И всё это время - ты

Когда совершенно случайный одногруппник спрашивает у Чанбина, не поссорился ли он с Хёнджином, Со понимает, что что-то всё-таки не так. С Хваном они не ссорились. Они по-прежнему общаются и шутят, просто меньше – и это объяснимо, ведь совсем скоро закончится семестр, у Хёнджина традиционные показательные, у Чанбина – экзамены, диплом и выпуск. У Со дома повсюду листы с текстами и нотами, в мусорке упаковки из-под рамена, в раковине небольшой пирамидой громоздятся кружки и тарелки. Чанбин неожиданно понимает, что Хёнджин не был у него уже пару недель. — Нет, не ссорились, — автоматически отвечает Чанбин, даже не задумываясь. Одногруппник уже кивает и уходит по своим делам, а Чанбин остаётся стоять у лестничного пролёта, будто ударенный чем-то мягким, но тяжёлым. В горле странно першит, и он не может понять, что именно его зацепило — вопрос, интонация, или то, что ему самому пришлось на секунду задуматься. Отчего-то вспоминает, как недавно видел Хёнджина в холле — с телефоном у уха, в спортивной форме, торопящегося куда-то — всё вроде бы как обычно. Он даже помахал. Хёнджин улыбнулся, показал пальцами «напишу позже». Но не написал – видимо, вымотался после тренировки и едва дополз до дома. Чанбин достаёт телефон и открывает по-прежнему закреплённый в самом верху чат. Последние сообщения — его шутка про кофе и стикер с уставшим котом от Хёнджина. Это было неожиданно целых три дня назад. В общем чате они периодически что-то пишут, а вот в личном – почему-то нет. Чанбин задумывается, почему. Пальцы сами начинают печатать: Любовь всей моей жизни, ты жив вообще? Стирает. Печатает снова: Мы не общались три дня, и я начал забывать, что женат. Стирает. Вместо этого пишет: Как прошла репетиция? И отправляет. Сейчас это кажется проще. Потому что это — безопасно. Ответ приходит почти сразу, как будто Хёнджин сидел с телефоном в руках: Устал. Всё как всегда Чанбин смотрит на это сообщение, и ощущает, будто между ними легла не усталость, а стена. Он пишет: Когда освободишься, давай встретимся? Мне нужно проветриться, потому что ещё немного и я сойду с ума. Хёнджин ставит огонёк на сообщение и отвечает: Ок, я напишу ❤️ Чанбин смотрит на сердечко в конце сообщения и думает, что они, наверное, действительно просто вымотались от учёбы. Между ними по-прежнему всё отлично.

***

Сынмин пишет в чат «Я собираюсь жениться» и это звучит как повод для общего собрания. Потому что, во-первых, они даже не знали, что Ким с кем-то встречается. Во-вторых, ему ещё и двадцати пяти нет, так что напрашивается закономерный вопрос, не собирается ли он в ближайшее время ещё и отцом стать ко всему прочему. И если это окажется действительно так, то все три его хёна никогда не простят себе, что забыли поговорить с ним о средствах контрацепции. Не то что бы Сынмин хоть когда-то хоть в чём-то их слушал, но они могли хотя бы попытаться. Для обсуждения таких новостей бар, естественно, не подходит – Чан зовёт всех к себе и обещает обеспечить кого алкоголем, а кого – себя – успокоительным. Чанни вообще почему-то считает себя многодетным отцом, и всерьёз собирается из-за них поседеть к тридцати пяти. При этом на «папочку» он отзываться отказывается, при том что второй по старшинству Минхо на «мамочку» начал отвечать уже через три месяца после знакомства с Чонином. Они все приходят раньше Сынмина – естественно, потому что им нужно без него обсудить не сошёл ли он с ума. Каждый тут же находит себе занятие: Чан нервно поправляет книги на полке, Минхо с остервенением рубит ножом кимчи, Чанбин протирает полотенцем чистые стаканы, Хёнджин перекладывает с места на место диванные подушки, Феликс с каменным лицом раскладывает на тарелки печенье, Джисон медитативно ждёт закипания воды в кастрюле, Чонин расставляет бутылки с напитками по размеру и форме – все при деле. Сынмин опаздывает на одиннадцать минут. И когда он всё-таки приходит, его встречают только одним вопросом: — Она беременна?! — Кто? — с абсолютно безмятежным лицом спрашивает Сынмин, и Чанбин хватает Минхо за руку, потому что тот всё ещё сжимает нож. — Ким Сынмин! — неожиданно низко рычит Феликс, и его глубокий бас как обычно совсем не вяжется с солнечно-феечной внешностью. — То есть вы все считаете, что жениться я могу только потому, что не знаю о существовании презервативов? — уточняет Сынмин с присущим ему равнодушием на лице и сарказмом в голосе. — Тебе двадцать четыре! — восклицает Джисон и бросает поварёшку, которой он размешивал воду, на столешницу. — Тебе тоже, — отзывается Сынмин. — И ты уже почти год живёшь с Минхо, а Хёнджин вообще замуж за Чанбина вышел в середине второго курса. Или я не понимаю, и это другое? Вообще-то, да, это другое. Чанбин согласен насчёт Джисона – тот действительно на низком старте сорваться в любую страну, где им с Минхо можно будет официально расписаться, но они с Хёнджином даже не близко. Они шутят, что женаты, но это шутки и ничего больше. Они никогда не ходили на свидания, не целовались и не занимались сексом. То, что Чанбин считает Хёнджина самым красивым человеком во вселенной – просто объективная оценка, только и всего. А то, что Чанбин считает Хёнджина милым, добрым и заботливым, иногда немного наивным, порой где-то очаровательно глупым, а ещё смешным и потрясающим – это просто… Это просто. Со ловит взгляд Хвана и понимает, что у того мысли в голове явно схожие. — Как её зовут хоть? — усталым голосом многодетного отца спрашивает Чан. — Психо-социологическое исследование для профессора Пак, — отвечает Сынмин. В комнате повисает тишина, которая разрушается резким звуком: Минхо с такой силой впечатывает нож в разделочную доску, что обратно его придётся вынимать втроём. — И что ты психо-социологически исследовал? — мрачно спрашивает Чонин, и немного страшно становится всем. Кроме Сынмина, очевидно: — Как члены моей постоянной и близкой социальной группы отреагируют на новость, которую могут счесть шокирующей. Чанбин не уверен, что он сейчас хочет сделать больше: рассмеяться или кинуть в Сынмина стаканом. — Как член твоей постоянной и близкой социальной группы, я хочу придушить тебя подушкой, — говорит Хёнджин и швыряет её в Кима. Это срабатывает спусковым крючком, и все тут же из взрослых мужчин перевоплощаются в детей: Феликс налетает на Сынмина и повисает у него на плечах, Хёнджин хватает ещё одну подушку и бежит на них с воплем, рядом начинает скакать Джисон. Чан тихонько присаживается на диван и выглядит так, будто поседеть он собирается не к тридцати пяти, а через неделю.

***

«Можешь забрать Хёнджина к себе сегодня?» — пишет Феликс и прикладывает пять разных умоляющих стикеров. Чанбин улыбается: видимо, Феликс хочет побыть со своим парнем. В целом, Со и просить особо не надо, он всегда рад Хёнджину в своём доме, так что отправляет Феликсу согласный стикер, а потом задумывается, что надо было бы для начала спросить самого Хвана. Да, они снова – после той пары недель недо-усталости – почти живут вместе, но нужно всё-таки уважать чужие желания. Может быть Хёнджин этот вечер хотел провести в родном общежитии? Хван пишет ему сообщение раньше, чем Чанбин заканчивает свой мысленный спор: «Я зайду в магазин по дороге, у нас рис закончился. Если ещё чего надо – пиши». Чанбин читает и улыбается: очевидно, что перед Хёнджином моральная дилемма даже не встала. Со открывает холодильник, чтобы посмотреть, не закончилось ли у них что-нибудь ещё.

***

Когда Чанбин находится в своём моральном состоянии где-то между «да когда же я уже выпущусь?!» и «господи, я не выпущусь никогда!» к нему в гости за конспектом заходит Ёнджун. Тот выглядит точно также, как и сам Чанбин: с тёмными кругами под глазами и желанием сидеть в горах и смотреть на водопад следующие примерно лет пять. Хёнджин глядит на них обоих сочувственно – его показательные закончились и теперь он больше отдыхает, чем учится. Поэтому Хван накрывает на стол: режет овощи, греет острую курочку, достаёт рис. Ёнджун, оказавшись за столом, пару раз моргает, будто просыпается, и смотрит на Хёнджина с удивлением. — А ты живёшь здесь? Это простой вопрос, потому что ответ на него – нет, Хёнджин всё ещё живёт с Феликсом в общежитии. Но по факту – Чанбин не может вспомнить, когда оставался в квартире один. Да и не выглядит Хёнджин так, будто сам заскочил недавно в гости: он в широкой домашней футболке, вытянутых домашних штанах и с небрежным пучком на голове. Для полноты картины ему не хватает только патчей под глазами. Поэтому они с Хваном подвисают на ответе, а Ёнджун переводит взгляд с одного на другого и выглядит как большая потрёпанная сова, разбуженная в полдень (Чанбин уверен, что и сам он похож на несчастного медведя, которого выпнули из спячки). — А ты всё говорил, что вы не встречаетесь, Чанбин-а, — с доброй усмешкой тянет Ёнджун и с удовольствием начинает есть, не замечая, как оба парня застывают напротив. — Мы не встречаемся, — каким-то странным тоном отзывается Хёнджин и старательно отводит взгляд. — Сделаю вид, что поверил, — смеётся Ёнджун и совсем не чувствует напряжения. Чанбин не пытается его переубедить. *** Когда Чанбин наконец-то получает диплом, он не хочет уже ничего, кроме спать неделю и выбросить ноутбук в окно. Чан и Минхо, уже прошедшие эту стадию, зловеще улыбаются, предрекая: дальше будет хуже. Поэтому Чанбин соглашается отметить свой выпуск в любимом клубе, понимая, что предстоящие поиски работы вызывают у него неконтролируемый нервный тик. Клуб гремит от музыки, свет режет глаза неоновыми вспышками, и вокруг — только друзья, смех, танцы, коктейли и ощущение какого-то почти детского счастья. Чанбин держит в руке второй — или третий? — бокал и до сих пор не может поверить, что всё. Что у него теперь есть диплом, что теперь он выпускник. Все обнимают его, хлопают по плечам, чокаются и орут поздравления на ухо — слишком громко, слишком весело. Чанбин оборачивается — и его взгляд цепляется за Хёнджина. Тот танцует, поддавшись ритму, с приподнятой рукой, закусив губу и прикрыв глаза — будто полностью растворяется в треке. Это даже не тот танец, что отрабатывают на тренировках. Это… какое-то искреннее движение, телом и душой, в котором есть свобода и красота. Хёнджин каким-то чудом замечает его взгляд и манит к себе. Чанбин не раздумывает — пробирается сквозь толпу, хватает Хёнджина за руку и втягивается в его танец. Они двигаются в такт, то почти сталкиваясь плечами, то смехом разбивая напряжение, то сближаясь почти до невозможного. В какой-то момент Чанбин подхватывает Хёнджина на руки и кружит — тот смеётся звонко, запрокинув голову, руки обвивают Чанбину шею, и, кажется, весь мир на пару секунд перестаёт существовать. Только они. Только этот миг. Они оба смеются, тяжело дышат, их лбы почти соприкасаются, когда Чанбин ставит его на ноги и Хёнджин наклоняет голову. Слишком близко, но никто из них не отходит. — Ты, блин, как солнце, — вырывается у Чанбина. — Я? — Хёнджин прищуривается. — Разве не ты? — Я, скорее, звезда сегодняшнего вечера, — со смешком отзывается Чанбин. — Но в целом, хуже не стало, мы оба неотразимы. Они смеются и возвращаются за стол, где все опять поднимают стаканы и выкрикивают поздравления. Вечер, определённо, идёт шикарно. В какой-то момент сбоку садится Сынмин с очередным напитком. Но вместо того, чтобы выпить его самостоятельно, он подносит бокал к губам Чанбина и тот со смехом запрокидывает голову, позволяя себя напоить. Хёнджин с другой стороны возмущённо кричит «Эй, это что за измены на глазах у мужа!» и скидывает руку Кима с плеч Со. — Сейчас вы были похожи на парочку, у которой всё впереди, — говорит Сынмин, будто бы просто делится наблюдением. Чанбин чуть склоняет голову — Ким всегда выглядит и звучит так, будто бы совсем не шутит. — А в целом вы, если честно, больше напоминаете пожилую пару, у которой уже всё было. — Это что, одновременно комплимент и издёвка? — фыркает Чанбин. Сынмин пожимает плечами, встаёт и уже почти уходя, тихо бросает: — Не знаю, как тебе, а мне было бы обидно. Застрять в той стадии, где у вас либо ещё, либо уже нет секса. И исчезает на танцполе. А Чанбин… отмахивается от этой фразы, слишком весёлый и пьяный, чтобы её анализировать.

***

Эта фраза всплывает в его голове на утро, когда он привычно просыпается в своей постели с привычно посапывающим рядом Хёнджином. Вы застряли в той стадии парочек, где у вас либо ещё, либо уже нет секса. Чанбин лежит на спине, уставившись в потолок, и чувствует, как рядом мерно поднимается и опускается в такт дыханию плотно закутанное в одеяло тело. Хёнджин спит, уткнувшись носом в подушку, волосы растрёпаны, лицо слегка опухшее от вчерашнего алкоголя. Чанбин осторожно поворачивает голову. Смотрит на него. Даже так – опухший и помятый – Хёнджин всё равно красивый до невозможности. А ещё милый и родной, свой. Фраза продолжает звенеть в голове, как назойливая песня, которую не включал, но которая вцепилась в мысли мёртвой хваткой. Что-то в ней щёлкнуло, зацепило. Потому что теперь каждый взгляд на Хёнджина как будто слегка обжигает изнутри. Вот он: совсем рядом, родной, тёплый, спокойный. Слишком тёплый. Слишком родной. И слишком близкий. «У вас либо ещё, либо уже». Чанбин закрывает глаза. Он не хочет думать об этом. Не хочет думать, почему у него в голове всплывают моменты, когда Хёнджин смеётся и наклоняется слишком близко. Когда ложится на него, якобы в шутку. Когда хватается за его запястье, чтобы привлечь внимание. Когда шепчет ему в ухо, и у Чанбина по спине пробегает холодок. Он не хочет думать, почему именно сегодня ему не кажется странной мысль о том, каково это — поцеловать Хёнджина. Просто попробовать. Просто чтобы понять. Чтобы узнать, изменится ли что-нибудь. Хёнджин что-то бормочет во сне и прижимается ближе. Чанбин замирает. Он не двигается, не дышит, не моргает. Он смотрит на него — и думает, что именно так, наверное, чувствует себя человек, который уже потерял грань между дружбой и чем-то большим. Потому что вот: они засыпают вместе. Завтракают вместе. Переписываются весь день. И всё это так привычно, так уютно, так близко, что кажется… слишком. А ещё — взгляды. Прикосновения, которые случайны, но будто нарочно задерживаются на секунду дольше. Те слова, что звучат как шутка, но оставляют след под кожей. Те моменты, когда он ловит себя на фантазиях, которых не просил: Хёнджин, медленно тянущийся ближе; Хёнджин, целующий его; Хёнджин, смотрящий не как друг. Он вдыхает, закрывает глаза и снова открывает. Всё так же. Всё не так. — Ты не спишь? — хрипло спрашивает вдруг Хёнджин, не открывая глаз. — Уже нет, — тихо отвечает Чанбин. Хван тянется к нему, не глядя, и кладёт ладонь ему на живот. Буднично. Как будто так и надо. — Можем ещё поспать, — бормочет он. — Нам ведь никуда не надо... «Вы застряли в той стадии парочек...» И Чанбин не знает, как с этим быть. Потому что ему не обидно. Ему непонятно. И, может быть, немного страшно.

***

После выпуска Чанбину, как и когда-то Чану, предлагают остаться и продолжить образование на ступень выше. Со, вспоминая тот ад вступительных экзаменов, едва ли не крестится перед входом, но потом думает о Чане, неделями ночующем на работе, и не оставляет эту идею окончательно. Он даёт себе буквально месяц отдыха, чтобы банально выдохнуть и привести в порядок хотя бы лицо, если не голову – в ней с каждым днём расцветает букет сомнений и неуверенностей. Хёнджин вместе с Феликсом рванул на каникулы в Сидней, и Чанбин, если честно, рад. Ещё бы и Сынмина куда-нибудь с его фразами отправить подальше – и было бы Со счастье. Но если сам Ким на каникулы из Сеула пропал, то его фраза из головы Чанбина – нет. Поэтому Со делает то, что всегда в таких случаях – находит повод отвлечься. Неделю он живёт у родителей, потом едет в Пусан навестить Чонина, затем немного путешествует по Чеджу. Затем сдаётся и соглашается на стажировку в той же компании, где работает Чан – и ему неожиданно это очень нравится. Да, он устаёт, но сама работа – в кайф, и Чанни-хён рядом, и все вокруг как будто друзья с детского сада. Стажировка заканчивается, и Чанбин остаётся. И вот тогда уже начинаются рабочие будни, которые перетекают в бессонные ночи и общую фоновую перманентную усталость. Разгона нет – Чанбин падает в рабочий график сразу, как с моста. Он даже не сразу замечает, что уже очень давно не возвращался в по-настоящему пустую квартиру. На кухне — чашка с недопитым чаем. В ванной — не только его полотенце, не только его крем, не только его расчёска. В прихожей не только его обувь. В кровати — не только его подушка. Хёнджин. Он просто всегда как-то оказывается здесь. То после тренировки, то «ну мне в тот район всё равно», то «у тебя нетфликс на телеке подключен». Но теперь он здесь почти постоянно. Пять дней из семи — минимум. И это стало настолько нормой, что Чанбин даже не думал об этом… пока не задумался. Он же почти не бывал дома один. Когда в последний раз квартира была только его? Когда не было разбросанных кофт на диване, второго одеяла на кровати, крема для рук с запахом жасмина? Ответа нет. Только странное тепло под рёбрами и лёгкое замешательство в голове. Он возвращается с работы почти под утро. Тихо открывает дверь, старается не шуметь. В коридоре — кроссовки Хёнджина. В комнате — тот самый уютный полумрак и чёткий силуэт, свернувшийся на его кровати, с рукой, лежащей поверх второй подушки. Чанбин осторожно раздевается, кидает одежду на стул, опускается на край матраса. Тело ноет от усталости, но голова работает. Он замирает на мгновение, смотрит на спящего — светлые волосы – очередной эксперимент – чуть растрёпаны, губы приоткрыты, дыхание ровное. Он ложится тихо, стараясь не разбудить. Почти засыпает, когда слышит звук будильника – Хёнджину пора на учёбу. Тот быстро тянется за телефоном, выключает звук и осторожно копошится, явно стараясь не шуметь. Чанбин почти приветствует его, когда неожиданно чувствует тёплую ладонь у себя на щеке. — Приятных снов, — шепчет Хёнджин и очень-очень осторожно целует его в скулу. Почти невесомо. Чанбин не открывает глаз. Только дышит глубже. Он не отвечает. Не двигается. Но внутри — как будто лампочку включили. Тихую, тёплую. Её свет не ослепляет, но больше не даст спрятаться в темноте. Когда дверь за Хёнджином тихо захлопывается, Чанбин наконец позволяет себе пошевелиться. Поворачивается на спину, смотрит в потолок, а потом в окно. Там всё ещё серо, утро только пробирается сквозь город. Он думает, что снова уснёт — но нет. Слишком ясно всё внутри. Дом. Это слово впервые приходит в голову именно так. Не «квартира». Не «жильё». Не «место, где я живу». Дом. И дело даже не в стенах. Не в посуде, не в уютных пледах, не в запахе кофе, впитавшемся в стены. Дело в том, что каждое утро — даже в такие, как это — он знает, что, проснувшись, увидит чьи-то следы. Тёплую кружку. Забытую заколку. Плед, сброшенный на край дивана. Хёнджина. Он где-то читал, что дом — это не адрес. Это то, где тебе спокойно. Чанбин поворачивается на бок, пряча лицо в подушку. Та привычно пахнет шампунем Хёнджина. Он вдыхает глубоко и чуть усмехается. Спокойно. Иногда слишком. Иногда — так, будто сердце вот-вот выскочит. И всё равно — спокойно. Ему не нужно делать никаких признаний. Не нужно проговаривать это вслух. Не нужно ставить точек. Можно просто лежать здесь, в полумраке, и думать: Ты — мой дом.

***

— Я, кажется, влюблён, — говорит Чанбин и замирает, будто признался в чём-то позорном. Хотя это просто кухня, просто вечер, просто выжатые как лимоны он, Минхо и Чан. Все с ноутбуками, с кофе и мешками под глазами. Все взрослые люди, между прочим. — Наконец-то, — одновременно выдыхают оба. Чанбин моргает. — Простите? Минхо не отрывает взгляда от экрана: — Ты годами смотришь на него так, будто он — солнце и последняя чашка кофе на земле одновременно. — А ещё у тебя, — вставляет Чан, — в телефоне вся галерея в его фото. Чанбин чувствует, как лицо заливает жар. — Я… Просто. Он фотогеничный. — Ага, — протягивает Минхо, потягиваясь. — И, конечно, ты «просто» случайно покупаешь все его любимые продукты. И «просто» всегда знаешь, где он забыл свою зарядку. И «просто» больше нигде не бываешь, кроме как дома, когда он там. А он – всегда там. — И «просто» улыбаешься как идиот, когда он тебе пишет, — добавляет Чан. — Кстати, он тебе пишет. Чанбин машинально хватает телефон. И только потом осознаёт, как это выглядит. Ребята смеются. — Ну всё, — Минхо хлопает ладонями. — Официально. Со Чанбин влюблён. — Поздравлю, — говорит Чан и чокается с ним кружкой кофе. — Осталось только сказать ему. — Ага. Вот только, — Чанбин медленно делает глоток, — мне нужно перестать быть идиотом. Сначала. — Нет, — усмехается Минхо. — Этот пункт можно смело вычёркивать. Ты влюблён. Идиотом ты остаёшься по умолчанию. Они смеются. И впервые за долгое время Чанбин чувствует, как с души спадает тяжесть. Потому что сказал. Потому что признал. — Кстати, а как вы сразу поняли, что это Хёнджин? – спрашивает, осознав, что даже не назвал имени. Чан и Минхо переглядываются уставшими взглядами многодетных родителей. — А, так это Хёнджин. А мы думали – Сынмин, — тянет Минхо. — Это же с ним ты живёшь уже почти два года. Чанбин хмыкает и утыкается в кружку.  Ну… против правды не попрёшь.

***

Чанбин не знает, как сказать Хёнджину о чувствах. Почему-то просто прийти домой признаться кажется глупым – а ещё немного страшным, потому что Чанбин не знает, как Хван на это отреагирует. Несмотря на то, что Бан Чан и Минхо уверены, что у них всё максимально взаимно, Чанбин переживает, что это может быть не так. Что Хёнджину с ним просто уютно и комфортно, как с другом. Что если он его и любит, то исключительно дружески. Чанбин не хочет терять друга из-за признаний. Но и скрывать наконец-то оформившиеся в слова чувства не хочет тоже. Поэтому он находится на этапе раздумий, как всё сделать максимально правильно, когда его вылавливает Джисон – почти в буквальном смысле, подкараулив у студии. Чанбин уставший от работы и загруженный от мыслей, так что даже не удивляется, что Хан всё знает. — Если когда-нибудь Минхо ещё раз скажет, что главное трепло в вашей семье – ты, я выскажусь против, — только и говорит Чанбин. Джисон сияет так, будто это он лично свёл их с Хёнджином вместе. — Я тебя поздравляю, — заявляет Джисон. — Ты наконец-то признал, что у тебя с Хёнджином не просто «он мой лучший друг, мы просто так спим в одной кровати, делимся одеждой и едим с одной тарелки». — Спасибо, но я не знаю, что теперь делать, — честно признаётся Чанбин. — Я понятия не имею, как… ну… подойти к этому. Не хочу испортить. Не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным. Или… чтобы отстранился. — Я тебя полностью понимаю. Значит, план нужен. Надёжный. Как план ограбления банка, только с меньшей вероятностью тюрьмы, — Джисон хлопает в ладоши. — Слушай меня внимательно, потому что я профессионал. У меня парень, с которым я ссорюсь и мирюсь на раз-два, и всё ещё жив. — Это до сих пор нас всех удивляет. И насчёт профессионала я бы поспорил, ты тогда просто напился и выл под гитару. — Первое: атмосфера, — не обращает на него внимание Джисон, размахивая руками, как дирижёр невидимого оркестра. — Не кухня после восьми часов работы, не подъезд, не клуб. Что-то красивое. Уютное. Где вы оба будете расслаблены. Я бы предложил что-то, связанное с вами — место, где вы уже были. Или что-то новое, но с твоей подачей. Типа, мол, «я хочу, чтобы это стало нашим». — Звучит… даже неплохо, — задумчиво тянет Чанбин. — Второе: не готовь длинную речь, — с ещё большим воодушевлением вещает Хан. — Он тебя знает. Слишком вылизанные слова будут звучать как реклама кредитов. Говори от себя. Просто. Точно. И — слушай, это важно — смотри ему в глаза. А не в пол, не на руки, не на брови. В глаза. — Брови? — Бывает. У Минхо роскошные брови. Отвлекают. — Я серьёзно нервничаю, Джисон. — И правильно. Это важно. Нормально бояться. Но, Бинни… ты же любишь его? Не «мне с ним классно», не «мы друзья» — а по-настоящему. Чанбин медленно кивает. Джисон улыбается мягче, чем обычно: — Тогда скажи об этом. Он не дурак. Он всё поймёт. И если любит тебя тоже — а я уверен, что да, потому что это очевидно — он это покажет. И ты наконец перестанешь мучиться. — А если нет? — Тогда ты всё равно останешься для него тем, кто честно сказал, что чувствует. И я не верю, что Хёнджин отвернётся от такого тебя. Чанбин тихо выдыхает. На душе всё ещё клубок, но уже с чуть меньшим весом. — Я… не думал, что ты так умеешь. — Что — быть разумным и душевным? — Ага. — Раз в месяц я могу себе это позволить. Остальное время я, как ты знаешь, — хаос в кроссовках. Чанбин хмыкает, потому что так и есть. — А ещё! Сладости. Возьми с собой. Все лучшие признания — с сахаром. — Это какое-то научное исследование? — Нет, но звучит убедительно. — Спасибо, Сонни. Правда. Не думал, что буду обсуждать это с тобой. — Ну, ты же не пойдёшь к Чану с таким. Он будет слишком понимающим папочкой. А я могу поржать, обнять и напомнить, что даже если у Хёнджина внезапно случится помутнение и он тебя отошьёт — ты всё равно красавчик, у тебя бицепсы размером с мои бёдра и несмотря на то, что ты когда-то сожрал всю мою пиццу, я всё равно тебя люблю. — Это был один раз! — Это было преступление. Но ты всё равно мой друг. И ты заслуживаешь знать, любит ли он тебя так же, как ты его. Чанбин выдыхает. Медленно. Но уже с чуть более прямой спиной и чуть более светлым взглядом. — Я сделаю это. — И ты сделаешь это хорошо. Потому что ты Чанбинни-хён. Ты не умеешь наполовину.

***

Чанбин готовится к признанию, как никогда и ни к чему в своей жизни не готовился. Экзамены, собеседования – всё меркнет на фоне Хёнджина, которому нужно сказать главные слова всей жизни. Со ищет красивые и эстетичные рестораны, потом думает о прогулке в парке, иногда даже закрадываются мысли пригласить Хвана в совместную поездку – но это быстро отметается, потому что у Чанбина работа, а у Хёнджина выпускной курс и он уже на нервах. В голове Чанбина всё должно произойти красиво и романтично. Может быть с поцелуем, во время которого они оба будут немного смущены своей новой ролью парочки. В голове Чанбина Хёнджин, естественно, отвечает взаимностью (потому что другой поворот событий разбивает сердце и о нём даже физически больно думать). Разумеется, всё происходит вообще не так. Это можно даже назвать «через жопу» и, в целом, даже не покривить душой. И кажется, многие действия меняются местами, а слова изо рта вылетают вообще не те. Просто в пять вечера в общем чате Феликс неожиданно пишет, что его бросила любовь всей жизни, и через три часа они ввосьмером сидят в баре, спешно перекроив все планы. Они сочувствуют Феликсу, который даже не выглядит сильно расстроенным, ругаются на его бывшего и заказывают всё больше и больше алкоголя. Завтра будний день, но в одиннадцать вечера они всё ещё пьют, в двенадцать ночи какой-то мужик подходит к Хёнджину с «интересным предложением», и Чанбин неожиданно для себя и Хвана рычит что-то вроде «отъебись от моего парня», а в час ночи Чанбин врезается спиной в стену собственной прихожей, потому что Хёнджин отчаянно целует его, притираясь всем телом. Возможно, если бы Чанбин был в чуть более адекватном состоянии, он бы спросил «Джинни, какого чёрта?», но единственное, что Со может сделать сейчас – это обхватить руками Хёнджина под бёдра и легко поднять, меняя их у стены местами. Возможно, если бы Хёнджин был в чуть более адекватном состоянии, он бы спросил «Хён, что за нахрен?», но единственное, что Хван может сделать сейчас – это согнуться ещё ниже, чтобы не разрывать поцелуй, и обнять ногами Чанбина за талию. В квартире темно и тихо – Чанбин закрыл окна, когда уходил и стеклопакеты достаточно хороши, чтобы не пропустить шум улицы никогда не спящего Сеула. А это значит, что совсем ничего не приглушает сбитое дыхание, влажные звуки, потому что Чанбин буквально вылизывает чужой рот, и прерывистые стоны, потому что Хёнджин не может контролировать звуки, которые издаёт. Чанбин продолжает держать Хёнджина на весу, а тот цепляется за него с таким отчаянием, будто сзади пропасть. Где-то на периферии сознания у Чанбина возникает мысль «Я не буду трахать Хёнджина в коридоре». Хотя, в правильном варианте она должна была быть короче: «Я не буду трахать Хёнджина точка» или хотя бы длиннее «Я не буду трахать Хёнджина, пока мы не поговорим», но Хван мелко подрагивает от возбуждения, которое Чанбин явно ощущает своим животом, всё ещё крепко оплетённый чужими ногами. Хёнджин, несмотря на внешнее изящество, далеко не хрустальный мальчик, у него сильные ноги профессионального танцора и руки, прекрасно знающие, что такое силовые тренажёры. Но несмотря на это, Чанбин всё ещё легко держит его на весу и ни разу не спотыкается и даже не шатается, пока несёт в спальню. А это та ещё задачка, учитывая, что они так и не могут оторваться от губ друг друга хотя бы на пару секунд, и это вообще больше похоже на оральный секс, чем на поцелуй. Чанбин на секунду представляет, как Хёнджин с таким же жаром подставляет свой рот для его члена, и всё-таки запинается. Хван вскрикивает, когда они приземляются аккурат на кровать и Чанбин невольно прижимается своим пахом к его. — Хёоон, — протяжно стонет Хёнджин, запрокидывая голову вверх, и Чанбин уверен, что готов сделать для него всё, что угодно. Он в целом по жизни был готов сделать для Хёнджина всё, что угодно, но сейчас это кажется каким-то изумительно ясным, едва ли не божественным откровением. Однако Хёнджин вербально ничего не просит, так что Чанбин решает всё сам: подаётся чуть выше, широко лижет шею и слегка прикусывает дёрнувшийся кадык. Хёнджин вцепляется в его плечи трясущимися пальцами, пытаясь одновременно притянуть ближе и снять футболку. Чанбин не может ему в этом ничем помочь: чтобы раздеться, ему нужно оторваться от Хвана на пару секунд, а это кажется физически невозможным. Чанбин даже не уверен, что сможет снять одежду с Хёнджина, а не разорвать её на тряпки. Он снова и снова целует чужую шею, лижет и цепляет зубами кожу, и мечтает, чтобы в этом мире можно было избавляться от ненужной ткани щелчком пальцев. В конце концов, всё решает Хёнджин. Резким, нетерпеливым движением стягивает с себя футболку, почти выворачиваясь из неё, задевая Чанбина острым локтем, но тот даже не морщится. Только замирает на вдохе, когда под ладонями оказывается голая кожа. Она горячая, слегка влажная, как после танца или душа, и Хван дрожит — то ли от внезапного потока воздуха, то ли от того, как Чанбин ведёт кончиками пальцев вдоль груди. А Со не может оторваться. Он уже видел Хёнджина обнажённым, но… Но сейчас он наклоняется и мажет губами и языком по ключицам, вызывая неожиданно громкий стон. Чанбин не спрашивает, можно ли. Просто медленно сползает ниже, оставляя влажные поцелуи от шеи до груди, чуть задерживаясь у соска и прикусывая его — не сильно, но так, чтобы Хёнджин выдохнул слишком громко, почти жалобно. Его пальцы сминают ткань Чанбиновой футболки, он выгибается, прижимается, толкает бёдрами вперёд, будто пытается добиться больше телесного контакта, хотя они уже буквально сцеплены друг с другом. — Блять, ты с ума меня сведёшь, — выдыхает Чанбин, и голос у него ужасно севший, чуть с хрипотцой. Он всё-таки чуть отстраняется, хватает подол собственной футболки, стягивает её одним движением — и вот теперь кожа к коже, и Хёнджин издаёт сдавленный, почти умоляющий стон, будто это единственное, чего ему не доставало. Хватает его за шею, притягивает ближе и снова целует. Чанбин охотно отвечает, руками проходясь по чужой груди и задевая соски. Ведёт ниже, по поджавшемуся животу, и накрывает ладонью пах. Хёнджин тут же вскидывает бёдра, стараясь прижаться ближе, и нервно выдыхает. Чанбину вновь хочется разорвать ткань руками, но вместо этого он расстёгивает молнию с аккуратной сосредоточенностью, будто это самая важная задача в мире. Он не спешит — не потому, что хочет подразнить, хотя дразнит тоже, — а потому, что сейчас каждый миллиметр движения кажется важным, обострённым. Он стягивает штаны с Хёнджина, заодно забирая и бельё, и замирает на секунду, просто чтобы посмотреть. И жалеет об этом моментально, потому что зрелище почти болезненно отдаётся в собственном члене, всё ещё зажатом в тесноте джинсов. — Хён… — Хёнджин шепчет, как будто ему кажется, что если скажет громко, то разрушит всё это, всё, что между ними, всю эту тёплую, слипшуюся от поцелуев и прикосновений реальность. — Тсс, — Чанбин опускается вниз, легко целует его живот, чуть ниже пупка, и чувствует, как Хёнджин резко втягивает воздух. Со проводит языком по линии бедра, до самой верхней точки, там, где кожа тоньше и горячее, и Хёнджин под ним почти судорожно дёргается. Чанбин скользит пальцами по внутренней стороне бедра — медленно, едва касаясь, как будто изучает рельеф чужого тела. Он знает, что это может свести с ума. Знает, что Хёнджин на грани, что он готов рвануться вперёд, прижаться, толкнуться бедрами, заставить. Но Чанбин держит этот неторопливый темп — и сам не понимает, как у него хватает терпения хоть на что-то. Но если раньше он думал о том, как Хёнджин ласкает его языком, то сейчас, увидев Хвана обнажённым и жаждущим всего, что Чанбин мог бы ему предложить, Со не может не сделать этого. Он облизывает головку нежно, почти невесомо, и чувствует, как Хёнджин замирает всем телом. Потом втягивает в рот чуть глубже, на вдох, медленно, смакуя, будто это что-то священное. Хёнджин хватается за его плечи, соскальзывает пальцами на шею, в волосы. Он не толкает, не направляет — просто цепляется, будто пытается остаться здесь, в этом теле, в этом моменте. Его дыхание сбивается окончательно, из горла срываются тихие, разрывающие стоны, и Чанбин чувствует, как у него самого перехватывает дыхание. Он работает ртом, языком, то быстрее, то медленнее, наблюдая за каждой реакцией. За тем, как подрагивают бёдра, как сокращаются мышцы живота, как Хёнджин запрокидывает голову и тихо выдыхает его имя. И в какой-то момент Хёнджин действительно теряет контроль — выгибается, сдавленно кричит, сжимая простыни, и Чанбин только крепче обхватывает его бёдра, не давая ему уйти от ощущения. Хёнджин содрогается, тяжело дышит, и когда его тело наконец замирает в лёгкой, сладкой истоме, Чанбин приподнимается, проводит ладонью по его бедру и шепчет: — Мы ещё даже не начали толком. Хёнджин краснеет, но на его лице читается разливающееся удовольствие. Он проводит ладонями по плечам Чанбина, ведёт ниже, накрывая грудь. Чуть сдвигается, очевидно желая тоже опуститься вниз с ответной любезностью, но Чанбин наоборот скользит выше, обхватывает его лицо ладонями и целует — медленно, с напором, смакуя. Хёнджин подстраивается сразу. Это уже не поцелуй на адреналине, не бешеное столкновение в прихожей. Это что-то большее. Что-то обещающее. Чанбин облизывает чужую нижнюю губу, покусывает, скользит языком внутрь, и Хёнджин дрожит, выгибается, двигается под ним — впивается бёдрами в Чанбина так, что тому приходится резко выдохнуть, чтобы не застонать в голос. Его штаны — единственное, что остаётся между ними, и это преступление. Потому что Хёнджин извивается, трётся об него, и Чанбин вновь чётко чувствует его пробуждающееся возбуждение, и его собственное состояние тоже становится абсолютно невозможно игнорировать. Хёнджин в какой-то момент замирает, почти не шевелится, только дышит — тяжело, рвано, как будто пробежал марафон или вышел из воды после долгого погружения. Он раскинулся на простынях, влажная чёлка липнет к виску, кожа горит. Но глаза — глаза широко открыты и смотрят на Чанбина так, будто он одновременно и небо, и земля, и последняя спасительная опора. Чанбин никогда не видел ничего прекраснее этого зрелища. Чанбин улыбается уголком губ. Он чуть привстаёт, чтобы стянуть с себя штаны, и взгляд Хёнджина мгновенно опускается вниз — голодный, зачарованный. Хван приподнимается на локтях, почти неосознанно тянется рукой, и Чанбин позволяет это. Позволяет обхватить свой член пальцами, позволяет несильно сжимать его и гладить. И если честно, он даже не знает, с чего его кроет больше: с движений Хёнджина или с его вида, потому что выражение лица у Хвана почти отсутствующее. Зрачки у него расширены просто космически, рот приоткрыт, по исцелованным припухшим губам то и дело бессознательно проходится язык. Чанбину даже не стыдно признаться, что, в целом, он может кончить и от этого. — Блять, как же я тебя хочу, — хрипло и низко говорит Хёнджин. — Ты трахнешь меня, хён? Это – первые цельные предложения, которые Чанбин слышит от него за всё время, прошедшее с их появления в квартире. И эти два предложения, сказанные таким голосом, бьют неожиданно сильно: сначала в голову, потом в пах. Чанбин перехватывает руку Хёнджина, потом что его пальцы продолжают творить что-то волшебное, и целует его запястье. — Всё, что ты захочешь, Джинни. Это обещание. И Хёнджин тает без остатка. Чанбин отвлекается на минуту, расфокусированным взглядом осматривая комнату. Смазка и презервативы лежат в столе, и Со, вставая с кровати, делает мысленную пометку положить их ближе, чтобы не бегать через всю спальню. Чанбин возвращается к кровати так быстро, будто за эту секунду Хёнджин может передумать и начать одеваться. Но Хван сидит всё в той же позе, с жадным нетерпением лаская Со взглядом. Чанбин толкает его на спину и устраивается между ног, мягко раздвигает бёдра, проводит пальцами по внутренней стороне — медленно, с почти научным вниманием. Он не торопится, не рвётся вперёд, но каждое движение вызывает у Хёнджина дрожь. — Скажи мне, если что-то не так, — говорит Чанбин, потому что так надо, даже если они оба знают, что «не так» сегодня быть не может. Когда Чанбин начинает подготавливать его, это тоже не просто механика — это акт внимания. Он наблюдает, где Хёнджин вздрагивает, где чуть прикусывает губу, где выдыхает через нос с лёгким стоном. Он гладит его, вводит по одному пальцу, целует бёдра, живот, грудь, держит руку на бедре, чтобы зафиксировать, если начнёт дёргаться от слишком острого удовольствия. Когда вводит третий палец, Хёнджин невольно всхлипывает — не от боли, нет, — а от эмоций. Это звук предела, через который хочется шагнуть. Чанбин шепчет что-то успокаивающе, хотя сам едва держит себя в руках. Он подаётся вперёд, соприкасается пахом с Хёнджином — только немного, чтобы прочувствовать, насколько тот горячий, готовый. Проводит рукой по его животу, потом находит ладонь и сжимает пальцы. — Смотри на меня, — тихо говорит он, и когда их взгляды встречаются, он входит. Медленно. Очень медленно. Растягивая каждый сантиметр, будто хочет, чтобы Хёнджин запомнил это кожей. Хёнджин задыхается, выгибается, впивается ногтями в плечи, но не отталкивает. Наоборот — тянется ближе, просится глубже, сильнее, хочет почувствовать его полностью. И когда Чанбин полностью входит, на секунду замирает, чтобы прочувствовать, как их тела подстраиваются друг под друга. Он двигается размеренно, сдержанно, с чуть заметной дрожью в пальцах, с каждым толчком вырезая из Хёнджина короткие, рваные звуки. Целует его — в губы, в висок, в щёку, шепчет что-то нежное, бессвязное, но нужное. — Так хорошо, Джинни, ты даже не представляешь… — Ещё... хён... — голос сорван, глаза блестят. И Чанбин даёт — ещё, глубже, сильнее, но всё ещё каким-то чудом контролируя ритм. Всё ещё держась на грани, чтобы не раздавить этим огнём того, кто под ним и так растворяется. Он двигается сильнее. Не резко, но с явным напором — так, как просит Хёнджин, каждый раз подаваясь ему навстречу, каждый раз шепча «ещё» сквозь стоны. Эта – та просьба, которую нельзя не исполнить. И Чанбин послушно выполняет её. Засаживает глубже, чуть шире разводит чужие бедра, берёт за талию, держит — крепко, уверенно, как будто хочет вписаться под кожу. Всё тело Чанбина работает в одном ритме — как точный механизм, как идеально сыгранная партия, где нет ни одной фальшивой ноты. И в этом ритме есть всё: ласка, жажда, преданность, и что-то почти дикое, хищное — когда он наклоняется и прикусывает шею, оставляя след, намеренно. Хёнджин под ним весь дрожит, растрёпанный, вспотевший, волосы прилипли к вискам, губы искусаны — он почти теряется в ощущениях, будто не знает, за что хвататься, что делать с этим нарастающим, расплавленным внутри взрывом. Он не успевает ни думать, ни говорить — только дышит, стонет, срывается на хрип. — Боже… ты… ты меня ебёшь, как будто... — он задыхается, не договаривает. Чанбин улыбается, прижимается ближе. — Как будто это в последний раз? — шепчет прямо в губы. — А если бы был? Толчок. Глубже. Ровно в точку, от которой Хёнджин выгибается и вскрикивает. — А если я так тебя хочу каждый день? Он чуть меняет угол, и Хван под ним сотрясается от новой волны. Хёнджин цепляется за него руками, ногами, дыхание сбивается совсем, он уже ничего не контролирует — и Чанбин это знает. Он добивается этого состояния, грани, где нет ничего, кроме него. Где все рефлексы — на него. Где Хёнджин его. Чанбин наклоняется, ловит его рот, целует жадно, не давая ни вздоха без него, и в этот момент Хёнджин снова стонет — приглушённо, глубоко, судорожно — и кончает. С громким всхлипом, со сведёнными пальцами, с телом, выгнувшимся, как струна. Он сжимается изнутри, резко, жарко, и Чанбин больше не может держаться. Он двигается ещё — два, три раза — и тоже срывается. Захлёбывается в этом тепле, в этих руках, в этом сдавленном «Хёоон», которое звучит как молитва. Кончает глубоко, с головой запрокинутой назад, с руганью сквозь зубы, и будто падает без сил, но с ощущением, что именно сейчас — правильно. Именно тут, в этих объятиях. Минута. Молча. Только дыхание — тяжёлое, сливающееся. Потом Чанбин осторожно выходит, не спеша, чтобы не причинить ни капли боли, и опускается рядом, утягивая Хёнджина к себе, прижимая к груди. Тот сразу цепляется, как котёнок, тёплый, взъерошенный, с зажмуренными глазами. — Ты убил меня, — шепчет Хёнджин севшим голосом. — Но мне понравилось. Чанбин улыбается в его волосы.

***

Чанбин просыпается от звука будильника и вяло машет в сторону рукой, надеясь отключить его силой мысли. Со ожидает головной боли после пьянки, но её неожиданно нет. В теле вообще ощущается лёгкость, как будто он вчера полночи не пил с друзьями, а медитациями занимался. Будильник продолжает звонить, погребённый где-то в валяющихся на полу джинсах. Рядом с Чанбином слышится недовольное копошение и возмущённый выдох: — Ой, да вырубите его уже кто-нибудь! Чанбин поворачивает голову набок и видит заспанное, слегка отёкшее лицо Хёнжина. У него на щеке отпечатался залом от подушки, а волосы пребывают в хаосе, шея пестрит засосами. Хван, не получив ответа на свою просьбу, лениво приоткрывает глаза сталкивается взглядом с Чанбином. Возникает немая сцена, во время которой замолкает даже будильник, не дождавшись никакой реакции. Они никогда даже не целовались раньше. Не прикасались друг к другу за рамками дружбы. Не успели даже поговорить о чувствах или отношениях. Они просто три года шутили на грани флирта и всегда были рядом. У Чанбина половина шкафа под одежду Хёнджина, его любимая кружка на кухне и зубная щётка в ванной. У Хёнджина ключ-карта от чужой квартиры, пароли от всех девайсов и общий список для покупок. Чанбин любит этого парня, как никого в жизни. — Переезжай уже ко мне окончательно, — говорит Чанбин, и у Хёнджина глаза округляются и словно светиться изнутри начинают. — Зря мы что ли все эти годы про свадьбу шутили. Хёнджин смеется облегчённо и свободно, а потом лукаво прищуривает глаза и подползает на кровати ближе. Проводит рукой по груди Чанбина и дразняще щипает за сосок. — А медовый месяц будет, хён? — спрашивает с намёком. — А то я больше двух лет ждал, ты мне должен. Чанбин зависает, услышав про это. Думает, что зря когда-то удивлялся с Джисона – он не лучше. Понимает, что романтичное признание не состоялось, но Хёнджин его получит обязательно, потому что ресторан заказан, и Со буквально написал для себя шпаргалку в стихах. Чанбин понимает, что чувствует себя сейчас абсолютно, вот просто совершенно счастливым, усмехается и тянет Хёнджина на себя, впечатываясь поцелуем. И плевать, что никто из них даже в душ не сходил: успеют ещё. И то, что опоздают везде, где только можно – тоже плевать. У них же официально – медовый месяц.

***

Джинни: 📢 Официальное заявление: Хёну невест не предлагать, он больше не на рынке женихов Ханни: ОФИЦИАЛЬНО?! ПОЗДРАВЛЯЮ Я ВЫПЬЮ ЗА ВАС ПРЯМО СЕЙЧАС Минхо: У нас нет дома алкоголя, Сонни. Но я принесу его вечером Чанни-хён: 👏👏👏 Ну наконец-то! Ещё одна прекрасная пара в нашей чудесной группе! Сынмин: Я по-прежнему считаю, что вы были женаты уже два года, просто вам забыли рассказать, что делают женатые пары по ночам. (Теперь хоть всё честно. Благословляю.) Ликси: Я так счастлив за вас ❤️ Я же буду свидетелем на свадьбе, да Джинни? Ханни: ОФИЦИАЛЬНО ЗАЯВЛЯЮ Со стороны Чанбина свидетелем буду я. Мы с ним ещё в начале дружбы договаривались. Минхо: Йени несёт кольца Чанни-хён тихо рыдает всю церемонию Ханни падает в обморок на «если кто-то против...» Сынмин записывает в тетрадь смерти тех, у кого на лицах нет выражения счастья Ликси: А мы с тобой? Минхо: Просто стоим красивые, конечно же Ликси: 👌 Йени: Теперь вы можете быть официальной парой, которая всегда приносит на праздники один подарок «от нас» И вы будете такими же приторно сладкими, как Минхо-хён и Ханни-хён? Я не выдержу Можно мне покинуть эту социальную группу? Ханни: Ты с нами застрял навечно И ты счастлив Я точно знаю Йени: 💀 Ликси: Справедливости ради, вы были самой влюблённой не-парой, которую я когда-либо видел. Теперь вы просто самая влюблённая пара. Ещё раз поздравляю ❤️ Чанбин: 📢 Официальное заявление: Вы все – самое лучше, после Хёнджина, что случилось в моей жизни ❤️