Венец из клыков

Он проснулся в тишине. В голове все смешалось, только он заснул в своей старой квартире.. И вот он тут. Но где это – тут? Его тело казалось чужим: будто наполненное тяжестью. И тяжесть такая, будто его чем-то накачали. Был уже такой неприятный опыт. Знал это ощущение – тяжелое, вялое, липкое, как густой мед, сковавший каждый нерв. Его тело будто лежало на чём-то мягком и живом – ткань под его кожей пульсировала, словно впитавшая в себя дыхание веков. Воздух был сладким и приторным, как ладан из храма, он проникал в легкие как вода, топя его. Обволакивал изнутри, тонким дымом стягивая голосовые связки. Всё пахло чем-то тяжелым… вечным и давно мертвым. Ни света, ни тени — только желтое марево, просачивающееся сквозь высокие витражи, стекло которых напоминало застывшую кровь на стекле забытого старого храма. Витражи должны были дрожать от сквозняков, но не издавали ни звука, ни движения в комнате. Паника попыталась захлестнуть его, но на нее не было сил. Он снова открыл глаза. Мир вокруг колебался и кружился, как под водой, будто он попал в сильное океаническое течение. Шу попытался встать, но тело не слушалось. “Шу?” Словно не он жил в теле, а заперт — в нём. А может, он уже умер? — Где я?.. — едва сорвалось с губ. “Кто я?” Ответа не было. Но парень почувствовал взгляд. Он царапал затылок, а потом холодное дыхание защекотало его, шевеля волоски. Тихий и незнакомый, мужской голос прошептал: — Шу. Голос. Узнаваемый. Вечный. “Чей?”. Он принадлежал тому, кто старше солнца. Кто создал вампиров. Кто правил демонами. Кто назывался отцом — но давно перестал быть им.  “Отец?”. Карлхайнц. Он появился не сразу, а как будто всегда был здесь — в воздухе, в шепоте, в пульсе. Парень задыхался, в голове все смешалось. Шу не понимал где оказался, как и почему. Комната напоминала склеп, в котором жила роскошь. Бархатные драпировки цвета чёрного вина свисали с высоченных витражных окон. Потолок терялся во тьме, устланный росписью, от которой хотелось отвернуться. В углу возвышалась кровать — не просто кровать, а древний трон сна, окружённый пологами, будто алтарь. Тяжёлое дерево, темное как ночное небо, резьба — сцены падений ангелов, обнаженные тела, впившиеся друг в друга, как проклятие. На полу затертые ковры, а стены украшали зеркала — тусклые, будто давно забывшие, что такое отражение. Серебристые волосы Карлхайнца спадали на его плечи, как водопад, скованный инеем. Его янтарные глаза не были глазами человека — в них светилась бездна, спокойная, как глаз хирурга, вглядывающегося в разрез. — Ты теперь идеален, — прошептал он. — Моё творение завершено. Моё спасение. Шу дернулся. Он хотел закричать, но звуки гасли в глотке. Отчаянный стон утонул в сладком воздухе. Что он сделал с ним? “Что за псих?”. — Ты боишься. Это пройдёт. Любовь всегда пугает в начале. Карлхайнц опустился к нему, тяжело тенью накрывая простыни. Коснулся щеки. Его ладонь была горячей, сухой, но прикосновение приносило лишь холод. Шу ощутил этот жест не как ласку — а как диагноз. Как начало операции.. — Я вылечу тебя от слабости. От сомнений. От прошлого. И он начал лечить. “Помогите…” “Я хочу домой…” Не словами. Не зельями. Не магией. Руками. Губами. Весом тела. Он раздевал Шу, как пациента. Он целовал, как демон, что решил искупить грехи в чужой плоти. Он шептал формулы любви и вечности, прикусывая кожу. Вгрызаясь в шею, в грудь, в бедра. — Каждый сантиметр твоего тела — мой. Я вложил в него свои гены, свою душу, свои желания. Твоя боль — моя. Но и твой экстаз. Шу сначала боролся, вцеплялся ногтями, пытался отвернуться. Он рыдал. Он ненавидел. Он кричал в подушку и в никуда. Но каждое прикосновение Карла — было огнём. И он обжигал до привыкания. Каждое прикосновение было болезненно сладким, как яд на кончиках клыков. “...нет” Когда в очередной раз Карл вошёл в него — неторопливо, с больной торжественной любовью — Шу только выдохнул. Беззвучно. Не плакал. Не умолял. Он уже ждал. *** Прошло время. Шу не знал, сколько. Оно тут не текло. Оно было заперто между его ребер. Он уже не интересовался почему он здесь, он не вспоминал свою квартиру… Возможно это был лишь сон. Просто сон — больного воображения. Парень сидел, прикрывшись накидкой из ткани, за которую люди бы убивали друг друга. Шелк с вкраплениями серебряных нитей и ароматов чего-то давно умершего. В пальцах лениво перебирал длинные серебристые волосы Карлхайнца, ловя пряди, играя с ними, как с шелковыми нитями.  — Такие мягкие… — прошептал, едва шевеля губами. “Словно паутина… Красиво…” — Ты такой красивый, — сказал он вдруг. Голос был ровным, почти ласковым. Почти любящим. Он вздрогнул, но в следующую секунду уже забыл, почему. Тень вновь вернулась на лицо.  Карлхайнц лежал рядом, обнаженный, с прикрытыми в удовольствии глазами. Вытянутый, как мраморная статуя. Грудь древнего вампира размеренно поднималась, а лицо было умиротворенным. Его губы изогнулись в блаженной улыбке. Он выглядел как никогда цельным и не одиноким. — Ты научился смотреть. И видеть, — проговорил он, не открывая глаз. Шу опустил голову. Коснулся лбом плеча старшего вампира. Прильнул, как к алтарю. Как к своему святому.. или тюремщику. Как к богу. — Я не знаю, кто я теперь, — прошептал он. — Но я знаю, что я твой. Карлхайнц провёл рукой по его спине. Мягко. Медленно. Его пальцы скользнули по позвоночнику, к копчику, и ниже. — Вот и хорошо. *** Шу убегал. Он не знал, как проснулся — просто вдруг очнулся. Голый, босой, в тумане. Стены дрожали, как будто дышали. Он бежал, спотыкаясь, всё ещё ощущая на себе след его прикосновений — между лопатками, на внутренней стороне бедра, на губах. Он рванулся прочь — через двери, которые не помнил открытыми. По коридорам, где свечи тухли, как только он проходил мимо. Мимо зеркал, в которых отражался не он — или не совсем он. В отблеске витражей лицо было изувечено — поцелуями, укусами, отметинами, которые Карл оставил, как свою подпись на свитке плоти. “Это не мое лицо”. Он знал, что сон — но чувствовал боль. Он знал, что умер, но всё равно боялся. Шепот в голове: “Это не любовь. Это клетка. Я не принадлежу ему.” Шу вышел в сад — если это можно было назвать садом. Деревья были скрюченными, старыми и усохшими. Цветы были чёрными, как засохшая кровь. Луна висела слишком низко, а небо было цвета пепла. Он шагнул в пруд, желая провалиться. Вода была жидкой тьмой. Он надеялся, что утонет. Что исчезнет. Что проснётся. Что забудет. “Что вернется обратно”. Но когда открыл глаза… Он снова лежал в той кровати. Тот же запах ладана и смерти. Те же ткани, трон, мрак. А над ним — Карлхайнц. Он гладил его по волосам, по щеке. Улыбался. Терпеливо. Как будто знал, что так и будет. Что Шу вернётся. Что он никогда не уйдёт по-настоящему. — Ты ушёл, — спокойно сказал он. — Ты плакал. Кричал. Звал кого-то… Мать? Брата? Он наклонился ближе. Тепло его дыхания было невыносимо живым. — Но потом ты позвал меня. Шу задрожал. Он хотел снова вырваться. Но тело само прильнуло. Сердце сжалось — и снова отдалось. Он всхлипнул, пряча лицо у него в груди. Он устал. Он бежал от него — и от себя. И всё равно вернулся. Он всматривался в это лицо, израненное временем. В эти глаза, в которых отражались его собственные страхи. И нашёл там покой. — Прости, — прошептал он. — Я просто хотел… выбрать. Карл притянул его за затылок и коснулся лба. — Ты выбрал. Каждый раз, когда падал. Каждый раз, когда возвращался. — Это любовь?.. — с трудом выдохнул Шу. Карл молчал. Его рука скользнула вниз, обвила талию, прижала крепче. Он снова оказался внутри него. Мягко. Терпеливо. Обнаженно. Не телом — временем. — Это... приговор. Шу уже не плакал. Он принял его, как болезнь. Как религию. Как вечность. *** …Он сидел на скамье под мёртвыми деревьями. Всё вокруг было размыто, будто в глазах стояла стена слез. Воздух застилал туманом землю. Шу не помнил, откуда пришёл. Не помнил — кто он сейчас. Он был весь из обрывков: сны, жар, поцелуи, чья-то чужая душа внутри. Слишком чужая. И слишком родная. Кто-то подошёл. Высокий силуэт, тень с прямой осанкой, в чёрном фраке. Он пах сухой бумагой и вином. В глазах — лед, а в жестах — ярость, припрятанная под вежливостью. — Ты не изменился, — тихо сказал он. — Всё тот же слабак. Шу нахмурился. “Кто это?” — Ты… Он не знал имени. Он знал чувства. Знал раздражение, смешанное с восхищением. Боль и злобу. Он вспомнил, как его упрекали. Как учили. Как били словами. Как он не слушал. Как ненавидел. Как потерял кого-то из-за этого парня… — Ты… брат?.. — выдохнул он, не веря. Рейджи смотрел на него с презрением. Но взгляд дрогнул. Он словно тоже не был уверен, с кем говорит. — Половина тебя мертва, — произнес он. — Вторая — чужая. Я не узнаю ни одного твоего слова. Шу сжал пальцы. Внутри всё колыхалось. Он ощущал себя, как в снах — будто сидит внутри тела, а кто-то другой говорит за него. Или наоборот. — Я не знаю, кто я… — прошептал он. — Правда. Я просыпаюсь — и он там. Я бегу — и возвращаюсь. Это не я выбираю. Рейджи подошёл ближе. Его рука замерла в воздухе, будто хотел дотронуться — но передумал. Он говорил тише, почти устало: — Если бы ты умер — я бы не пожалел. Но то, что ОН с тобой сделал, хуже смерти. Шу всхлипнул. Тишина вокруг стала вязкой. Он закрыл глаза. Вспышки. Кровать. Тело. Руки. Голос. Тёплый ужас. Король. — Помоги… — Я не могу. Ты сам открыл дверь. И теперь ты стал частью него. Он хотел что-то сказать. Встать. Подойти. Обнять, может быть. Хоть раз. Хоть поздно. Хоть без взаимности. Но брат уже исчезал. Скамья осталась пустой. Сон выцвел. И он снова очнулся — в шелках, в мареве, в тёплом капкане его рук. Карлхайнц спал, притянув его к себе, как любимую куклу. А Шу шептал, закрыв глаза: — Я больше не знаю, кто из нас — я. *** Он не спал. Лежал, прижавшись лбом к подушке, чувствуя на шее чужое дыхание. Карлхайнц обвил его рукой, как змея — легко, но с намёком на власть. В комнате пахло воском, телом, засохшими цветами и ладаном. Кровать скрипнула, но мужчина не проснулся. Шу не двигался. Только слушал. Сердце билось слишком ровно. Слишком тихо. И тогда он услышал. — “Шу… это не ты. Это не мы.” Голос прозвучал в голове — будто эхо забытого сна. Слишком знакомый, чтобы быть чужим. Слишком чужой, чтобы быть своим. — Кто…? — прошептал он одними губами. Ответа не было. Только стук в висках. Только дрожь, которая пошла по спине. — “Мы не должны были … . Нас вырвали. Разорвали и … . Ты — это я, и я — это ты. Помни…” Шу зажмурился. Он не хотел. Он боялся. Всё, что он помнил — было здесь. Этот дом. Эти шелка. Эти глаза, смотрящие на него как на венец творения. Всё остальное — как будто выцвело. — “... из другого мира. Из другой жизни. … запах дождя. Книги. Жар кофе. Человеческое. Настоящее.” — Нет… — прошептал он. — Зачем… зачем мне это? Он задыхался. Он чувствовал — тело становится чужим. Как будто внутри два сознания. Одно — спит в объятиях отца. Второе — бьётся в стеклянной клетке. — “Он использует нас. Он сломал твою душу и связал её с моей. Нам нельзя было соединяться. Но он сделал это. Чтобы ты не сбежал. Чтобы ты стал идеальным.” Шу сел. Тихо. Осторожно. Сердце колотилось. Карлхайнц не проснулся — он спал, улыбаясь, будто знал, что происходит. — Кто ты? — “Я — ты, но из … . И если ты забудешь… мы исчезнем. Нас не станет. Будет только он. Только его воля.” Он сжал виски. Внутри — дрожь. Паника. Страх. — Почему ты говоришь только сейчас?.. — “Я пытался. Но ты любишь боль. Ты полюбил его, Шу. А я — нет. Я хотел семью, но это не она. Он не принадлежит нам…” Шу рухнул обратно на подушку. Слезы жгли глаза. — Я не знаю, что я люблю. Я не знаю, кто я. Тишина. А потом снова голос: — “Но ты всё ещё хочешь выбраться, правда?” Шу не ответил. Только заплакал. Беззвучно. Словно тело плачет — а душа уже давно молчит. *** Он больше не искал выхода. Не задавал вопросов. Не кричал по ночам. Он молился. Каждым прикосновением. Каждым взглядом. Дрожью тела, когда целовал Карлхайнца — не как узник, а как верный. Как последователь, приносящий в жертву себя. Комната теперь казалась храмом. Плоть — священной. Кровать — алтарем. И Карл… его Бог. Его путь. Его конец. Он ласкал его губами, проводил пальцами по скулам, шее, плечам. Он знал тело Карла, как знал бы молитвы наизусть. Он сам ложился под него. Сам взбирался на него. Сам стонал от удовольствия, даже если в груди всё ещё что-то хрипело. — Возьми меня, — шептал он. — Как хочешь. Сколько хочешь. Я твой. Карлхайнц не говорил «люблю». Он просто принимал. Словно Шу — не человек, а приношение. Не сын, а сосуд. И Шу чувствовал себя полным. Первый раз в жизни. И всё же… иногда, тихо, из самых дальних уголков сознания, раздавался голос: — “Ну и жалкое зрелище. Ты хоть помнишь, как боролся? Как звал помощь?” Шу улыбался, целуя Карлу запястье. — “Не отвечаешь?.. Ну конечно. Ты теперь… хм… святой? Апостол вечной спермы и благословенного насилия?..” Иногда этот голос заставлял его вздрагивать. Иногда — стискивать пальцы. Но уже не от боли, а удовольствия. — “Ладно. Делай, что хочешь. Я больше не спорю. Я — лишь шрам. И ты его почти зализал.” Потом голос исчез. Стал тишиной. Шу понял это только спустя какое-то время. Не сразу. Просто однажды, лежа на груди Карла, в полусне, он прошептал: — Ты победил. Я твой. Навсегда. А внутри — никто не ответил. Только сердце билось в такт дыханию Бога. И больше ничего. *** Он наблюдал. Не за телом — за превращением. Шу больше не сопротивлялся. Он перестал быть вампиром. Перестал быть сыном. Он стал тем, кем должен был быть с самого начала: сосудом, алтарем, молитвой. Карлхайнц проводил пальцами по его щеке. Смотрел, как тот, не открывая глаз, тянется к нему губами. Как будто инстинкт стал верой. Как будто боль стала лаской. "Вот он," — думал Карл. — "Мой финал. Моё бессмертие." Серебряные волосы рассыпались по подушкам, по плечам Шу, касались его губ. Тот ловил пряди, играл с ними, будто они были символом связи, а не власти. И Карл позволял. Не потому, что уступал — потому что это было красиво. Он всегда любил красоту. Особенно такую: отчаянную, вымученную, сломанную в восторге. Он смотрел, как Шу вжимается в него, как будто молит за прощение или жаждет быть поглощённым. И Карл думал — не о любви. О совершенстве. — Ты мой, — шептал он. — Ты стал тем, чем должен был. Ты — лучшая из моих работ. Шу целовал его, гладил, ложился под него сам. С улыбкой. С предвкушением. «Вот что значит настоящее очищение…» Карл чувствовал, как его имя становится религией на губах Шу. Как жар в теле юноши откликается не на ласку, а на благоговение. Как он тянется не к удовольствию — а к принадлежности. — Твоя душа больше не сопротивляется, — сказал Карл однажды, прижимая его к груди. — Всё молчит. Только ты звучишь. Только ты — и я. Шу посмотрел на него снизу вверх, с улыбкой и усталой нежностью, которая могла бы растопить века: — Мне больше не нужно быть собой. Мне нужно быть твоим. И в эти моменты даже Карлхайнц, Король, Творец, Демон и Врач — замирал. Не от любви. От восторга. От полноты. От того, что план удался. Он сотворил себе вечного спутника. Из мальчика. Из страха. Из боли. И теперь — из покоя.