых деталей. У моего истинного тела два рта - чтобы имеющие ухо услышали речи мои. Я был альфа и я был омега, начало и конец. Первый и последний. Я держал звезды в четырех ладонях и знал все об этом мире. Наблюдал четырьмя глазами с двух лиц. Это было чудесное время.  — Ты и сейчас… Тоджи находит в себе силы перевернуться набок. Сукуна сидит, опершись на стену - за зрачками не видно багряной радужки. В глазах его все мироздание.  — Нет, Тоджи. Я сейчас слаб. Но грядет день, и я либо отправлюсь в свой родной мир, либо же вознесусь над всеми иноверцами. И ты, мой любимый апостол, будешь по правую руку мою.  Сукуна прижимается губами к холодному лбу, покрытому липкой испариной.  И мир осыпается.

***

— Ты как никогда близок к ребису. У Сукуны всегда чуть мутный взгляд, как будто он смотрит мимо обьекта, сквозь все материи и ткани реальности.  — Че?  В последние недели Тоджи проявляет непочтение. Сукуна не противится - гладит по волосам, иногда даже смотрит прямо в глаза, и говорит как с равным. Тоджи не знает, как себя ощущать в таких ситуациях - когда настоящий Бог сидит на засаленном матрасе, ест твою лапшу быстрого приготовления, моется в твоей ржавой ванне, и позволяет спать под своим боком.  Это как… вознесение. — Ребис, Тоджи. То что будет в конце. Пройдя через гниение и очищение, узнает человечество что есть res bina. Смерть и вознесение. Согласись, здорово? — Я совсем не понимаю тебя. — Нужно чувствовать. Ты все поймешь обязательно, как время придет  Сукуна скалится и кажется, что ничего вокруг не существует. Это настоящий Бог этого мира.

***

Сукуна мог бы сломать Тоджи хребет двумя пальцами. Но вместо этого он утешает и ласкает, и под его пальцами рождаются вселенные и поют райские птицы. Ему звонят постоянно, но он никогда не берет трубки, и говорит что пока его любимый апостол верен ему никакой мир не нужен.  Тоджи Фушигуро обретает смысл жизни впервые за тридцать с лишним лет.  На стройках и складах, где он работает урывками чтобы обеспечить их быт мысли возносятся только к Сукуне. Никому более не дозволено касаться его, подносить палочки с лапшой к сухим губам на третьи сутки трипа, никому более не дозволено видеть «несовершенное» тело, быть рядом, гладить спутанные волосы, пока Сукуна выблевывает свою порцию, ведь тела Бога недостойны мирские мелочи.  Тоджи кладет пеноблок на цемент, совсем не замечая сорванное предплечье. Это неважно, пока Сукуна будет ждать его.  Небеса что-то оплакивают, по дороге домой с работы. В каждом темном углу и подворотне мерещится брат или сестра, готовые схватить и утащить Тоджи обратно, чтобы предать внутриклановому суду.  Это все неважно, пока Сукуна с ленивой ухмылкой будет рассказывать тайны вселенной, касаться лица, тела, шеи.  А дома непривычно тихо и темно - даже компьютер не мигает неровным светом. На сердце почему-то неспокойно. Сукуна не из тех, кто будет ждать на придверном коврике, и даже не из тех кто выйдет встречать своего апостола. Но в квартире как будто поселилось что-то злое. — Сукуна? Стены молчат. На матрасе никого, даже нет никаких вещей - хоть у Сукуны их не так много, как и у самого Тоджи но полное их отсутствие делает и без того минималистичный интерьер безжизненно голым и пустым.  Тоджи практически срывает дверь в ванную с петель, но и там оглушающая тишина, нарушаемая лишь стуком капель об эмаль.  Сукуна исчез. Весь следующий месяц Тоджи проводит, как будто в тумане. На автомате дойти до очередной шабашки, закинуть в себя что-то чтобы просто не сдохнуть, и молиться, молиться каждую свободную секунду времени.  «Прошу тебя… не оставляй меня, подай мне хоть один знак, что ты еще не покинул меня. Как мне поступить, Сукуна? Идти ли за тобой?» И его Бог отвечает.  Отвечает розово-рыжей макушкой в толпе, случайно пойманной острозубой кривой улыбкой с лица прораба на стройке. Его бог смотрит багряными глазами с каждого плаката и с каждого лица встречного прохожего, а что самое главное - Зенины все еще не нашли Тоджи, и это говорит о том, что его Бог хоть и отлучился, но не покинул его совсем.  Это дает немного сил поддерживать существование.

***

— Рано или поздно, придется мне оставить тебя, мой любимый апостол Сукуна гладит волосы Тоджи, и говорит это практически с нежностью, как будто все о чем они мечтают - это расставание. — Не уходи. Без тебя этот мир жестокий и бессмысленный. — О, он жесток что без меня, что со мной. Я падший Бог в слабом теле. Только твоими молитвами я жив и существую. Монитор все так же мерцает холодным белым светом, но Сукуна сам светится негасимым пламенем, и пальцы его искры высекают из немытых волос.  — Я обязательно возьму тебя с собой, мой любимый апостол. Как только придет время ты один из этого мира вознесёшься, ведь место твое - по правую мою руку.  И Тоджи засыпает. Слова Бога - как нерушимая клятва на крови.

***

«я люблю тебя. не переставай, пожалуйста» Короткая записка с неизвестного номера как глоток свежего воздуха. Сукуна не может уйти так безмолвно, как будто не было этих месяцев. Тоджи выдыхает впервые за долгое время. Воздух спертый и затхлый, с исчезновением Сукуны постепенно пропала нужда работать и есть, пропала нужда вставать с матраса. Все на что остались силы - пялить в потолок с пожирающими его пятнами плесени. Сукуна находит это красивым. Сукуна в целом много чего находит красивым, из того что недоступно человеческому сознанию.

***

Спустя еще пару невыносимых и долгих месяцев Тоджи звонит номер, не похожий на номера, принадлежащие Зенинам.  Сердце стучит так, как будто сейчас проломит грудную клетку и убежит туда, откуда идет этот звонок. Дрожащими пальцами принимает, и не успев что-то сказать слышит низкий голос Сукуны — Они клевещут на тебя. Убей их, Тоджи. Убей всех, кто посмел сказать слово против нас с тобой. Сукуна звучит очень непривычно, говорит тихо, как никогда не говорил, и немного нервно дрожит голосом. Тоджи трясется мелкой дрожью, как на отходах, но Сукуны нет рядом, чтобы напоить его холодной водой с привкусом хлора, и укутать в одеяло — Сукуна… Где ты? Тоджи выдает себя. Он звучит тоже непривычно высоко. — В тюрьме разума. Дождись меня. Ты принадлежишь мне, и права не имеешь уйти без меня.  И сбрасывает. Остаток вечера Тоджи рыдает прямо на линолеуме, не в силах хотя бы доползти до матраса.  Сукуна не оставил его.

***

Когда Тоджи заставляет себя выйти на улицу, чувствуя что смерть от голода подошла слишком близко, во дворе его ловит он.  Он похож на Сукуну. Может, чуть поменьше в габаритах, да и нет в нем той божественной ауры и ощущения чистой силы, и лицо чистое. При виде грязного мужчины, с погасшими глазами Юджи кривит лицо и несет какую-то мирскую чушь. Фразы доходят до затуманенного разума не сразу. — Сукуна мой брат. Мы за него беспокоимся. Я знаю что вы… были близки в последнее время, но ему будет лучше, если он пройдёт лечение. Тоджи медленно моргает, и подавляет возникшее было желание сломать наглому пиздюку челюсть. Как он смеет, выродок и ничтожество низводить его Бога до сумасшедшего, делать вид что чудеса Сукуны просто ничто? Тоджи скрипит зубами. — Еретики вы все. Не видите дальше собственного носа. Мог бы и не искать со мной встречи. Юджи снова морщит нос.  — Я понял. Хорошего дня, вам.  И уходит. Значит, брат? Сукуна сьел своего брата в утробе. Он помнит все, с момента своего зачатия до настоящего время. Разве может человек помнить такие детали? Зайдя в квартиру, Тоджи окончательно уверовал. 

***

Сукуна появляется в квартире так же неожиданно, как и исчезает.  Они просто смотрят друг на друга, возвращают друг другу взгляды. Слова не нужны, когда оба резонируют в ноосфере. Сукуна поглощает свет своим присутствием, и Тоджи впервые за долгое время может вдохнуть нормально. Сукуна просто протягивает ему руку. Слова не нужны. На лице у Сукуны ни страха, ни сомнений. Он выглядит таким счастливым, когда встает на самый край крыши и оборачивается. У Тоджи в груди что-то защемляет, и он сокращяет расстояние, врезаясь в тело Сукуны.  Двуликий целует его в лоб и отталкивает, по инерции летит вниз все с тем же абсолютным счастьем. А потом Сукуна исчез. Слился с бесконечным, возвел свою душу в абсолют, вознесся, стал чистым светом и белым снегом. Но глядя на изломанное тело внизу, превратившееся в черную точку на чистом асфальте, радоваться совсем не хочется.  Никакой ты не бог, Рёмен Сукуна. Ты всего лишь человеческая оболочка, сосуд для искореженной души.  Это неправда. Сукуна четырехкрылый серафим, шестиглазый хранитель. Сукуна творит чудеса и светится.  Может быть, сейчас он в своем царстве на небесах.