Подчиняйся, а не подчиняй.

Тёплая кровь, имеющая странный оттенок, стекала по рукам. Пачкала железо, окропляла ткань множеством незамысловатых узоров. Она падала с глухим стуком, пачкала землю и поглощалась ею, затаённая в самых кромках среди глубинной почвы. Поднялся ветер, почти срывая с лика то, что скрывало его от многих ненужных взоров. Быстры были шаги в попытках убежать, сильна была боль от свежих и глубоких ранений. Побитая броня была оторвана местами, длинный плащ оказался более ни на что не годным. Другие бежали, бросаясь магией, копьями, мечами. Что-то пропадало, а что-то попадало точно в цель. Ещё несколько неразумных упало рядом, Междумирец оступается о чужой труп, тяжёлое тело валится на землю. Глухой вздох, последний рывок, множество розовых частиц вдруг мельтешат перед глазами. Кто-то кричит, что осталось немного, а кто-то натягивает тетиву. Ещё мгновение, и силы иссякнут, но тело распадается и исчезает с поля боя. Они озадачены, кто-то в гневе бросает лук и ломает его ногою, сжимая руки в кулаки. Победа была близко, но отныне – далеко. Остаётся лишь надеяться, что полученные раны добьют того, за кем они гнались. Однако что-то внутри вещает, что нет. Теперь они лишь гадают. Слышен шёпот, шёпот далёких уст. Темнота поглощает, сжимает горло, заставляет глотать желанный воздух. Температура стремительно падает к нулю, но после устремляется в минус. Вневременная пустошь встречает его пустотой. Ударясь о сланец, нет ни звука, ни слов. Тихое шипение растворяется в пучине пространства, расщепляется, превращаясь во что-то, но не имеющее ни конца, ни начала. Гулким эхом отдаётся, но затихает, так и не успев набрать глубину. Небо здесь долгие века не менялось, та же тёмно-серая картина, удушающий взор Времени не даёт и двинуться с места. Но кровь не прекращает идти, приходиться сжимать когтями редкие раны, делая хуже, пытаясь спастись. Предпринята попытка встать, но безуспешно. Почти лишённый силы, он более не мог противостоять. Настало его время. Слышен шёпот где-то в стороне. Дым плутает, ищет нарушителя, хватает. А тот лежит, корёжится, челюсти до хруста прямо и сжимает. Впивается костями в сланец под собою, другой рукой сжимая камень, что сиял в груди. Аметист, что взор пленить способен, теперь был треснут и почти разбит. Хватило бы единственного слова, чтоб владелец лишился камня и больше никогда не вспоминал, но тот, кто владеет этим местом, при себе имеет другой план. Появляясь, следя со стороны, он едва выдыхает по прошествии ровно шестидесяти секунд. Пропадает, но для того, чтобы вновь явиться, наклониться, не спасти. Тогда Междумирец поправляет маску, возвращая прежний строгий вид. На грани смерти он не унывает, глядит спокойно, как не погляди. Время в его глазах было чем-то знакомым, понятным до боли, что положение, в котором он оказался, почти не имело значений. Лишь будто в вызове он поднял голову, белые зрачки устремляя на того, кто должен его убить.

[ Холодный взгляд Смотрящего ничего не выражает. ]

От этого Повелитель Времени невольно срывается на смех. Нервный, тихий, томный. Руки начинают ныть от пронизывающего их холода, что туманом пробирался под толстый слой брони. Тело замирает, почти неспособное более двигаться, и пустошь безмолвна сама по себе. Но стук сердца слышится вдруг, выбирающий с мыслей, чья-то нога поднимается, дабы коснуться чужого плеча. На миг кажется, что таким способом его пытаются раздавить, и он был бы готов ощутить боль врезающихся в плоть кристаллов, с невозмутимостью принять свой конец и возможное заточение, но давление спадает, чужие руки так и находятся по швам. Межди уверен, буквально чувствует в пространстве, Смотрящий был бы не прочь сломать ему пару костей за манипуляции со временем и пространством.. но, почему-то, словно решает с этим повременить. Это единственное место, где Смерть ослабевает в своём деянии, приобретая облик немыслимого существа, и где раны уже не так активно истекают кровью.

Он не умрёт.

Время подгибает ноги, садится на собственные колени, пока раздаётся лёгкий хруст после многовекового нахождения в вертикальном положении. Но все движения рваные, ломанные, они не кажутся реальными, точно скопированы неудачно и скоро, что почти жутко при взгляде со стороны. Наблюдатель странный и пугающий, он не моргает и почти не говорит, не двигается, не отвечает. Он слушает, он смотрит, он понимает. Белые глаза не выражают светлых чувств, а белые искры выходят за края век, упираясь там, где должны быть глаза в бесконечной пустоте, создаваемой капюшоном с белым мехом, который наброшен на голову "Бога". Междумирец почти с силой садится, не желая казаться излишне слабым. Новый треск прорезает пространство, камень бьётся сильнее, заставляя морщиться. В сравнении со Смотрящим, обладатель маски двигается элегантнее, сдержаннее, в очередной раз убеждаясь, что существо пред ним лишь пытается казаться подобием человека. Неудачно. Сам он не двигался, не разговаривал. Он был истощен. Он просто сидел, глядя вперёд, его прерывистое дыхание наполняло холодную пустошь единственным звуком скрежета. Он знал, что произойдет дальше, и Наблюдатель был осведомлён не меньше. Было почти забавно слышать звук холодного сердцебиения, время от времени мелькающего в Вечной Пустоши. Именно так бьётся сердце Бога Времени, четко и в ритме с каждой минутой, словно бесконечно отсчитывая количество пройденного времени. Серый дым появлялся и исчезал в местах, где было Время, глядя на Безымянного белыми очами. Но Время же и давило на окружающее пространство, тяжким грузом скапливалось в плечах. Когда-то свободные, теперь они были будто под бесконечным напряжением. Запястья сжаты, а горло сковывают тиски из брони. Пустошь невзлюбила его, реагируя на холодное сердце, не глядя на то, что чужое ещё живо и бьётся. В помутневшем сознании, некогда пустом, возникает странная в своём понимании мысль. Голова тяжела, белый шум уже мельтешит на краях сознания, мешая слуху. Постепенно смешивается всё вокруг в неясный коктейль из шёпотов и нескончаемых мук. Сыграло злую шутку их нахождение рядом: Междумирец поддаётся давлению времени, поддаётся вперёд, с тихим вздохом, смешанным со стоном боли, тяжело возложив свою голову на мёртвые колени, тяжело дыша. Сердце билось, дыхание было прерывистым, но прикосновение было удивительно... послушным. Даже, можно сказать, пустым.

Вот он, момент, когда само Время подчинило себе Повелителя Времени.

Но когда чужая голова стала покоиться на совершенно чужих коленях, Смерть никак не отреагировала. В другом случае приближения угрозы он бы сразу же исчез в белом дыму, растворился в вечном шёпоте, отдающего проклятием, но здесь он остался. В этом был только один недостаток – смертоносный холод, доносящийся от Наблюдателя. Он окончательно проник под броню и сжалтисками сердце, и без того холодное сердце Междумирца, который когда-то... впервые смог подарить любовь другому человеку. Но не обычную... отцовскую. Безымянный был наставником. Отцом. Но сейчас? Сейчас он подавил новую, бессознательную дрожь от холода, и более никаких других признаков дискомфорта не проявлял. Если бы он был в нормальном состоянии, он бы его просто оттолкнул, но сейчас... сейчас его дыхание звучало особенно хрипло, и внезапная боль пронзила грудь, заставляя перестать дышать на краткое мгновение. Прикосновение Времени само по себе опасно, и теперь он прямо у него на коленях. Он медленно закрыл глаза - усталость была слишком велика. Она накатывалась волной, уничтожая сознание. Так ли ощущается Смерть? Но эта боль не была скрыта от Вечной Пустоши. В конце концов, Демиург у Времени на коленях был и его Повелителем. Забавное название, учитывая, что Время никому не подчиняется, а менять его ход – это против всех законов Вселенной. Но Наблюдатель едва склоняет голову. Белые глаза закреплены на макушке чужой головы, скрыты под темным капюшоном из ткани. Время есть везде и нигде одновременно, в этот момент оно здесь, но в следующую секунду выясняется, что здесь никого. Это нельзя объяснить словами, это нельзя увидеть. Бог Времени – это то, что невозможно описать. — Поздно. Эхом отдаётся в пустоши, произнесённое будто сотней голосов. Давление Времени внезапно перестает быть таким сильным. Межди почти чувствует, как его грудь перестает сжиматься, и на мгновение кажется, что он уже мёртв. Но холодная рука в черной перчатке вдруг появляется у него на голове, на макушке, и больше не двигается. Тяжёлым грузом ложиться на чужой капюшон, выделаеный серебром по краям. От него исходит холод, он мог бы высосать жизнь, но вместо этого Междумирец чувствует, как кровь постепенно перестаёт течь из свежих ран. Они сворачиваются под слабым воздействием Времени, но Он сам делает вид, что это вовсе не его работа. Он просто выпрямляет голову и смотрит вдаль. В даль бесконечного пространства, в Пустошь, где нет ни конца, ни края, как и самого Времени. В момент краткого покоя Безымянный снова глубоко и медленно вдохнул, выдохнув с прерывистым вздохом. Давление ослабло. Тем не менее, его дыхание было прерывистым, и даже боль в груди утихла, притупилась. Он продолжал лежать молча, его глаза все еще были закрыты, поблекшие на фоне фиолетовой "склеры" маски. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного. Он никогда добровольно не позволял себе разрешать кому-то так прикасаться к нему. Он привык быть тем, кто отдает приказы и прикасается, но не тем, кто подчиняется и позволяет прикасаться к себе. Но Времени было всё равно, кем был Междумирец: тем, кто подчиняет, или тем, кто подчиняется. Пред ликом бесконечности все равны, никто не устоит пред этой силой. Особенно, когда Время и Смерть заточены в оболочку единственной сущности, который один на все реальности, мультивселенные, миры. Он один во всём олицетворении, один во всей вселенной, единственный в своём роде. Других здесь просто разрывает. Время здесь, обращённое в пространство, способны выдержать лишь Демиурги и Владелец. Здесь мрачно и пусто, отдаваясь в сердце уколом скорби, но Смотрящий столько времени был здесь, что слился с этим воедино. Он наблюдал за всем развитием, наблюдал за всеми людьми, не вмешивался, молча. Он не знает, что такое физические потребности во сне и воде, еде, отдыхе. Что такое усталость, что такое сожаление. Кто он? Вечность Времени. Могло ли быть ему одиноко? Вряд ли. И голова Междумирца, покоянная на его коленях, будто на древе гильотины, почти не ощущалась. Холод обволакивал всё, что снаружи и внутри, обращая боль во Время, Время - в бесконечность. Мог ли он пускать слёзы? Мог ли жить, как все? Мог ли не знать чего-то? Беспокоиться? Отдаться в чужие руки в моменты скорби? Не быть вечным вестником смерти, не быть вечным олицетворением конца?

Мог ли он сожалеть?

Нет.

Сколько контактов у них было раньше. Время гонялось за Междумирцем, ловило его, наблюдало за ним. Он приковывал его цепью в Тюрьме Времени столько раз, что сосчитать было невозможно. Но каждый раз Безымянный убегал, вводя Время в ступор. Он сбегал, прятался, сливаться, и Наблюдатель каждый раз находил его. До тех пор, пока он не выбрал путь бесконечного наблюдения. Только тогда он понял, почему нарушитель продолжал убегать.

Лололошка.

Сын Потустороннего, ученик, бунтарь. Он уничтожил так много миров, пока не оказался под надзором Повелителя Времени.. Только потом, наблюдая со стороны, Бог Времени и Смерти впервые увидел то, что люди называют.. заботой. Он видел, как Междумирец гладил волосы своего ребенка, как он его баюкал, как объяснял, что миры нужно спасать, а не калечить. Как он учил, развивал, вкладывал всего себя в того, кого, казалось, уже нельзя было изменить. Время было тем, кто все показало. Лололошка многое забыл, но многое сделал, научился спасать, а не убивать. Тогда Смотрящий наблюдал за ним, как один из стражей, не пытаясь приблизиться. Но было время, были моменты, когда Ло находил его сам. Сначала пугался, потом смотрел, а потом попытался протянуть свою руку к нему. Тогда Время исчезло, и больше не появлялось в течение долгих лет. До этого его никто не пытался трогать, он никому не позволял. Но прямо сейчас..

Что-то изменилось?

Последние мгновения особенно болезненны. Были бы, если бы не холод, что серым дымом кружил вокруг сознания. Холодные руки не пытались удушить или искалечить, одна из них лишь так и покоилась на макушке, медленно погружая в вечность столь желанного сна. Здесь не было слёз, здесь не было слезливых прощаний; лишь тишина, что более не казалась гнетущей. Голова оказалась пуста. Не было ни сожалений, ни страха, ни боли. Камень разрушался стремительно и резко, сиял последними остатками силы, остатками разума. Один из них оказался в чужой ладони, и белые глаза глянули на последний блеск, послышался треск, и тело дрогнуло. Смерть опустило свой взгляд вниз. Послышался стук, стук холодного сердца, но вместе с ним стало биться другое, живое, окропляя тёмное небо маленькими блесками фиолетовых звезд. Смотрящий очарован. Но вместе с тем понимает, что это конец. Чужая Искра истратила все свои силы, тело больше не смогло поддерживаться искрой, и последний вздох был испущен в безмолвном молчании. Теперь небо в безжизненной пустоши окропилось живыми воспоминаниями. Они коротки, но теплы и свободны.

[ В ритме холодного сердца Смотрящего угадывается горечь. ]

[ В ритме тёплого сердца Междумирца угадывается прощальный смех. ]

. . .