Игра с огнем

Кабинет императора Николая Павловича был погружен в полумрак. Лишь несколько свечей, установленных в массивном канделябре, отбрасывали дрожащие тени на стены, украшенные портретами предков и картами империи. Воздух был пропитан запахом воска, кожи переплетов и едва уловимым ароматом табака — последним напоминанием о только что выкуренной сигарете. Император стоял у стола, спиной к двери, его высокий силуэт резко выделялся на фоне ночного неба. Пальцы, сжатые в кулаки, белели от напряжения. Он ждал. Ожидание это длилось уже не первый месяц, и он терпеливо выжидал, однако поведение его печально известного подчиненного становилось все хуже.

***

Это произошло неделей ранее. Тогда прием в Зимнем дворце близился к завершению. Николай, стоя у колонны в Георгиевском зале, наблюдал за Бенкендорфом, который беседовал с группой литераторов. Особенно внимательно граф слушал Жуковского — его обычно холодные карие глаза оживились, пальцы непроизвольно сжимали бокал, когда поэт цитировал свои новые строки. «Опять», — подумал Николай, чувствуя, как в груди закипает что-то темное и горячее. Он помнил каждый такой момент за последние полгода. Как Бенкендорф задерживал взгляд на молодом адъютанте во время парада. Как его пальцы дольше, чем нужно, задерживались при передаче документов секретарю. Как он наклонился к тому же Жуковскому две недели назад, чтобы поднять уроненное перо, и Николай видел — видел! — как его губы почти коснулись виска поэта. И каждый раз император ловил себя на мысли, что хочет встать между ними. Перекрыть этот взгляд. Заставить эти глаза смотреть только на него.

***

В следующий раз нечто похожее произошло на совещании в Малом кабинете. Бенкендорф докладывал о новых антиправительственных кружках, его голос был ровен, взгляд спокоен. Николай сидел, откинувшись в кресле, и думал о том, как странно видеть этого человека в роли беспристрастного жандарма, когда он знал — знал! — как дрожат его ресницы, когда он задерживает взгляд на ком-то привлекательном. — Ваше Величество, вам угодно будет подписать ордер на арест? — Бенкендорф протянул документ. Николай взял бумагу, намеренно коснувшись его пальцев. Граф не дрогнул, но зрачки его расширились — император заметил это. — Вы сегодня особенно внимательны к поэтам, Александр Христофорович, — тихо сказал Николай, подписывая бумагу. Бенкендорф замер на мгновение. — Моя обязанность — следить за настроениями в литературных кругах, Ваше Величество. — Да? — Николай отложил перо. — И это обязанность заставляет вас краснеть при их стихах? Граф побледнел. Николай почувствовал странное удовлетворение, видя, как тот наконец потерял самообладание. — Я… не понимаю, о чем вы… — Врешь, — прошептал Николай. — Но мы поговорим об этом позже.

***

Однако последний раз, пожалуй, был хуже всего. Когда Жуковский закончил читать очередной, совершенно бессмысленный стишок, Бенкендорф — обычно такой сдержанный! — позволил себе улыбнуться. Не светскую улыбку, а настоящую, с легким румянцем на скулах. И аплодировал дольше всех. Тогда Николай лишь резко развернулся и вышел, не замечая, как придворные в замешательстве расступаются перед ним.

***

Когда дверь наконец отворилась, Николай не обернулся. Он по-прежнему стоял у стола, лицом к окну, и лучи пробивающейся сквозь стекла луны красиво обрамляли его статную фигуру. — Закройте дверь, Александр Христофорович. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась с глухим стуком. Бенкендорф остался стоять у порога, его темный мундир с золотыми аксельбантами сливался с тенями. Лицо, как обычно, было непроницаемо — ни тени эмоций, лишь холодный взгляд карих глаз, устремленный на спину императора. — Вы хотели меня видеть? — спросил он, слегка склонив голову. Николай резко повернулся. Его голубые глаза, обычно такие ясные, теперь горели темным огнем. — Да. И ты прекрасно знаешь, почему. Бенкендорф не дрогнул, но пальцы его непроизвольно сжались. — Ваше Величество, если это о сегодняшнем разговоре с князем Голицыным… — Не о Голицыне! — Николай резко шагнул вперед, сокращая расстояние между ними. Его голос понизился до опасного шепота. — О Жуковском. О том, как ты смотришь на него. Бенкендорф слегка приподнял бровь. — Я не понимаю, о чем вы. — Врешь. Император был уже вплотную. Его дыхание, горячее и учащенное, обжигало кожу Бенкендорфа. Николай медленно провел пальцем по его скуле, затем опустил руку к воротнику мундира, сжимая ткань. — Ты думаешь, я не замечаю? Как твои глаза следят за ним? Как ты слушаешь его стихи? Бенкендорф не отводил взгляда, но его зрачки расширились. — Это лишь обязанности цензора, Ваше Величество. — Обязанности? — Николай резко дернул его за воротник, заставляя сделать шаг вперед. Их тела почти соприкасались. — Ты наслаждался его словами. Ты краснеешь, когда он читает. Ты… Внезапно Николай замолчал. В глазах Бенкендорфа он увидел не страх, а… вызов? Граф слегка наклонил голову. — А если это так, Ваше Величество? Что вы сделаете? Отправите меня в отставку? — Его голос звучал почти насмешливо. — Или, может быть, накажете лично? Николай почувствовал, как что-то внутри него рвется. Этот тон. Эта дерзость. Он схватил Бенкендорфа за подбородок. — Ты играешь с огнем, граф. — Или с вами, государь. И тогда Николай понял. Это была провокация. Бенкендорф знал. Все это время знал, что император наблюдает, ревнует, жаждет… И намеренно подливал масла в огонь. — Хочешь доказательств? — прошипел Николай. Одним резким движением он развернул Бенкендорфа и толкнул к столу. Тот едва успел опереться на ладони, чтобы не упасть. Бумаги, чернильница, перья — все с грохотом полетело на пол. — Ваше Величество… — голос Бенкендорфа наконец дрогнул. — Молчи. Николай прижал его к столу, своим весом заставляя прогнуться в пояснице. Одной рукой он схватил запястья Бенкендорфа и завел за спину, другой — потянулся к мундиру, расстегивая верхние пуговицы. Холодный воздух коснулся обнаженной кожи груди, и Бенкендорф невольно содрогнулся, однако не сопротивлялся. Он мог бы. Мог бы отстраниться, сослаться на приличия, на их статусы, на то, что это — безумие. Но он не сделал этого. Потому что когда пальцы Николая впились в его бедра, прижимая к столу, когда горячее дыхание обожгло шею, а губы скользнули по обнаженному участку кожи у ворота мундира — он понял, что не хочет сопротивляться. — Вы всегда так холодны, граф, — прошептал император, окончательно расстегивая пуговицы на его мундире одной рукой, в то время как другая уже скользила вниз, к поясу. — Как будто вас ничто не может задеть. Бенкендорф закрыл глаза. Его сердце бешено колотилось, кровь стучала в висках, но лицо оставалось бесстрастным. — Но я знаю правду. — Николай резко дернул за пояс, и ткань брюк натянулась, обрисовывая уже явную реакцию тела Бенкендорфа. — Вы хотите этого. Губы императора прижались к его шее, зубы слегка сжали кожу, и Бенкендорф невольно выгнулся, подавшись вперед. — Ваше Величество… — Тише, — Николай отстранился, его глаза горели. — Сегодня вы не граф. Не начальник Третьего отделения. Сегодня вы просто мой. Его ладонь наконец коснулась того, в чем граф так нуждался, и Бенкендорф резко вдохнул, его пальцы впились в край стола. — Ты представлял это, да? — император провел ладонью по внутренней стороне бедра графа, наблюдая, как меняется лицо подчиненного, а его очерченные скулы заливает едва видимый румянец. — Как я раздеваю тебя здесь, на своем рабочем столе, где всего час назад подписывал указы? Бенкендорф резко вдохнул, когда Николай наклонился и лизнул каплю пота с его ключицы. — Ваше Величество, это… неподобающе… — Молчи. Губы императора прижались к его рту в жгучем поцелуе, заглушая протест. Николай вкушал его, как дорогой коньяк — медленно, смакуя каждый вздох. Его руки скользили по торсу Бенкендорфа, оставляя красные следы на бледной коже, будто помечая территорию. Внезапно император отстранился, доставая из ящика стола флакон с маслом. Золотистая жидкость медленно стекала на его длинные пальцы. — Ты дрожишь, — заметил Николай, наблюдая, как веки графа судорожно смыкаются. — Страх? Или предвкушение? Не дожидаясь ответа, император окончательно расстегнул его брюки, стаскивая их до щиколоток. Он усадил жандарма на стол, задирая его ноги и раздвигая их, чтобы иметь больший доступ. Наконец, ответом ему стал лишь прерывистый вздох, когда холодные пальцы коснулись промежности. Бенкендорф вновь вцепился в край стола, его суставы побелели от напряжения. — Расслабься, — император наклонился, чтобы облизать раковину уха, — иначе будет больно. Первый палец вошел с нажимом, заставив графа выгнуться. Боль, острая и жгучая, смешивалась с неприличным удовольствием. Мысли покидали его голову. Николай не спешил, растягивая момент, наслаждаясь каждой микроскопической трещинкой в железном самоконтроле своего подчиненного. — Посмотри на себя, — он свободной рукой приподнял подбородок Бенкендорфа, заставляя того увидеть свое отражение в темном окне: растрепанные волосы, запекшиеся от поцелуев губы, грудь, покрытую красными отметинами. — Какой позор для начальника Третьего отделения. Эти слова были выплюнуты жестко, почти оскорбительно, но к величайшему стыду Александра, по его телу лишь прокатилась новая волна жгучего, постыдного удовольствия. Он яростно прикусил язык, потому что что-то горячее и пошлое рвалось из его рта наружу. Второй палец добавил жжения. Бенкендорф закусил губу до крови, снова подавив стон. Его член, вопреки унижению, твердо стоял, капая на живот. Николай ухмыльнулся: — О, а тебе нравится, не так ли? Резкий толчок пальцев — и граф наконец застонал, его ноги судорожно задрожали и обвились вокруг императорских бедер. — Отвечай, — Николай почти прорычал. — Да.. — Едва дыша застонал Бенкендорф. В этот момент изящные пальцы монарха словно специально согнулись в нем, задев восхитительно приятную точку, от которой тело графа сделало еще один кульбит. Его бедра дернулись на встречу руке, а с губ слетело что-то, напоминающее скулеж. Шеф жандармов неумолимо покраснел, он судорожно пытался смотреть в пол, глупо надеясь, что так, император, конечно, ничего не заметит. Но он заметил. Заметил, и более того, его жадный взгляд уже впивался в лицо своего подчиненного. Голодный, страстный. Он ничего не сказал, однако его пальцы, который он отвел чуть назад, в следующую секунду толкнулись вперед с новой силой, отточенным движением попадая по этой точке. — А-ах..! — стон унизительно громко вырвался из глотки. Тело Бенкедрофа выгнуло, напряглось с новой силой, его бедра пронзила дрожь, а член, к величайшему стыду, лишь дрогнул, выпуская новую порцию смазки, которая лужицой собиралась на его животе. Сегодня он точно умрет от стыда. — Боже правый, как ты стонешь, неужели так приятно? — Голос императора дрожал от нескрываемого возбуждения. Император удовлетворенно вынул пальцы, быстро расстегивая брюки и смазывая маслом собственный возбужденный член. В ту же секунду Бенкендорф почувствовал, как что-то огромное и горячее прижимается к его входу. — Это твой последний шанс отказаться. Вместо ответа граф сам потянулся навстречу, обхватив Николая за шею. Боль при проникновении была ослепительной. Бенкендорф закинул голову назад, его горло перехватил сдавленный крик, перекатившийся в хриплый стон. Николай вошел одним медленным, неумолимым движением, заполняя его полностью. — Боже… ты… тесен… — сквозь зубы прошипел император, его пальцы впились в бедра Бенкендорфа. Он начал двигаться — сначала осторожно, затем все сильнее, глубже. Каждый толчок заставлял стол скрипеть, а предметы падать на пол. Бенкендорф цеплялся за плечи Николая, его ногти оставляли царапины на императорской коже. Николай не стал ждать ответа. Его движения были резкими, властными, но в них не было жестокости — лишь яростное желание заставить этого всегда сдержанного человека потерять контроль. И Бенкендорф терял. С каждым прикосновением, с каждым движением пальцев, с каждым горячим поцелуем, который император оставлял на его коже, он чувствовал, как его тело предает его. Он задыхался. Его бедра непроизвольно дернулись, когда Николай провел большим пальцем по головке изнывающего члена, а затем толкнулся в него под новым углом, идеально задевая то сладостное место. Из груди графа вырвался стон — низкий, хриплый, совсем не тот, что подобает человеку его положения. Император усмехнулся. — Так-то лучше. Он наклонился снова, на этот раз его губы нашли губы Бенкендорфа, и поцелуй был жестким, требовательным, почти болезненным. Бенкендорф ответил. Он не мог иначе. Его руки наконец оторвались от стола, впились в плечи Николая, цепляясь за ткань мундира, словно боясь, что тот исчезнет. Императору это нравилось, нравились его стоны. И поэтому, когда Бенкендорф снова застонал, Николай тут же замедлил движения, заставив его бедра дрожать от нетерпения. — Проси. Бенкендорф распахнул затуманенные удовольствием глаза. Его взгляд был невидящим, губы приоткрыты, дыхание сбивчиво. — Я… — Проси, Александр. Голос Николая был как мед, сладкий и густой, но в нем звучал приказ. Бенкендорф сжал зубы. — Пожалуйста. Император улыбнулся. — Недостаточно. Его движения снова замедлились, и на этот раз Бенкендорф выгнулся всем телом, его ногти впились в спину Николая даже сквозь ткань. — Пожалуйста, Ваше Величество… — Лучше. Но все еще не то. — Он наклонился, его губы снова оказались у самого уха Бенкендорфа. — Скажи мое имя. Бенкендорф замер. Он не мог. Это было слишком. Слишком личное. Слишком… неподобающее. Но Николай не отступал. Его рука сжала бедро сильнее, и Бенкендорф застонал, его тело уже было на грани, но император не позволял ему упасть. — Николай… Это прозвучало шепотом, едва уловимо. Но император услышал. И наконец отпустил. Услышав свое имя, отчаянно сорвавшееся с губ Бенкендорфа, монарх совсем потерял остатки самообладания. Его пальцы сомкнулись вокруг члена подчиненного и сжались в последний раз, ладонь скользнула от основания к кончику, и тогда Бенкендорф выгнулся всем телом, словно тетива лука, натянутая до предела. Губы его дрогнули, веки сомкнулись, и он кончил с громким, сдавленным криком, судорожно содрогаясь всем телом в руках императора. Белая полоса горячего семени легла ему на живот, капли закапали на темное сукно мундира, все еще не сброшенного до конца. Николай наблюдал за этим, затаив дыхание. Его собственное тело горело, но он не торопился. — Вот видишь, Александр Христофорович, — он провел пальцем по разгоряченной коже графа, собирая капли, — ты можешь терять контроль. И это… прекрасно. Бенкендорф еще не пришел в себя. Его грудь тяжело вздымалась, карие глаза, обычно такие холодные, теперь были затуманены, а губы — слегка приоткрыты. Он выглядел… развратно. И Николай не мог отвести взгляд. Но император не привык довольствоваться малым. Он наклонился, медленно облизнул палец, испачканный в семени Бенкендорфа, и усмехнулся, видя, как тот снова содрогнулся. — Теперь моя очередь. Бенкендорф еще не очнулся от волны удовольствия, когда Николай резко развернул его, прижав грудью к столу. — Ваше Величество… — он попытался подняться, но ладонь императора легла между его лопаток, прижимая к дереву. — Тише. Голос Николая был низким, хриплым от желания. Он не скрывал своего состояния — его собственный мундир уже был расстегнут, его мышцы на животе дрожали, и в нем явно просматривалось напряжение, которое он больше не собирался сдерживать. Но Бенкендорф вдруг осмелился на дерзость. — А если я не хочу? Он произнес это тихо, почти шепотом, но Николай услышал. И замер. Глаза императора вспыхнули. — Что? Бенкендорф медленно повернул голову, его губы искривились в едва уловимой ухмылке. — Вы так любите контролировать… но что, если я откажусь подчиняться? Николай на секунду потерял дар речи. А потом рассмеялся. — Ты вновь ходишь по краю, Александр. — Неужели вам не нравится это, мой государь? Николай вновь все понял. Бенкендорф знал его слабость. Он обожал сопротивление. Император резко впился пальцами в бедра графа, притягивая его к себе. — Ты хочешь, чтобы я взял тебя силой, Александр? — Император почти мурлыкал. — Ты такой испорченный. Бенкендорф не ответил. Но его глаза сказали все за него. Николай не заставил себя ждать. Он толкнулся в него резко, без подготовки, но Бенкендорф только глубже впился пальцами в край стола и подался навстречу. — Да…! — Бенкендорф неожиданно для себя испустил довольный стон, и кажется покраснел только еще сильнее. — Ха… Даже шефы жандармов… под императорами превращаются в портовых шлюх, беспомощно стонущих от удовольствия, да? — Император говорил это тяжелым, хриплым голосом, задыхаясь от собственного удовольствия между мощными толчками. — Ммм...! Это было все, что он смог выдавить из себя, но Николай услышал в этом больше, чем просто согласие. Он вновь начал двигаться, сначала тягуче-медленно, затем все быстрее, глубже, яростнее. Каждый толчок заставлял Бенкендорфа стонать, его спина выгибалась, а пальцы скользили по полированному дереву, не находя опоры. Николай наклонился, его губы прижались к влажной коже между лопаток. — Ты кончил так быстро… а я даже не начал. Бенкендорф дрожал. Его тело, уже чувствительное после первого раза, реагировало на каждое движение, каждый жест, каждый горячий вздох императора. — Я… не могу… — Можешь. Николай схватил его за волосы, оттянул голову назад, заставив выгнуться еще сильнее. — И будешь. Он ускорился, его бедра бились о плоть Бенкендорфа с такой силой, что стол содрогался. Остатки документов слетели на пол, но никого это уже не волновало. Бенкендорф больше не мог молчать. При каждом толчке с его губ срывались даже не стоны, а скулеж, пока его бедра все более неистово поддавались навстречу. Каждый стон, каждый прерывистый вздох, каждый шепот имени Николая — все это вырывалось из него против воли, и император ловил каждый звук, как голодный зверь. — Еще. — Нет… — Я сказал еще. И тогда Бенкендорф сломался. Его тело напряглось, второй оргазм накрыл его с такой силой, что он закричал, ногти впились в дерево, оставляя царапины. Николай почувствовал, как внутренности графа сжались вокруг него, и этого оказалось достаточно. С последним, яростным толчком он кончил, впившись зубами в шею Бенкендорфа, оставляя метку, которую тот не сможет скрыть. Тишину прерывало только тяжелое дыхание. Пот, смешавшийся с запахом кожи, пропитал дерево стола и отдавался от воска свечей. Николай медленно выпрямился, его пальцы дрожали, когда он провел ими по спине Бенкендорфа. — Ну что, граф… все еще хочешь отказываться? Бенкендорф не ответил. Он медленно попытался приподняться со стола, но когда он встал, его ноги задрожали, а колени предательски подогнулись, и если бы император не поймал его и не усадил на себя одним ловким движением, он бы просто упал. Настолько сильно его тело было ослаблено пережитым удовольствием. Он вновь зарделся. — Надо же, даже ноги не держат, а? — Несмотря на усмешку, взгляд Николая светился неприкрытой нежностью. — Сегодня останешься в моих покоях. Бенкендорф поднял взгляд, и его губы дрогнули в слабой улыбке. И этого было достаточно.

***

Утро застало их в кабинете. Бенкендорф, уже в своем мундире, с наглухо застегнутым воротом (чтобы скрыть следы зубов), стоял у окна. Николай наблюдал за ним, попивая остывший чай. — Ты сегодня едешь в Варшаву. Бенкендорф кивнул. — Да, Ваше Величество. В следующую секунду он невольно охнул, когда отвернулся от окна и двинулся на встречу к выходу. Кажется, такие жаркие ночные утехи не могли бесследно пройти и не отразиться на его теле. Спину ломило, и даже если он еще сегодня не садился, уже понимал, как, должно быть, неприятно ему будет это делать ближайшие несколько дней. Все это не укрылось от внимательного взгляда Николая. — Я отправлю с тобой моего врача, и подыщу какого-нибудь умелого массажиста. — Не стоит, Ваше Величество. — Стоит, Александр. — Он взял какие-то бумаги с уже прибранного после прошлой ночи стола. — Я же не могу позволить чтобы мой любимый подчиненный испытывал дискомфорт, при выполнении государственного долга? — Я...да, конечно. — Бенкендорф пропустил очередной вздох. — А когда вернешься… — Император улыбнулся. — Мы продолжим. Бенкендорф ничего не ответил. Но в его глазах промелькнуло что-то, что Николай прочитал без слов. С нетерпением.