an immovable feast

1924, октябрь Мартин терпеть не мог домашние работы. Было две крайности: или он делал совсем на отвали и получалось плохо, а много плохих оценок он позволить себе не мог, или он начинал… увлекаться, и тогда получалось хорошо, но немного не то. Сейчас, делая рисунок, он весь измазался углем в попытках удержаться на тонкой грани между халтурой и переработкой. Так что, когда вдалеке внизу раздался топот и скрип старых ступеней, он был только рад отвлечься. Незапертая дверь отворилась, и на пороге возник увешанный дождинками Якоб. — Mojn! — поздоровался он, снял и повесил плащ с поднятым воротником, промокший так, что даже хлопковая рубашка пятнами прилипла к тонким рукам. Якоб говорил с легким акцентом: когда он родился, Южная Ютландия еще не была возвращена у Германии, ну, то есть, частично возвращена — полностью в Датское владение она не перейдет уже никогда. Он вылез из потертых ботинок с измочалившимися шнурками, наступая носками на холодный дощатый пол. Мартин не встал его поприветствовать, только развернулся на табуретке, оттирая масляной тряпкой черные пальцы. Якоб подошел, и наклонился, упираясь ладонями в стол за его спиной, и потерся носом о щеку. Мартина пробрало до костей сырой неприкаянной ночью, из которой он пришел. Он чуть приподнял лицо и потянулся, чтобы соприкоснуться с ним губами. Якоб тоже прижался ближе и смешно растрепал рукой ему волосы на затылке. — Если ты разбудил хозяйку, то она может прийти сюда в любой момент, — выдохнул Мартин, ослабляя узел его шейного платка, и поцеловал еще раз. — Она не узнает ничего нового. Думаю, все твои соседи уже в курсе, — Якоб забрался ему на колени, заставив облокотиться на столешницу спиной, и стал расстегивать пуговки его жилета. — Так вот почему они так на меня смотрят. Ты бы мог быть и потише. — Не когда ты сосешь мой член, — Якоб пожал плечами. — Если тебя это утешит, мои соседи из кампуса тоже знают. — Как? — Мне периодически приходится переодеваться, — он хаотично поцеловал его в линию подбородка, висок, уголок губ. — И, учитывая, что ты вообще не сдерживаешься, история про страстную натурщицу не прокатила. Мартин улыбнулся, скидывая его с коленей. — Будешь кофе? — Угу, — Якоб обхватил себя за предплечья и подошел к крупному круглому окну, за которым размывались оранжевый свет новых электрических фонарей и тушь ночи. В небольшой продолговатой комнате стоял письменный стол, заваленный бумажками эскизов, и односпальная низкая кровать, над которой на кнопки были прикреплены любимые репродукции, неровно вырванные из библиотечных альбомов. У другой стены был большой, несколько запыленный мольберт и древний платяной шкаф с зеркалом. Мартин притронулся к кофейнику, чтобы проверить, не остыл ли тот, и тут же встряхнул кисть. Он разлил кофе, черный, как деготь, в две кружки, и по двенадцати квадратным метрам застелился въедливый аромат пряности. — Что ты там высматриваешь? — Проверяю сохранность своего велосипеда. — Твоя железка никому не нужна. Иди сюда, — Мартин пихнул ему в руки чашку. Якоб сдернул прищепку и снял с веревки для белья сушившуюся акварель, разглядывая. — Плохо получилось? — Мартин положил голову ему на плечо и тоже стал смотреть. — Нет, нет… это же Нерребро? — Угу. — Мне кажется, я могу представить точное место, с которого это написано. И брошенная лодка, которая гниет месяцами, и сфумато тумана точь-в-точь такое же, какой стоит там каждый день. Очень хорошо, — заверил Якоб, и у него отобрали акварель, бросив на стол к прочим бумажкам. — У меня десяток таких. Болото Ульве, туман над Эресунном, утро в Ольборге, рыбалка на Фарерах. Даже выставляться не надо, каждый может сам поехать и посмотреть. — Мартин, откуда такая меланхолия? Не пройдет года, и ты будешь лучшим пейзажистом Дании. Академия не видела таланта больше последние лет шесть. М-м-м, похлопай перед профессором Мйоллером глазками, он очаруется, возьмет тебя обратно в свою мастерскую, и сразу после выпуска будешь висеть по всем галереям рядом с нашими звездочками. — Прекрасный план. Надежный, как все твои планы, — Мартин с сомнением поднял бровь. — И вообще, ты разве не должен ревновать? — Если я буду выпендриваться, ты меня бросишь, разбив сердце, а потом я разучусь писать маслом, — хихикнул Якоб. — Ты и так ничерта не умеешь писать маслом, — Мартин отхлебнул кофе и свел брови то ли от горечи, то ли от неприязни. — Тц, это была не настолько буквальная аналогия. Кста-ати, ты уже выбрал костюм? — Для выпуска? У брата попрошу. — Да нет же, при чем тут… — у Якоба округлились глаза, и он прикрыл рот ладонью. — О-о-о, так ты не знаешь! Ты — и не знаешь! Мартин, затворничество не идет тебе на пользу. Ты бы мог все пропустить! — Господи, просто расскажи уже. — Нет, подожди, дай насладиться моментом. Может, я единственный раз в жизни принес тебе сплетню. Мартин Лунд не знает, что происходит в Академии! Да мне никто не поверит! — Якоб! — строго оборвал Мартин, которого теперь съедали любопытство и нетерпение. Тот отобрал у него чашку, по кофейной гуще из которой можно было нагадать что-нибудь страшное, поставил рядом свою и, схватив за запястье, утащил на кровать. Якоб уселся у изголовья, Мартин лег головой ему на колени, готовясь слушать историю. — Ты же помнишь герр Андерсена, коллекционера, который со скандалом ушел из Академии незадолго до нашего поступления? — Мартин положительно моргнул. — Так вот, после провала на Шанхайском фестивале он вернулся в Данию и, говорят, снова пытается занять кафедру истории искусств. — Но- — Да, я сначала тоже подумал, что это чушь. Пока жив профессор Соренсен, Найхолм никогда не даст Андерсену кафедры. Но в этот раз все может пойти иначе. В ночь с тридцать первого на первое Андерсен устраивает в Академии костюмированный праздник в стиле американского Дня всех святых, этого, как его, Хэлл-оуина. Там будут гости из разных стран, известные выпускники и-и-и, — Якоб потянул интригу. — студенты двух старших курсов, то есть, мы с тобой. Расскажут об этом в четверг, так что у нас на целых три дня больше, чтобы подготовить самые лучшие костюмы! — Стой, ты же ничего не объяснил, — Мартин хлопнул его по коленке. — Как пирушка для детей поможет Андерсену получить кафедру? — Твоя страсть к интригам нездорова. Андерсен понимает, что не сможет договориться с Академией, и поэтому хочет на нее надавить. Кто есть в Дании могущественнее Найхолма, м? — Хороший вопрос, — Мартин стал загибать пальцы. — Э-э-э, проректор Кристенсен, если задолбать его бумажками, Господь Бог, Король и королевская семья… — Бинго. Ты же помнишь, что наших звездочек недавно приглашали писать портреты во дворец? Поговаривают, что младший принц проявил большой интерес к искусству… или к художнику, — Якоб многозначительно поиграл бровями. — А карнавал будет прекрасным поводом для благородной особы появиться неузнанной. Мартин потер переносицу, осознавая, какое количество разных планов одновременно реализовывалось в стенах Академии. Как и всегда, впрочем. — Финн Андерсен — завкафедры истории искусств, — он неверяще покачал головой. — Ты чувствуешь, как тают наши шансы закрыть сессию? — Это будет потом. Сейчас в приоритете нарядиться, напиться и для тебя — вернуться к профессору Мйоллеру в мастерскую. — А как я пойму, что очаровываю именно его, если все будут в костюмах? — Мартин встревоженно приподнялся на локтях. — Я даю тебе ровно одну попытку угадать, какой костюм на Хэллоуин выберет Каспер Мйоллер, — Якоб внимательно посмотрел ему в глаза, пару секунд они молчали, а потом до Мартина дошло. — Привидение. Ну, конечно, — они оба засмеялись. — Думаю, увидев двухметровую простыню, — продолжил он сквозь смех. — я бы в любом случае догадался. — Итак, мы прошли полный круг, — Якоб потянул его вверх за плечи. — Ты-то кем будешь? Мартин сел рядом, подтягивая ноги к груди: — Думаю, у меня есть одна идея. Телеграмма: «Дорогой брат, если кто-то будет спрашивать, то у меня лихорадка, чахотка, испанка, брюшной тиф, сифилис, оспа и, если надо, чума. Я лежу в родительском доме при смерти, предоставленный заботам матери. На самом деле все в порядке, не волнуйся. Уверенный в твоей надежности, Мартин». Для торжества было решено использовать не только главный зал Шарлоттенборга, дворца, где располагалась Академия, но и этажи, чтобы была возможность разместить как можно больше картин столь известного коллекционера. Раз праздник был в американском стиле, то и полотна подобрали сплошь американских художников, изображающие просперити ревущих двадцатых и скрытый ужас южной готики. Свечами в тяжелых канделябрах частично заменили электрическое освещение, окна завесили тяжелыми черными портьерами, в бокалах шале сверкали брызги шампанского — герр Андерсен не поскупился на финансирование, рассчитывая, что инвестиция окупится, когда он хотя бы частично получит Академию в свое владение. В отделке обошлись без вырезанных тыкв — в конце концов, это не был Хэллоуин в полном смысле этого слова; пройдет еще полвека, прежде чем маркетологи объяснят датчанам, зачем зажигать светильник Джека. А пока атмосферу буйства нечисти неплохо создавали и гости, большая часть из которых были студентами и студентками Академии искусств, людьми, по природе склонными к эпатажу. Друг меж другом сновали, обменивались светскими комментариями и обсуждали искусство истекающие кровью вампиры, ушастые эльфы, феи и вурдалаки. Большой популярностью пользовались сказочные образы: русалочки и оловянные солдатики, юноши с одним лебединым крылом и дочери болотного царя. — Якоб! — он обернулся. У разодетого во франтоватый фрак Рене, который его позвал, на руке висело два зонтика: разноцветный и серый. Рядом с ним стоял Расмус, полностью задрапированный в черное. Вместе они, очевидно, представляли братьев Оле Лукойе. — Добрый вечер, — Якоб доброжелательно поздоровался. С раскрашенным в трупно-белый лицом, он был Кощеем Бессмертным. — Хочу представить вам мою кузину. Она приехала на отдых из Норвегии. Рене, Расмус, это Герда. Герда, это мои соседи по студенческому кампусу: Рене Мэдсен, Расмус Бэк; в отличие от меня, они архитекторы. Мартин был уверен, что прямо сейчас ему рассмеются в лицо. Это просто обязано было произойти, потому что ни Расмус, ни Рене не стали бы подыгрывать, а он стоял прямо перед ними, и вуаль на его лице была короткой, тонкой и прозрачной, и в довершение всего он протянул руку и только потом задумался, делают ли так девушки. Некоторые, видимо, делали, потому что его руку пожали, слегка касаясь пальцев. А потом один из однокурсников сказал: — Приятно познакомиться. — Мне тоже, — ответил Мартин, слегка поджимая голос. От напряжения его почти трясло, он и не думал, что притворяться девушкой так страшно. Разоблачение не грозило ему ничем, кроме насмешек — в конце концов, нельзя винить человека, пришедшего переодетым на костюмированный праздник — но Мартин нервничал все равно. — Якоб, почему ты никогда не рассказывал, что у тебя есть кузина? — Герда э-э-э давно не была в Дании, мы и сами не виделись с детства, — они не слишком продумывали его альтернативную биографию, и Якоб отчаянно импровизировал. — Да, я училась в Бергене, — дополнил Мартин, который все еще недоумевал, почему этот фарс продолжается. — А теперь хочу посмотреть разные иностранные города. — Вы выбрали скверное время года, чтобы посетить Копенгаген. — Я люблю дождь. А город совсем такой же, каким я его помню из детства. — В этом весь Копенгаген. Пройдет сто лет, и он ничуть не изменится. Взять тот же шпиль с драконами с биржи Берсен: как будто в следующем веке никто не будет выходить к нему на пленер? — А чему вы обучались, фрекен Найгаард? — Можно просто Герда, — резко отозвался Мартин. — Я училась… живописи. Живописи, да, в Бергенской академии искусств, — он надеялся, что такая была. Сомнения в том, что туда принимали женщин, у Мартина не возникло; он родился после распространения женского высшего образования в Дании и воспринимал его, как данность. — Видимо, это у нас в крови, — нервно хихикнул Якоб, притворявшийся ветошью за его плечом. — Действительно. В таком случае, Герда, местное сумасшествие не должно вас удивлять. — Э-э-э, да, я привыкла к творческой атмосфере, — Мартин улыбнулся, не показывая зубов. Из-за помады его губы выглядели больше, и улыбка смотрелась милее. — Почему же тогда на вас нет костюма? Такая милая девушка была бы прекрасна даже в самом ужасающем образе. Или Якоб забыл предупредить вас о специфике праздника? Знаете, он страшный растяпа. — Нет-нет, что вы, — Мартин положил Якобу руку на плечо, встретился с ним взглядом и прочел в его глазах сдержанное страдание. Сам он, наоборот, уверился в себе и начал получать удовольствие. — Мой кузен обо всем мне рассказал. Более того, я в костюме, как и все вы. Просто вы не можете его разгадать. Мартин бросил короткий взгляд на лакированные красные лодочки на своих ногах. Было очень неудобно, но он успел немного наловчиться, кроме того, их красота компенсировала стертые в кровь мизинцы. — Бежевое или голубое? — Мартин перед зеркалом по очереди прикладывал к себе то одну, то другую вешалку. Якоб оглядывался, не смотрит ли на них работница бутика. Для нее они все еще выбирали подарок некоей даме, хотя Мартин втихаря успел померить оба платья и сделать вывод о том, что застежки на женской одежде — это полный кошмар. — М-м-м, во-первых, голубое, — в качестве главного советчика выступал перекупленный у однокурсницы модный журнал, который Якоб и листал. Коктейльное лазурно-голубое платье из летящей ткани с бахромой по подолу действительно выглядело, как что-то с глянцевых страниц. Но была одна проблема: — Во-вторых, Мартин, у меня есть ощущение, что платья недостаточно. — Ну, конечно, еще нужны украшения, парик, туфли… — Нет, я не про это. Тебе стоит вести себя более по-женски, что ли. Потому что сейчас даже в платье ты похож, ну, на себя, — он отобрал у Мартина вешалки и бросил на диванчик, встал вплотную сзади и показал через плечо разворот журнала. — Поза, жесты, — Якоб провел по его боку, попытался отвести бедро и чуть скрутить талию; положение рук девушки на фотографии Мартин повторил сам и как смог изобразил ее выражение лица. — Это как быть… другим человеком? — он встретился взглядом с отражением. — Не знаю, — Якоб отступил. — Но думаю, что если ты хочешь быть убедительной девушкой в платье, то тебе нужно научиться быть девушкой и без него. — Определились с чем-нибудь, молодые люди? — внезапно к ним подошла продавщица, и они оба вздрогнули и сделали вид, что не занимались ничем подозрительным. Мартин ответил как можно более уверенным тоном: — Да. Я возьму голубое. — Прекрасный выбор, — заверещала работница бутика, повесила другое платье и направилась к прилавку. — Уверена, вашей девушке очень понравится. Если девушки не было, подумал Мартин, ее следовало выдумать. — У тебя и с первого раза неплохо получилось, — они сидели почти вплотную, и Мартин все время боялся, что кисточкой ему выколят глаз. — Мне нужно потренироваться, — от усердия Якоб высунул кончик языка, пытаясь сделать стрелки симметричными. — Ты художник, тебе не нужно тренироваться рисовать. — Ага, а теперь посмотри вверх, — он провел кистью вдоль линии роста ресниц, у Мартина тут же заслезились глаза, и он быстро-быстро заморгал. Якоб поймал его за подбородок. — Самый роковой лисий взгляд Копенгагена, отвечаю тебе, — Мартин польщенно покраснел. — Не хватает только… — Нет, пожалуйста, только не тушь! После туши еще была ало-красная помада, и только тогда Якоб вручил карманное зеркальце и поставил подбородок ему на плечо, нашептывая: — Я уже не уверен, в кого влюблен больше, в тебя или в нее. Мартин сглотнул и переборол ощущение, что видит в отражении чужое лицо. — Она бы никогда не была с тобой, — приосанился он. — Ей нужен настоящий мужчина. — Какая, — Якоб рвано поцеловал его в шею. — высокомерная фрекен. Мартин захлопнул зеркальце и отбросил к палеткам и флакончикам. — Может, тогда сосредоточишься на ком-то более доступном? Эту помаду рекламировали как ультра-стойкую, но против страстных поцелуев она, конечно, не устояла. Глобализация еще не сделала Копенгагенские ванные комнаты урбанистическим мемом, но это не значит, что они были хоть сколько-то больше. Сидя на бортике ванны, Якоб мог упереться руками в две противоположные стены, и это был не худший расклад: Мартину стоило радоваться, что у него вообще была ванна. Зеркало запотело, от кипятошной воды поднимался тяжелый пар и слезились глаза. Мартин сидел, красный от жара и неловкости, по уши в мыльной пене. Не нужно было смотреть на него дважды, чтобы понять, что он не был мастером обращения со станком и сейчас сжимал побелевшими пальчиками безопасную бритву, как холодное оружие. Он вдыхал, заносил ее над намыленной, закинутой на бортик худой напряженной ногой, а потом в страхе отводил руку, и все начиналось заново. Вместо моральной поддержки заскучавший Якоб над ним издевался. Он пощекотал Мартина за пятку, того передернуло, и он больно ударился затылком о кафель, после чего мгновенно отомстил, брызнув Якобу в лицо мыльной водой. Тот стал тереть глаза. — Ты не помогаешь! — возмутился Мартин. — Да ты сам только воду переводишь. Разве порез — это смертельно? — У-у-у, если будет заражение крови, то очень даже смертельно. Я, между прочим, любимый сын у матери. — Ты у всех любимый, Мартин, — уверил Якоб. — Такие не умирают. Перебарывая себя, Мартин поднес бритву к коже и… тут же отдернул. — Сатана тебя побери, дай сюда, — Якоб отобрал у него станок и без нажима провел по направлению роста волос. Мартин зажмурился, как будто его реально резали, но Якоб зачерпнул воды из ванной, потер его ногу, немного смывая мыло, и там не было ни крови, ни раны — только кожа, значительно более гладкая. — Живой? Якоб отдал бритву. — Знаешь, у меня появилась идея получше, — Мартин довольно закусил губу. — не хочешь мне помочь, м? — Что? Нет, — Якоб сложил руки на груди. — Это была твоя затея, и вообще, мне есть, чем заняться. — Ну, если ты не хочешь ко мне в ванну, — он притворно отвлекся, рассматривая ногти со свежим маникюром глубокого красного цвета. — меня в ванне… то можешь идти заниматься своими делами; в моей квартире. — Я рад, что тебя возбуждает эта игра, но- — Какие могут быть «но»? — Мартин зыркнул капризно. — Уже и заняться любовью со своим любимым человеком нельзя? Кругом одни пуритане. — Но необязательно при этом играть на моих чувствах. — «Играть на чувствах» — это если бы у меня не получилось. А когда все получилось, то я просто м-м-м направляю. У меня же все получилось, да, Якоб? — Иногда я проклинаю себя за то, — Якоб быстро расстегнул рубашку и скинул на плиточный пол. — что не умею говорить тебе «нет». — Не винись, — он залез, потеснив бесконечные конечности, к Мартину в ванну, и вода чуть выплеснулась через край. Тот бесстыдно уперся пяткой ему в грудь и протянул станок: — Это очень редкий навык. Красные туфли Мартин увидел на витрине, просто проходя мимо. Ему, собственно, только обувь и оставалось купить, и это было мгновенное попадание, двенадцать из семи, любовь с первого взгляда. — Че-ерт, на каблуках ты выше меня, — Якоб отступил на шаг, окидывая его взглядом, а потом поднялся на носочки. — Действительно высокие. Как ты будешь на них ходить? — Как и все девушки. Более того, я собираюсь в них танцевать, — он немного стушевался. — Как ты думаешь, какого я сейчас роста? — Около ста девяносто пяти, наверное. Все еще не выше профессора Мйоллера, если ты об этом. Но не думаю, что тебе стоит волноваться, Мартин, высокие девуш- — Не Мартин, — перебил он и застенчиво улыбнулся, поднимая плечи. — Я придумал ей имя. Герда. Ее будут звать так. — Герда, — Якоб попробовал имя на язык. — Так непривычно… А почему? — Ну, Герда, красные туфли, общая дьявольщина события — все как в сказке. Думаешь, это считается за хэллоуинский образ? — Господи, — он закрыл рот рукой. — Никто не поймет, но задумка стоит того, Герда Лунд. — Тоже нет, — Мартин покачал головой. — Мою семью знают хорошо. Я должен быть с тобой. — Тогда получается… Герда Найгаард? — они оба неловко отвернулись, и Якоб быстро поправился: — Так, ладно, просто Герда, современная эмансипированная девушка. Очень красивое имя. — Пойдемте лучше наверх. — Да, в зале музыка и танцуют, — предложили Оле Лукойе, и Якоб с Мартином неторопливо направились за ними. — Черт возьми, ты вошел во вкус! — шепнул один туда, где за уложенными русыми кудрями должно было быть ухо. — Ага. Быть женщиной очень даже неплохо, знаешь ли, — ответил другой с лукавой улыбкой. — Не знаю. Мне одни нервы. — Нервы? Или запоздало проснувшаяся ревность? Мартин был уверен, что, не будь он сейчас девушкой, Якоб бы сделал ему что-то плохое, но так он просто бросил недовольный взгляд исподлобья и ускорил шаг. Медово-янтарный паркет блестел от мастики под топотом десятков ног. В углу джаз-квартет бубнил свой фокстрот. По стенам за высокими фуршетными столами высокопоставленные гости делали вид, что обсуждают важные дела. Особняком держался Финн Андерсен. Он был в костюме летучей мыши и окидывал зал покровительственным взглядом будущего хозяина. Нынешнее же начальство: ректор с щупальцами никому тут еще не известного Кутхулу, проректор и скучившиеся вокруг них «звездочки», известные выпускники, все четверо в костюмах вампирской аристократии, представляли собой опасливую оборону у противоположной стены. Между ними в диком танце бесилась молодежь. — Так, господа, ваши ставки, — Якоб принес шампанское и учтиво подставил зажигалку для Мартина, которому на этот вечер пришлось отказаться от любимых сигарет. Он купил (по страшно завышенной цене) появившиеся только в этом году и остававшиеся в Скандинавии раритетом Мальборо, в первую очередь из-за красной полосочки и рекламного слогана «Beauty tips to keep the paper from your lips». — Кто из присутствующих втайне является принцем Датским? — М-м-м, десять крон на вот этого, — Расмус коротко указал бокалом на одинокого молодого человека слева от них. Он держался независимо и отстраненно, левую сторону его лица закрывала маска. — Хороший способ остаться неузнанным, — прокомментировал Мартин. — Или скрыть военную травму. Неуверенный он какой-то… для принца. — Так, запомнили, наш первый претендент — нелюдимый призрак оперы, — Якоб продолжил. — А я, пожалуй, выберу вон того, на три часа, — там стоял невысокий широкоплечий блондин в зеленом дождевике и широкополой зеленой шляпе с пером. — Серьезно, Якоб? Это недоразумение? — Вообще-то, способ спрятать свое происхождение не менее эффективный, чем маска. Ставлю на павлина. — Моя очередь, — прервал их Рене. — Выбирать нужно не по внешности — по положению. Десять крон на то, что принц — вон тот, с тыквой в руках, который все трется рядом с Андерсеном. Мартин тихо засмеялся, прикрывая рот ладонью, затянутой в шелковую оперную перчатку. Он заговорил только тогда, когда все обернулись и обратили на него внимание. — Правду говорят, — Мартин покачал головой. — интуиция — не мужское чувство. Я знаю человека, которого вы выбрали в принцы, герр Мэдсен. Это Рассел ван Далкен, канадский пейзажист. Один из лучших художников нашего поколения, я всегда равнял-ась на него. Их дружба с Андерсеном давно известна. — Рене, сегодня не твой день, — усмехнулся Якоб. — Насколько ты, говоришь, был уверен в себе? Рене цыкнул и полез в карман за монетками. — ван Далкен, ван Далкен, — под нос повторял Расмус. — Что-то очень знакомое. От кого я мог слышать эту фамилию? — На лекции, наверное, — предположил Якоб и многозначительно посмотрел Мартину в глаза. Тот понял намек и решил впредь быть поаккуратнее. — Ну, допустим, мы разобрались с одним претендентом. Но как проверить другие предположения? — Вечер только начинается. Мы будем ждать, и события развернутся обязательно. — Герда, вы поделом поиздевались над нашей интуицией. Не хотите ли проверить собственную? Примете участие в нашем пари? — Не девичье дело — спорить на деньги, — Якоба пробило на смешок, потому что спорить на деньги Мартин обожал, и тот незаметно наступил ему на ногу. — Кроме того, я не любительница проводить праздники в ожидании. Чарльстон начинается. Якоб, найдешь меня потом. Мартин ушел танцевать с независимостью самостоятельного мужчины, крайне привлекательно при этом виляя бедрами, и Якоб измученно потер переносицу, глядя ему вслед. На подушечках пальцев у него остались белые пятна. Чарльстон… Мартин, очевидно, не собирался щадить свои ноги. — Правильно все делаешь, Яббиньо, — подколол его Рене. — Если бы у меня была такая кузина, я бы тоже ее скрывал. — Твоя удача, что младший Лунд подхватил что-то, — и Расмус тут же поддержал его тон. — А то лишиться и ухажера, и сестрицы… У него кстати все хорошо будет? — У кого? — Переставай витать в облаках. У Мартина, конечно. Он выздоравливает? — У Мартина, — Якоб мрачно вздохнул. — Да у него уже все хорошо. В Датском обществе времен Интербеллума, ступившем на путь индустриализации и прагматизации всего на свете, умение танцевать среди молодежи было исчезающим навыком. Детей белых воротничков и землемеров, врачей и учителей, в первом поколении получивших образование, — нынешних студентов некому было научить поведению в светском обществе. Они собирались сами в институтских кружках, но слушали не вальсы начала века, а без какого-либо примера перед глазами брались танцевать под новомодные американские пластинки. Дети и внуки этих студентов сделают Данию одной из самых американизированных стран Европы. Это действие будет иметь последствия. Мартин имел перед всеми ними несомненное преимущество: он не только видел, как отец водил маму по гостиной под скрип старого граммофона — прекрасным танцором был его старший брат, которому, как офицеру флота, было положено, и который для практики иногда использовал в качестве партнерши того из младших, кого было легче поймать. Так что Мартин оценивал свои способности ритмично двигать телом довольно высоко и не собирался терять их и в женской личине. Где-то между затактом и свингом боковым зрением он заметил двухметровую простыню. Профессор Мйоллер, который мог по эпатажности дать сто очков вперед всем своим студентам, прекрасно вписывался в обстановку. И только одно омрачало Мартинов триумф: он крайне увлеченно беседовал с каким-то мужчиной, наряд которого навевал мысли о Ренессансе. Вот это в его планы не входило никак. — Смотри-ка, — Рене ткнул его локтем в бок. — у призрака оперы появилась своя Кристина. Якоб перестал втыкать в пустоту и посмотрел влево. Привлекательная студентка-русалочка с некоторой опаской приблизилась к их первому варианту, коротавшему все это время в гордом одиночестве; рядом с ним уже образовалась череда пустых бокалов. Впрочем, разговор продлился совсем недолго. Раздосадованная девушка убежала жаловаться подружкам, потом стала обсуждать что-то с другими студентами, все оглядываясь на призрака оперы. Спорщики навострили уши. Наконец, девушка оказалась недалеко от них, и Якоб окликнул ее будто невзначай (они учились в одной мастерской): — Мими! — она подошла. — Скажи, вот тот парень, он не обидел тебя? — Вот тот? — как фурия, Мими обернулась и обожгла их призрака взглядом. — Страшный грубиян. — Ну-ну, не кипятись, — встрял Расмус. — расскажи, что произошло? — Я подошла к нему, поздоровалась, вежливо, без всякой претензии. Наоборот, вижу, гость стоит в одиночестве, скучает на празднике. — Так, и что он? — поторопили они рассказ. — А он отвечает мне на языке… как бы описать, похожем на детское гуление, знаете? Я тогда попробовала по-немецки: вы, видимо, не говорите на датском? А он мне в ответ только «я вас не понимаю» да «я вас не понимаю», еще и с ужасным акцентом. — Еще один иностранец, — разочарованно проговорил Расмус. Якоб, наоборот, победно сжал руку в кулак; теперь он один имел шансы на победу. — Стой, подожди, Мими, а ты не знаешь, из какой он страны? Со скандинавом ты договорилась бы, наверное. — Нет, я поспрашивала, узнала только, что он учился в Дерпте. Но я понятия не имею, где это, в России, что ли? Географических познаний еще трех датчан тоже не хватило, чтобы определить местонахождение загадочного города, и Мими отпустили восвояси. — Десять крон, — напомнил Якоб. Глазами он поискал Мартина в толпе танцующих, но его там не было. Мартин нашел дамскую комнату. Покрутившись перед зеркалом, убедился в том, что выглядит по-прежнему сногсшибательно, брызнул в воздух духи «Мицуко» (минет семьдесят лет, и Аль Пачино скажет про вечно актуальный аромат «rhymes with nookie») и, как первые парижские красотки, прошел сквозь шлейф. Вот от парфюма он не собирался отказываться даже после прощания с Гердой — таинственный аромат бергамота и дубового мха успокаивал, как лауданум в молоке. Когда он вновь появился в зале, сразу же подхватив бокал шампанского, Мартин мог влюбить в себя мраморную статую. Неторопливо прогуливаясь мимо знакомых и незнакомых, известных и неизвестных, не обращая никакого внимания на двухметровую простыню, он абсолютно случайно споткнулся об идеально ровный паркет и опрокинул почти полный бокал шампанского прямо на стилизованный под Ренессанс костюм. — Ой, простите, — тут же спохватился он, сделал очень сожалеющее лицо и, подняв взгляд, непроизвольно шагнул назад в ужасе. У Мартина невротически дернулись руки, каблуком он наступил на останки бокала и не услышал хруста стекла. — Прошу прощения, — продолжил бормотать он, не отводя глаз. — Извините, я не специально, простите пожалуйста. По расшитому бархатному камзолу с серебряным галуном как кровь расплывалось темное пятно шампанского. Его хозяин, с бутафорской шпагой у пояса и гипсовым черепом в руке, смотрел так, будто такого недоразумения не случалось с ним ни разу в жизни. И он был крайне недоволен тем, что оно все-таки произошло. Он вздернул по-кукольному острый подбородок с ямочкой, сузились серо-зеленые глаза с опущенными уголками, свелись к переносице густые брови. — Не извиняйтесь, фрекен. И не забывайте, что дамам не пристало много пить, — тоном приказа бросил он и обратился к простыне: — Как бы я ни ценил вашу компанию, герр Мйоллер, вынужден вас покинуть, — и, не удостаивая собеседника даже кивком головы, ушел. Мартин засуетился, привлекая к себе внимание. Он зажал между губ сигарету, сделал вид, что ищет зажигалку (она как всегда была у Якоба, потому что друг без друга они становились неполноценными), и, наконец, поднял растерянный взгляд на привидение. Из-под полы длиннющей простыни показалась рука с армейской зажигалкой, и Мартин наклонился, чтобы прикурить. — Простите, — еще раз извинился он, затянувшись, и на этот раз смущенно улыбнулся. — Так неловко и глупо с моей стороны. — Не беспокойтесь, — ответил Каспер, и, пусть Мартин только слышал голос, он мог до черточек представить соответствующее выражение лица. — Такое бывает со всеми. — И все же я чувствую, что проявляю неучтивость, я же тут гостья. А вы — местный студент? — Я местный преподаватель, — Каспер засмеялся привычным седым смехом. — Извините, пожалуйста, с этими костюмами… — Мартин сделал неопределенный жест ладонью. — Ну, уж это точно было лишнее. Вы не виноваты в том, что не узнали меня, как и кого угодно еще. В эту ночь мы все в какой-то другой роли, и я просто Каспер, дружелюбное привидение. А вы?.. — Герда Найгаард. Я предпочитаю обращение по имени. — Так вы одна из флэпперов, юная фрекен? — А своего слова у вас нет? — вызывающе ответил Мартин вопросом на вопрос. Каспер под простыней развел руками. — Просветите меня. Как вас называют на Родине, — он ненадолго задумался и предположил. — в Норвегии? Мартин поперхнулся дымом от удивления. — Уверенной в себе девушкой, — ответил он и тут же переспросил: — Но как вы догадались? Про Норвегию? — По фамилии, как же еще. Я знаю одного художника Найгаарда, отменно рисует дождь. Вам не родственник? — Скандинавам пора придумать побольше фамилий, — отмахнулся Мартин. — Впрочем, раз вы профессор тут, то одного моего родственника знать должны. Якоб Найгаард — мой кузен. — Якоб, — быстро припомнило привидение. — способный мальчик. Нильсен показывал мне пару его этюдов, очень недурное понимание композиции, но колористика… впрочем, вряд ли вам это интересно, Г-Герда, верно? Мартин кивнул, подтверждая, что такое обращение ему удобно. — Почему же мне это должно быть неинтересно? Я художница, ничем не хуже, чем он или вы. — Так чем он или чем я? — подначил Каспер. — Не оскорбляйте своего студента. — То есть, на мою скромность вы не рассчитываете? — Нет, это абсолютно невежливо. Я не могу разговаривать с двумя черными пятнами краски. Если вы хотите услышать от меня еще хоть слово, то обязаны показать свое лицо, или я обижусь. — По сравнению с чувствами прелестной фрекен правила маскарадного вечера ничего не стоят, но я не могу исполнить вашей просьбы, по крайней мере, здесь. Выйдемте на балкон. — Конечно. Мартин помедлил, дождавшись, пока Каспер не укажет ему направление, вспомнив, что по легенде не должен знать Академии. А потом Каспер отодвинул для него тяжелую портьеру, и они вышли в сырой ночной воздух. В зале показался коренастый молодой человек в разноцветном атласном ханьфу. Люди расступались, завидя его, отворачивались, опускали глаза, делано не замечали. Стоило человеку попробовать завести с кем разговор, у того сразу находились неотложные дела и ожидающие знакомые где-то на этажах. Он попробовал подойти к трем звездным выпускникам в вампирских мантиях, и двое поприветствовали его с дружелюбием, как старого знакомого, но какого-то острого слова Эмиля оказалось достаточно, чтобы человек почувствовал меру их расположения и отшатнулся. Все тайком поглядывали на него, посмеивались над ним, и все прятали взгляд. — Кто его только пригласил? — с оттенком сочувствия полушепотом спросил Якоб. — Маркуса-то? — Рене ухмыльнулся. — Очевидно, какой-то большой весельчак. Вы же знаете слухи? Говорят, он рассылает по домам свои визитные карточки: научился, мол, на Востоке волшебным техникам массажа. А какой был художник, какой был художник… Расмус покачал головой: — Время иллюзорно. Все там будем. — Мартин не будет, — отчего-то уверенно сказал Якоб. — Он умеет заставлять людей думать, что то, чего он хочет, это то, чего хотят они. — Вы как знаете, — Рене допил шампанское и звякнул пустым бокалом о высокий стол. — а я тоже так кончать не собираюсь. — Ты-то почему? — Датская архитектура еще скажет свое слово вечности. А я — хороший архитектор. Его самоуверенность вызвала мгновенную вспышку смеха, и Рене стушевался и опустил глаза. Расмус утешительно похлопал его по плечу. — Выпьем за мечту? — предложил Якоб. — Мне нечего, — Рене показал ему пустой бокал. — Смотрите, — отвлек Расмус и кивнул на их последнего претендента на роль принца. Рядом с «павлином» в зеленой широкополой шляпе стояла и что-то с ним увлеченно обсуждала статная утонченная женщина. Человек, который потом придумает Мортишу Аддамс, наверняка вдохновится ей. Черноволосая, сероглазая, в шелковом черном платье с высоким вырезом, открывающим стройные ноги, она глубоко грудно смеялась, прежде чем пригубить сладкое шампанское. Рука мужчины крайне однозначно покоилась у нее на талии. — Ну что ж, и третья мимо, — грустно подытожил Якоб. — Все мы остались при своем, господа. — Почему ты так решил? — Потому что про принца говорят… — он наклонился и прошептал что-то Расмусу на ухо. — А-а-а, — тот наклонился и прошептал то же самое на ухо Рене. — Неуспешное у нас сегодня пари, — вздохнул последний. — Интересно, кто же тогда этот франт, отхвативший такую красотку? — Да какая теперь разница, — отмахнулся Расмус. — Очень даже разница. Это наш гость. Может, он тоже великий деятель искусств, как этот… ван Далкен. — Это маскарад, Рене. Весь смысл в том, чтобы гости оставались неузнанными. — А я узнаю. Пойду вон и спрошу. Заодно захвачу шампанского. На всех? — Расмус и Якоб тоже успели опустошить свои бокалы. — на всех. — Ну удачи тебе, герой. Якоб отвлекся, даже не дослушав их разговора. Внутри начинала подниматься мутная тревога: у него никак не получалось разглядеть Мартина в толпе. Конечно, тот мог спуститься на этажи или болтать где-нибудь в уголке с Мйоллером. Вообще, Мартин был взрослым человеком и не просил Якоба за ним приглядывать; да в другой ситуации он и не стал бы волноваться. Но сегодня Мартин был не совсем собой, для всех остальных гостей праздника он был девушкой, и Якоб не мог не испытывать особого опасения. — Ну конечно, кто ж еще мог приползти доедать остатки слухов, — внезапно полушепотом сказал Расмус. — А? — Якоб поднял пустой взгляд. — На девять часов, — он так же слепо повернулся, куда велели. Наряженный оловянным солдатиком, Лукас, староста его курса и главный активист Академии, расспрашивал Маркуса о чем-то, а потом прилежно конспектировал ответы. Вечно пятнадцатилетний на лицо, никто бы не признал в Лукасе взрослого человека. Как трусливый лев, он мыслил себя еще котенком, хотя на деле давно перерос своих укротителей. Он оставался младенцем-переростком как снаружи, так и внутри. «Вам не составит труда дать небольшой комментарий для нашей студенческой газеты “Пыль два”?» — все ненавидели его подхалимный голосок и как огня боялись этой фразы. С противоположной стороны залы с таким же презрением эту сцену наблюдали звездные выпускники. — Почему их трое? — нахмурился Якоб. — Где Россандр? Я думал, они всегда вместе держатся, вчетвером. — Но не на расстоянии метра же, — развел руками Расмус. — Вернется. — Якоб! — раздалось внезапно, а потом в его направлении полетело что-то маленькое и блестящее. На одних рефлексах Якоб поймал металлическую штучку, открыл ладонь и понял, что это была крона. С одной стороны профиль Кристиана Десятого, с другой — три леопардовых льва, Дания и ее заморские владения: Исландия и Гренландия. Уже скоро львов останется только двое, а пока в руках Якоба была самая тяжелая и весомая крона в мире. — Что это? — спросил он. К столу подошел Рене и поставил три бокала шампанского. — Твой выигрыш. — В смысле? — Этот парень, в смешном костюме, реально принц. Финский принц. Один из младших сыновей Фридриха Гессен-Кассельского, того самого короля на месяц. — Дьявол побери, — несдержанно выругался Расмус. — Но как ты это узнал? — Дипломатия и никакого мошенничества, — усмехнулся Рене. — Надеюсь, еще ты поинтересовался, какого это: проиграть страну имперскому генералу? Рене обиженно цыкнул. — Зато я знаю, в кого он так вырядился. Это фольклорный персонаж такой, — он подготовился, прежде чем сказать: — Сну-сму-мрик. — Да выдумываешь ты все, — Расмус сложил руки на груди. — и фольклора такого нет. Откуда у финнов мифы вообще? Они ж там дремучие. — Ты просто не можешь сказать “Снусмумрик”, потому и говоришь, что я придумываю. — Вот и могу! — Ну и скажи тогда! — Сму- сну- смну- да кто ж выбирает такие названия! Нет бы Йормунганд или Скидбландир, простые, понятные слова. — Якоб, — позвал Рене. — Ты, кажется, не рад своей победе? — Нет, то есть, смешно это все, конечно, вы веселитесь, а я, наверное, пойду, — он несколько раз судорожно вдохнул и выдохнул и сделал шаг назад. — Мне надо найти Ма-а-ю кузину. — Ну, до встречи тогда, — бросил Расмус отстраненно. Крона так и осталась лежать на столе королевским профилем вверх. Каспер стянул с головы простыню и чуть пригладил пшеничные волосы. Он был в привычном для себя сером френче с воротником-стоечкой, даже на левом рукаве осталось пятнышко краски от того, как он держал палитру. — Совсем другое дело, — Мартин оглядел его с ног до головы. Они действительно давно не виделись, но Каспер, при всей своей хаотичности, умел хранить меру постоянства. — Каспер Мйоллер, живописец, доцент Королевской Академии искусств, к вашим услугам. Мартин подал руку: — Приятно познакомиться. — Надеюсь продолжение знакомства будет не менее приятным, — Каспер легонько взял его за пальцы и чуть наклонился, изображая поцелуй. Мартин мгновенно покраснел. Он стоял рядом с Каспером над ночным Копенгагеном и стремительно понимал, что их план как-то не был продуман настолько далеко. Понравиться Касперу, будучи Гердой, удалось, но это совершенно не приблизило его, как Мартина, к возвращению в его класс. Они подошли к каменным перилам, Мартин стал судорожно теребить жемчужную нитку на шее. — Прекрасный город, чтобы творить, — вполголоса сказал он. — Мрачное болото. — Прекрасное болото, чтобы творить. — Герда, хотите, покинем праздник и прогуляемся по городу? Или я покажу вам свою мастерскую? — о, Мартин хотел в его мастерскую, но в совсем другом смысле! — Уверен, что художница, как вы, сможет оценить… — Каспер приблизился, и Мартин почувствовал скулой его горячее дыхание. Он вздрогнул и отвернулся спиной, поднимая плечи. — Кузен потеряет меня. Каспер положил ладони на его предплечья, дрожащие под тонкой тканью. — Вы замерзли? — Ой, — нитка, которую мучил Мартин, порвалась, и жемчужинки рассыпались с противным стуком. Очень захотелось шампанского, и курить, и сбежать. «Иди сюда, здесь никогда никого не быва-», — внезапно раздался сдавленный шепот из-за спин. Две тени воровато скользнули за портьеру. Человек с высоким полукруглым вампирским воротником тащил за руку человека в Ренессансном костюме. Они заметили фигуры на балконе и тут же отпрянули друг от друга. — Каспер? — Люк Россандр? — Фрекен? — Ваше высочество? И опустилось короткое молчание, на протяжении которого никто не смотрел другому в глаза. — Кхм, — Каспер несколько насильно подхватил Мартина за локоть. — Прекрасного вам вечера, мы, к сожалению, спешим откланяться, — и выпихнул его обратно в главный зал. Каспер и Мартин немного поозирались по сторонам, но вечер был в самом разгаре, и никто не обращал внимания. Мартин почувствовал, как спало напряжение от того, что они вновь оказались в людном месте. Каспер продолжал держать его под руку и мягко повел в сторону лестницы, ведущей из зала на этажи. — Что это было? — удивленно спросил Мартин и добавил громким шепотом: — Этот человек — принц? — Сын младшего брата короля Кристиана, да, принц Николай, — Каспер кивнул и тут же пояснил: — Мы не близко знакомы, просто обсуждали дела Академии. Она все-таки “Королевская”, и в самое ближайшее время это перестанет быть только названием. Никогда не думал, что у принцев бывают такие… обширные знания об искусстве. — Так это он станет новым завкафедры истории искусств? — выпалил Мартин и сразу понял, что не должен был этого говорить. Каспер очень, очень странно на него посмотрел. Но теперь выбора не было: оставалось только делать хорошую мину при плохой игре. — Мне кузен рассказал. Знаете, ха-ха, слухи… — он неопределенно повел рукой. — Нет, — Каспер чуть-чуть улыбнулся, только уголками губ. — Пока жив наш ректор, храни Господь его душу, не думаю, что в этой должности что-то изменится. Его высочество займет мое место. — Тв- Ваше? — Мартин оступился на лестнице, и Каспер придержал его за спину, чтобы не дать упасть. — Ну что же вы, будьте аккуратнее, Герда. Это уже второй раз за вечер. Как бы ни были прекрасны ваши туфли, они несколько мешают сохранности вашего прекрасного лица. Мартин опустил взгляд. Каспер мягко провел по всей длине его руки, прежде чем взять за пальцы и повести дальше. — Да, — продолжил он. — Я принял решение покинуть Данию и искать счастья в Новом Свете. В Штатах таким неудачливым художникам, как я, нередко улыбается фортуна. — Но как же ваша мастерская? — Уверен, принц Николай, или профессор Николай, или как он захочет называться, прекрасно справится даже с такой сложной работой, — они спустились, оказавшись в холле Академии. — Но есть же художники, которые хотели бы учиться именно у вас. Что будет с ними? Каспер остановился, и от его взгляда у Мартина пробежали мурашки по спине: — А вот им, я боюсь, не повезло. Мартин вздрогнул. — Герр Мйоллер, я… это был чудесный вечер, мне было очень приятно ваше общество, спасибо за… компанию и такой интересный разговор. Но, думаю, мне уже пора. Идти, — он попробовал сделать шаг в сторону, но внезапно обнаружил, что его крепко держали за запястье. До боли крепко. Мартин поднял перепуганный взгляд, от напряжения у него подкашивались коленки. — Я же могу рассчитывать, что все, — Каспер сделал акцент на этом слове. — что было, останется между нами? — Конечно, — пискнул Мартин, и его сразу же отпустили. Не размениваясь более на любезности, он воспользовался этой возможностью, чтобы отшатнуться и торопливо слиться с толпой, почти что сбегая и повсюду высматривая любимое лицо. — Беги, Герда, — негромко проговорил Каспер ему вслед. — Ищи своего Кая. Мартин и Якоб быстро нашлись и тут же бросились друг другу в объятья. Якоб легко поцеловал Мартина в висок и успокаивающе погладил по спине, чувствуя как тот жмется и льнет к нему. — Уйдем? — как влюбленный, крадущий невесту из-под венца, Якоб заговорщически подмигнул. — Уйдем. И, по-детски переглядываясь, они ни с кем не попрощались и сбежали с праздника. — Все в порядке? Ты видел профессора Мйоллера? — спросил Якоб и взял Мартина за руку, переплетая пальцы. Он в первый раз в жизни позволил себе сделать это на улице, и то потому, что Мартин выглядел, как девушка. Юридически легальными однополые связи в Дании станут только в 1933 году. — О-о-о, и не только. Я видел принца, — похвастался тот. — Не хочу тебя огорчать, Мартин, но я тоже видел принца. — Может быть, но ты уж точно не узнал, какие изменения будут в профессорском составе Академии. — Кто тебе рассказал? Хотя нет, давай по порядку. Все, что случилось после того, как ты бросил меня киснуть с архитекторами, — Мартин звонко засмеялся и стал рассказывать. Ночной Копенгаген казался неподвижным. Чуть стрекотали электричеством фонари да ветер бился о закрытые окна. Они вышли на набережную. За чугунным ограждением волновалась чернильная рябь канала, пытаясь утопить отражение луны. Золотой кроной она застыла в плоском небе, наплывающие клубы облаков не могли закрыть ее холодного света. Якоб молча накинул свой пиджак Мартину на плечи. Они остановились под фонарем, похожим на маленькую копию луны. — Сколько времени? — Не знаю, — Якоб пожал плечами. — Ты всегда носишь часы. — Да, в кармане жилета. Ты видишь на мне жилет? — съязвил Мартин. Он залез на парапет и стал болтать ногами в воздухе. Отвечая на его вопрос, раздался мерный, гулкий бой часов на башне Ратуши. Ровно двенадцать раз. 1924, ноябрь — Дьяволова ночь закончилась, — Мартин улыбнулся. Якоб подошел и обнял его за талию, чтобы тот случайно не свалился в воду. — Начался день всех святых. Все тайное вновь стало явным. Мартин провел Якобу по щеке, стирая белую краску. А потом, как будто вспомнил что-то, наклонился и, пальцами подцепив за пяточки, снял с ног туфли. От стертой в кровь кожи за вечер они стали красными не только снаружи, но и внутри. — Свобода-а, — протянул он. — приятно снова быть Мартином Лундом. — Мартин, — Якоб позвал по имени. — Якоб, — он откликнулся. — Мартин, скажи, ведь все будет плохо? — спросил Якоб полушепотом, глядя в никуда. — К чему такая меланхолия? — Мартин ткнул его локтем в бок, чтобы приободрить. — Нет, конечно, нет. Или… давай договоримся: все будет плохо в следующей жизни. Лет через сто! А у нас, у нас с тобой все будет хорошо, и только лучше, — и он оттопырил мизинец, как для детской клятвы. — Договорились, — Якоб улыбнулся, зацепил его мизинчик за свой, и они пару раз встряхнули руки. — Скажи, ты же отнесешь меня домой на руках? У меня так все боли-ит… — Я ношу на руках исключительно свою кузину. На тебя эта привилегия не распространяется. — Но я же и есть!.. — далеко в стылом воздухе раздавались их влюбленные, счастливые голоса. Двадцатый век раскрыл далеко еще не все свои карты: от великой депрессии до пятилетней оккупации, за время которой тысячи датчан встанут под нацистские знамена, — над Данией уже нависла длинная тень потерь и поражений. Но сейчас… пока все и вправду было хорошо.