Мастер Печи

Говорят, нет такого оружия, которое бы не смог выковать лучший ремесленник Комиссии, Мастер Печи. Если бы кто-то спросил Инсина, он бы похвастался об этом каждому, и только за закрытыми дверьми признался себе, что это преувеличено. Впрочем, иногда это становится поводом для его похищения, что случается прискорбно часто, но чаще всего он успевает вырваться из ситуации до того, как она накалится. Не в этот раз. От мужчины, что проник в его кузнецу среди ночи, пахнет кровью, у него красные нечеловеческие глаза (он видел это раньше) и маска на половину лица. Однако, Инсин уверен, что откуда-то знает его. Впрочем, тупой дешевый меч упирается ему в шею до того, как он смог что-то сделать. — Мне нужен меч, — говорит неизвестный противник, и даже голос кажется Инсину знакомый, вот только он не может понять откуда. Ответ кажется таким очевидным, что он почти видит, как Дань Фэн бы покачал головой на его момент глупости. Инсин сглатывает, анализирует, рассматривая вариант для маневра, и… — Не стоит, — и конец тупого меча подняться ближе к его шее. Голос неизвестного холоден и безжизненен; этот человек убивал, и не раз, не оглядываясь. Инсин придает своему тону приветливость, словно разговаривает с очередным покупателем. — Конечно, господин. Какой меч вы бы хотели? Угли в печи затухают, а шорох ночи проносится за пределами его кузницы, и Инсин думает, что из них двух дышит лишь он сам, когда мужчин моргает один раз за всю их встречу. — Мне нужен клинок, что может убить пораженного марой.

***

Ответ всегда был близок и одновременно так далек от всего, что он искал. Он хотел, он надеялся, он жаждал найти покой, найти конец всему, что происходит, поставить точку в боли, которая началась столетия назад и растянулась так далеко, так долго. Он не помнил кем был, он не помнил своего имени, он знакомился с самим собой, с тем, другим человеком, из слов других людей. Высокомерный и гордый, — говорила Цзинлю, разрезая его тело, что восстанавливалось вновь и вновь; мечом, что сделали его руки, пускай он и не помнит ничего из этого. Надежный и исполнительный, — охарактеризовал Цзин Юань человека, которым он был, но ничего не помнил, как бы не старался. Всё прошлое покрыто тьмой и болью. И боли столько, что она не дает ему найти покой, как бы он не пытался. Элио дал ему обещание, но, возможно, есть предел того, что может обещать и что может исполнить даже такой человек, как он. У его пути нет конца, но это не то с чем он может смириться, даже когда Пожирателем Луны стал другим человеком, чем раньше. — Знаешь, говорят, много сотен лет назад существовал человек, что мог создать оружие, способное убить даже Эона, — рассказывает ему выросшая девочка-целительница; ее регалии старейшины делают ее плечи более сутулыми, но руки все такими же заботливыми, хотя они оба знают, что он не нуждается в ее исцелении. Иногда он смотрит на ее лицо и думает, что вместо рогов там должны быть лисьи уши. — Если бы ты мог найти путь назад, его звали Инсин. И, ох, разве это не является высшей шуткой его существования.

***

Прошло полгода с тех пор, как кто-то видел Инсина в последний раз, и хотя Комиссия по ремеслам отказывается это как-то расследовать, исходя из своей мелочной предвзятости, от которой у него сводит клыки, они не могут ничего найти. Такое чувство, что Инсин просто растворился в воздухе, не оставив никаких следов, никаких подсказок. В то время, как Цзин Юань говорит ему, что они работают над этим, Цзинлю же в своей жестокой манере предлагает готовиться к очевидному и худшему, только он и Байхэн ищут их друга; она в воздухе, он на земле. И так от каждого корабля и планеты, и обратно. Проходит год, малый срок для любого долгоживущего, не говоря уже о бессмертном, существа, но Дань Фэн может сказать, что для него это ощущалась, как сотня лет. Приходит год и все, казалось бы, начали скорбеть — Дань Фэн отказывался делать то же самое, пока он не доказано обратное. Потребовался еще один лист календаря, чтобы внезапно, словно ничего не было, Инсин вышел из своей закрытой, пыльной кузницы, будто ничего и не было. Это было так обыденно, поздно ночью, только тень попалась на камеры, но патрульные не обратили внимание на дело, записав его ничем иным, кроме как взлом. Какое бы странное оно ни было, воссоединение в камере заключения, оно было радостным. (— Где ты был? — спрашивает Дань Фэн, волнуясь за него, узнав его, и Инсин смотрит на него расфокусированным уставшим взглядом, проходит два мгновения, прежде чем Инсин вспомнит, что в такие моменты ему стоит улыбнуться. — Был один… человек. Ему нужно было оружие. Я… — он подбирает слова, ищет и не находит; недостаточно слов, чтобы описать то, что он видел. — Я сделал его. — Насколько сложно сделать одно оружие? — спрашивает Байхэн, к которой он привык, с лисьими ушами и хвостом, вместо рогов и чешуи с одеждами слишком тяжелыми для ее тела. Инсин думает о том человеке, о другом себе, о его ранах, о тысячи мечах, что он создавал, один за другим, а тот попробовал, пробовал и пробовал их, всегда вставая, всегда разочарованный, всегда более злой, всегда более отчаянный; ему потребовалось четыре года прежде чем создать нужное; это правда его будущее? — Это был крайне придирчивый клиент, — уклончиво отвечает он; ему повезло, что старейшина отправила его обратно. — Клиент? Так ты зовёшь похитителя? — неодобрительно отзывается Цзинлю в стороне от его кушетки, куда его срочно положили на осмотр врачей. Инсин думает, что рад увидеть ее глаза. Он снова лишь улыбается. — А ты сделал? — спрашивает Цзин Юань, намного моложе, чем он встретил там, с более широкими и светлыми глазами; без мертвого ребенка за плечами. — Оружие? Кровь не останавливается, кожа становится все более белой, рана не затягивается; красные глаза становятся светлыми, серыми, ровно, как у него; волосы белеют, чернота уходит, словно ее никогда и не было; их взгляды пересекаются, он не видит в них страха, какой испытывает сам; спасибо. — …да.)