Drunk

Перед глазами всё плывёт; узор на стенах коридора отеля сливается в одно неразличимое пятно, и Авантюрин не замечает даже горшок, пафосно стоящий сбоку. Он нелепо спотыкается об него, когда его ноги в остроконечных лакированных туфлях пьяно заплетаются при ходьбе. Он злобно ругается на несчастный фикус и безуспешно пытается стряхнуть попавшую в обувь землю, но потом забивает — лишь бы уже просто дойти. Он ищет карточку от номера, комично хлопая себя по многочисленным вшитым в костюм карманам; кажется, во внутреннем лежат несколько крупных купюр, в левом нагрудном звенят фишки, а где-то на самом дне с правого бока затерялись очки, наверняка успевшие поцарапаться о блестящие монеты. Наконец Авантюрин открывает дверь и буквально вваливается в номер, снова запутываясь в собственных ногах. Он оглядывается: по всей комнате раскиданы вещи, которые он в спешке примерял перед выходом, чтобы подобрать лучший образ для сегодняшней грандиозной попойки. У самого порога бесхозно валяются дорогущие часы, которые Авантюрин посчитал недостаточно изысканными для своего нового тёмно-зелёного бархатного костюма, который, впрочем, уже успел запачкаться невесть в чём — и впервые Авантюрину так плевать на это.  Он стряхивает с длинных ног лакированные туфли, от скуки швыряя их в угол со всей силы, и они звонко ударяются об стену. Это веселит Авантюрина — оказывается, разбрасываться сумасшедше дорогими вещами неимоверно интересно, поэтому он отправляет в тот же угол шляпу, и она забавно летит, раскручиваясь в воздухе. Авантюрин пьяно, совсем развязно смеётся и хочет уже скинуть пиджак, чтобы посмотреть, как красиво он упорхнёт вслед за шляпой, но потом вдруг замечает, что с его левой руки куда-то пропала перчатка — между прочим, то был самый дорогой подарок Топаз. Авантюрин рассеянно отвлекается на неё, принимаясь расфокусированным взглядом осматривать пол, но находит там только гламурный полосатый галстук — как он вообще додумался взять его с собой? В глазах начинает рябить от его пёстрости, и Авантюрин чуть не заваливается набок от внезапного головокружения.  Главное сейчас — успешно добраться до кровати и по возможности нигде не наблевать. Он чувствует себя весело и паршиво одновременно, и это ощущается очень странно; азарт накрывает его волнами, а потом, когда его отпускает, Авантюрин чувствует себя так, будто его органы превратились в кашу и весь воздух вокруг него пропитан каким-то разлагающимся мусором — очевидно, личным фетишем Первопроходца.  Авантюрин вяло мотает головой, пытаясь согнать эти мысли, но всё становится только хуже; он чуть не теряет равновесие и в итоге так и не доходит до кровати, распластавшись где-то сбоку небольшого кожаного дивана. Из кармана сыпятся припрятанные тайком игральные карты и какие-то визитки престижных партнёров, но Авантюрин безразлично закрывает на это глаза, потому что во всём номере и так творится сплошной бардак, словно здесь побывала вся Пенакония. Ему жутко неудобно скрючиваться на краешке дивана: рубашка сковывает движения, спину ломит от неудобной позы, штаны неприлично задрались, а легкий сквозняк из незакрытого окна неприятно холодит щиколотки — Авантюрин почти уверен, что во сне его продует.  Он не знает, чего вообще сейчас хочет: чтобы волшебные феи-служанки щедро принесли ему ещё выпить или же помогли уложиться спать, переодев в мягкий халат, сделав массаж головы и протерев лицо люксовым тоником, который встречается лишь в самых дорогих отелях. Внезапно раздаётся размеренный стук в дверь. Авантюрин тяжело вздыхает — о, он точно знает, кто стоит на пороге. Эти педантичные строгие шаги, сухое покашливание и звон цепочки на открытой груди нельзя спутать ни с чем. — Ты опять перепил? — только войдя в открытый номер, Рацио сразу начинает без приветствий и любезностей — просто чёрствая констатация факта. Это нещадно ранит разнеженного алкоголем Авантюрина, но он слишком пьян, чтобы закатывать истерики.  — Мог бы быть и повежливее, я всё-таки уважаемый человек здесь, — мычит куда-то в потолок, — как ты меня нашёл? Я не говорил тебе номер своей комнаты. — Шёл на запах денег и фальши, — фыркает Рацио и подходит ближе: от него веет свежестью улицы и совсем немного ягодным пудингом — тем самым, которым угощал порядочный пернатый ещё в самом начале вечера. Рацио продолжает бурчать про то, что чужой номер превратился в богатый свинарник, но Авантюрин не понимает речи — он вслушивается в голос. Низкий, бархатистый и слегка хрипловатый баритон ласкает его слух, и у него не получается понять ни одного слова, как бы он ни пытался сосредоточиться на том, что конкретно хочет сказать ему Рацио. Тот, вероятно, говорит действительно дельные вещи — он редко болтает попусту и даже отчитывает скорее взглядом, чем словами.  Закончив краткую строгую речь, Рацио подходит к кожаному дивану, на котором, раскинув конечности, валяется Авантюрин, и безучастно толкает его в плечо. — Что тебе надо? — недовольно отнекивается, потому что сейчас совершенно нет настроения вслушиваться в монотонные и сухие нотации. — Проваливай из моего номера. — Ты в стельку пьяный. Если заснёшь прямо так, то завтра не сможешь как следует выполнять свои прямые рабочие обязанности как представителя Корпорации межзвёздного мира, — нарочно сводит к официальности, чтобы поддеть побольнее.  — Не свались с вершин своей морали, — он в ответ лишь капризно кривит губы и отворачивается, — я сказал тебе проваливать. Рацио не двигается с места: так и стоит рядом с диваном, и Авантюрину надо лишь протянуть руку, чтобы ухватить его за тонкие пальцы, не спрятанные под длинными рукавами. Он не пододвигается ближе, но и не уходит — просто стоит, то бросая на Авантюрина безразличные взгляды, то оборачиваясь и рассматривая бардак за спиной. — Хотя нет, стой, — подтянувшись повыше на диване, Авантюрин расплывается в жульнической ухмылке, добавляя в голос нотки игривости, — раз уж ты пришёл, подойди сюда. Рацио непонимающе смотрит на него; пытается прочитать по чужому лицу, что тот замышляет на этот раз, но его встречают лишь сложным загадочным взглядом и привычно неискренней ухмылкой. Однако он всё же идёт на поводу и приближается, позволяя себе подойти к Авантюрину настолько, чтобы их колени соприкасались. И стоит только Рацио оказаться так близко, как его тут же утягивают вниз и валят на мягкие подушки. — Ты заявился ко мне в комнату, хотя я тебя не ждал и уж тем более не звал. Но раз уж ты так бесцеремонно вторгся сюда, то будь добр, сделай хоть что-то полезное и расслабь меня так, как умеешь делать лучше всего, — заносчиво напевает Авантюрин, приминая его к дивану и обхватывая талию Рацио своей ногой в слегка спущенном носке. Внутри где-то колко задевает — Авантюрин хочет лишь секса. Да, Рацио чёрств и прямолинеен, может быть, он даже чрезмерно самовлюблён и горделив. Однако даже сквозь своё эго он упрямо пытается научиться делать что-то приятное Авантюрину, обращать свои чувства хотя бы в нежные поступки. Скорее всего, его потуги в виде принесённой бутылки несладкой газировки или неумелых медвежьих объятий всегда выглядят до ужаса глупыми, но он готов потерпеть. Ему рационально нравится результат — слабая, но искренняя улыбка на чужих губах служит ему достаточно сладкой похвалой.  Он знает — сейчас Авантюрин вдрызг пьяный. Он не соображает, и его язык развязан пуще прежнего, выдавая всякую хмельную ерунду. Однако такое стремление лишь к одной бездушной близости всё равно заставляет Рацио уязвимо сомкнуть губы.   — Как будто я не умею ничего другого, кроме как кувыркаться с тобой в постели. — Нет, у тебя отлично выходит задирать и своевольничать, — так же лепечет Авантюрин и сильнее стискивает чужую одежду в цепких пальцах, — так что давай просто займёмся сексом. — Ты пьян, — возражает Рацио, и в его словах всё же просвечивается обида, — это неразумно и безответственно. — Когда это я действовал необдуманно и, как ты говоришь, безответственно? — огрызается Авантюрин; честно говоря, он не очень настроен снова сцепляться с Рацио по какой-то ерунде, но уже не может отступить, потому что сзади препирает упрямая гордость и самолюбие. — Какая-нибудь фанатичная секретарша Корпорации точно ведет целый список в алфавитном порядке, тебе найти? — шикает Рацио, стараясь отцепить от своей одежды сильную руку. — Отпусти меня. — Я говорил тебе уходить, но ты не хотел, а сейчас сам рвёшься слинять, — глумится Авантюрин на грани азартного веселья и недовольства, — твои действия какие-то нерациональные. Его пробивает на хитрый, диковатый смех, и он, пользуясь случаем, когда Рацио отвлекается на звук, силой окончательно затаскивает его на диван и тут же тянет на себя, заставляя почти столкнуться лбами. Рацио, еле успев упереться чуть выше головы Авантюрина, теперь смотрит на него с ещё большим недовольством — как на маленького ребёнка, нагло врущего про исправленную двойку. — Хватит, — он наконец вздыхает как-то вымученно, и Авантюрин не может не уловить это, — ты как минимум пьян, а как максимум я тебе не доступный член для развратных игрищ. Голос предательски срывается, и топкая обида растворяется в воздухе, застывая тяжёлыми тучами между их лицами. Авантюрин распахивает глаза и смотрит немного удивлённо, но затем его лицо невероятно меняется; он расслабленно опускает брови, надувает губы в непривычной простой непосредственности и прикрывает глаза так, чтобы ловить в поле зрения лишь Рацио.  — Я никогда не думал о тебе так, — тихо выдыхает Авантюрин, а затем тянется вперед, чтобы легонько столкнуть их носами, — и вообще, что такого в том, что я пьян? Мы можем обойтись даже простой дрочкой, чем тебе это не угодило? Рацио никогда не может уловить момент, в который Авантюрин вдруг меняется — смотрит без привычной звенящей фальши и говорит так просто, без утайки и почти родной надменности. Никогда не улавливает — зато всегда тает, стоит Авантюрину сбросить весь свой образ. — Нет, Какавача, это будет нехорошо, — любимое имя слетает с губ само собой, и Рацио даже не осознаёт этого, — просто поверь мне, ладно? Давай хотя бы завтра. Авантюрин прикидывает, хватит ли его упрямства на то, чтобы уговорить Рацио сдаться, но он, кажется, так и остаётся непреклонен — его лицо не выражает ни капли заинтересованности, и Авантюрин смиренно отступает, прислушиваясь к его личному воплощению голоса разума.  — Тогда позаботься обо мне как следует, и завтра, может быть, я не буду напиваться и даже немного приберусь. — Какая честь, — сопит Рацио, но всё же тянется к его запястьям, намереваясь помочь встать. — Нет. На руках, — довольно улыбается Авантюрин. Его слегка приказной тон сильно резонирует с тем, как мягко он оглаживает чужие плечи. Рацио едва слышно ворчит: что-то про надоедливые капризные прихоти, сентиментальных девиц и жалкие уступки, но всё-таки аккуратно поднимает Авантюрина на руки и несёт в сторону кровати, внимательно обходя разбросанную брендовую одежду. — У тебя на полу вещи ценой в чёртову годовую премию любого мелкого прихвостня Семьи. Может, уже хватит так небрежно их раскидывать? — Да что с ними будет, — отмахивается Авантюрин, пока чужие длинные пальцы ловко расстёгивают оставшиеся пуговицы его рубашки, — новые куплю. — Это тоже новое? — Рацио указывает на изумрудный костюм на теле Авантюрина, получая слабый кивок. — Тебе идёт. — Моя обычная форма тоже зелёная, — не может сдержать ехидной колкости Авантюрин. Сейчас ему тоже не хочется спорить, но он не в силах не вставить своё острое словечко, а потому с вызовом смотрит в глаза напротив — до жути интересно, чем таким удивительно умным ответит Рацио. — Эта ещё красивее. Мне нравится. Вот и всё. Мне нравится — всё, что говорит Рацио в ответ. Его заумность скромно молчит, уступая место прямой, но невероятно приятной честности. Рацио просто нравится — и это растапливает сердце Авантюрина мягким свечением, потому что никакие пафосные речи других людей не сравнятся с неумелым комплиментом от Рацио.  — Если сейчас пойдёшь в душ, то тебя развезёт ещё больше, поэтому сходишь утром. Когда ты уснёшь, я принесу лекарство и положу его на стол, выпьешь, если утром будет болеть голова. А она будет болеть, — Рацио снова отвлекается на методичное раздевание Авантюрина и наконец скидывает рубашку с его плеч, следом ласково отлаживая их, — всё запомнил?  — Нет, — беззаботно лепечет в ответ; он, кажется, готов полностью раствориться в ощущении тёплых ладоней, нежно касающихся его кожи. — Я не буду повторять. — Просто останься и сам всё сделай утром, — пожимает плечами Авантюрин, кивая на соседнюю половину кровати: там лежит отдельное покрывало тёмно-серого цвета, а сверху валяются вываленные из дорожной сумки вещи. Не получив от Рацио никакого ответа, он всё равно без сожаления скидывает все вещи на пол и в приглашении похлопывает на место рядом с собой. У Рацио в глазах мимолётно блестит что-то такое, подозрительно напоминающее открытую нежность, а потом он сдаётся: — Чёрт с тобой. Будешь отнимать одеяло, спихну с кровати, — он предупреждающе косится на общее одеяло и ловко стягивает с чужих длинных ног узкие штаны. Авантюрин чувствует жесткое, шаловливое ликование от того, что сегодня сможет пускать слюни не в шёлковую подушку, а на чужую голую грудь, и глупо-глупо улыбается. — Сними серёжки, мешаться же будут, — мягко добавляет Рацио, когда Авантюрин, оставшись в одном белье, уютно закутывается в одеяло и выжидающе смотрит на то, как он сам разденется и ляжет рядом. — Сам сними, у меня руки дрожат, — на самом деле откровенно ленится; Авантюрину не то что двигаться, ему даже дышать тяжело. Рацио качает головой, тянется к чужим ушам и нежно, совсем аккуратно расправляется с тугой застёжкой — боится сделать больно, догадывается Авантюрин. На сердце заметно теплеет. Рацио вешает одежду на ближайший свободный стул и забирается под одеяло: он укладывается на спину привычно долго, возясь с высотой подушки и мешающими волосами, которые то и дело норовят щекочуще упасть на лоб. Авантюрин поддаётся порыву заботы и проводит по мягким прядям пальцами, укладывая их подальше от глаз Рацио. Они тушат свет, и первое время Авантюрину вообще ничего не видно: он только слепо тычется носом в чужие ключицы и шумно дышит, пытаясь привыкнуть к темноте. Его пьяное состояние играет против него; вдруг невозможность видеть начинает странно пугать Авантюрина, и из мрака будто снова вылезает всё то, что он так старательно пытается забыть — даже клеймо на шее начинает фантомно зудеть. Ему хочется пришибленно заскулить, прижавшись к тёплому телу Рацио, но он сдерживается и лишь нашаривает чужую руку, хватаясь за неё как-то слишком отчаянно. — Авантюрин? — вопросительно зовёт Рацио. Он ощущает, как с каждой секундой чужое тело становится всё холоднее — видимо, пьяный бред накрыл его быстрее, чем мозг успел отключиться. — Эй, тише, — шепчет тихо, словно прибой волн на спокойном море. Он сцепляет их пальцы, свободной рукой обнимает Авантюрина поперёк спины и укладывает его голову себе на грудь — прямо туда, где отчётливо слышно его размеренное сердцебиение, — Какавача, я здесь. Звучит прямо, просто и скупо — но этого хватает, чтобы успеть вытянуть Авантюрина в реальность прежде, чем он погрузится в вязкую тревожность.  — Ты здесь, — вторит он глупо, лишь жмурясь к чужому телу поближе.  — Так вот почему мы всегда спим с ночником в углу комнаты, — неуместно улыбается Рацио, нежно касаясь носом чуть взмокшего виска.  — Молчи, — обиженно бормочет Авантюрин; на сегодня он уже достаточно уступил, и сейчас ему не хочется совсем терять остатки своего достоинства, — это привычка. — Привычка есть разум дураков, — беззлобно смеётся Рацио, но вразрез со своими словами начинает ласково поглаживать чужое острое и изредка подрагивающее плечо, — Фридрих Великий. — Я рад за него, — ляпает Авантюрин. Вместо того, чтобы усиленно пытаться проморгаться и всмотреться в удушающую темноту, он просто закрывает глаза: раньше это бы показалось ему настоящим кошмаром, но теперь, когда он щекой ощущает тёплый торс, а нога удобно лежит поверх чужих крепких бёдер, он чувствует себя в разы лучше. Руки Рацио заботливо порхают между его оголённой гладкой спиной и мягкими, чуть растрёпанными волосами, и это расслабляет его ещё сильнее.  — Постарайся побыстрее заснуть, так будет легче, — спустя время проговаривает Рацио и невесомо целует в светлую макушку; он бы смог дотянуться и до губ, всё ещё хранивших вкус дорого алкоголя, но излишне тревожить Авантюрина кажется ему непростительным проступком. — Угу, — буквально мямлит, потому что сил на внятный ответ остаётся всё меньше и меньше, — до завтра, Веритас. — Спи спокойно, Какавача, — в голосе слышится умиротворённая улыбка, которая появляется на лице Рацио крайне редко, и Авантюрин искренне жалеет, что не может сейчас увидеть её, — я буду рядом. И он верит — потому что убаюкивающий, вкрадчивый голос Рацио и правда расслабляет. Даже до сих пор хмельные мысли наконец-то успокаиваются, позволяя Авантюрину в последний раз за сегодня доверчиво потереться щекой о чужую грудь и украдкой чмокнуть куда-то в шею, прежде чем погрузиться с чуткий, но безмятежный сон.