Омуты

Я прохожу этот путь снова — босыми ногами по мокрому мху. Меня трясёт. Неудивительно — вышел в такую-то погоду в одной ночной сорочке, тонкой и прилегающей к телу, как вторая кожа. Каждый шаг кажется последним от того, как скрипят суставы и болит давно уже не крепкое и не молодое тело. Отличное зрелище для соседей — льёт дождь, а старик посреди ночи идёт в сторону леса, с трудом передвигает ногами и тяжело дышит. Несмотря на позднее время, кто-то озабоченно выглядывает из окон и даже окликает моё имя, но я не оборачиваюсь. Колодца ещё не видно, но я точно знаю, что он там — цел и невредим. Осталось только до него добраться.

***

Говорят, с возрастом желания угасают, а старики, вдоволь насладившиеся жизнью, где, как со шведского стола, можно брать любые угощения, проводят остаток жизни в тихих загородных домах. Лгут. Мне было шестьдесят, когда я пришёл на бал Роберта по случаю дня рождения его внучки, и мои желания всё ещё росли и полыхали цветными искрами. В тот день у них появилось конкретное название — Аннабет. Её ноги быстро и ловко стучали по паркету с утра до вечера. От хороводного танца и тихого, медленного вальса она перешла к кадрилю, затем, вместе с ускоряющийся мелодией скрипки, приступила к другой пляске, на этот раз бодро взмахивая руками и подпрыгивая, как дикая лань. И всё это у неё получалось искусно, как у танцовщицы в большом театре, и без видимых усилий — за пару часов только немного сбилось дыхание и покраснело лицо. Я наблюдал за ней внимательно и неотрывно, потому что упустить её из вида было совсем нетрудно — то присядет на пару минут, будто бы устала, то снова вскочит и побежит в другой конец зала, то заговорит с кем-то, то смолкнет, то вдруг раскинет руки, и, обнимая весь зал и весь мир, начнёт вертется и извиваться в необычном танце, как лесная нимфа или дриада. Я спросил у Роберта, за обеденным с толом с варварской жестокостью насаживающего на вилку кусок запечённой индейки, как её зовут, и он ответил мне — Аннабет. -Хочешь пригласить её на танец? Не слишком ли стар? Только оттопчешь бедной девушке ноги. — шутливо сказал Роберт, смотря на меня, пока я смотрел на Аннабель. Уже с другим кавалером она кружилась в вальсе, позволяя платью кремового цвета то подлетать вверх, как пыльное облако, то опускаться обратно. Она напоминала мне какую-то птицу — только я не мог вспомнить, какую именно. -Мне не нужно танцевать, чтобы её впечатлить. — ответил я спокойно и снисходительно, будто объяснял что-то ребенку. Роберт и вправду был для меня ещё ребёнком, мальчишкой лет десяти, в штанах на подтяжках и клетчатой рубашке. Мы учились в одной школе, и, даже когда нам обоим исполнилось шестьдесят, он так и остался для меня неугомонным соседом по парте без морщин, делового костюма и денег. -Как знаешь. — он усмехнулся и пожал плечами. Если бы не Роберт, я бы вспомнил о том, что уже слишком стар, чтобы приглашать молодых девушек на танец. Но в его глазах я увидел отражение своего лица — и оно показалось мне молодым и красивым, как у неё. И я решил пойти. Музыка затихла. Скрипачи опустили смычки и в ожидании команды повернули голову на дирижёра, как заводные куклы, ожидающие, пока в их спину вставят ключ и прокрутят по часовой стрелке. Пока не зазвучала новая мелодия, Аннабет, со смехом отмахнувшись от очередного ухажёра, подбежала к столику и выхватила пирожное — заварной крем в корзиночке из песочного теста. Она успела только один раз надкусить его, потому что я, надев на лицо в меру вежливую и в меру широкую улыбку, тут же подошёл к ней и поклонился. Передо мной испуганно расступились пару джентельменов, уже подготовивших шутки и фразы, которые убедили бы её обратить на них внимание или хотя бы улыбнуться. -Вы, кажется, забыли, что сладость вечера вовсе не в десертах. Аннабет вопросительно подняла голову, отвлёкшись от пирожного. Издалека я не видел её лица — зрение к старости начало подводить. Но вблизи она оказалась ещё красивее, чем я думал. Лет двадцати, с тёмными локонами, собранными в высокой причёске, и светлыми глазами то ли голубого, то ли зеленого цвета — что-то между этими двумя холодными оттенками. Она была невысокой, но стройной, и такой бледной, что, казалось, могла пропускать через полупрозрачную кожу свет. -Что, простите? -Я Генрих. Не желаете разделить следующий танец со мной? — не смутившись от её вопроса, бодро произнёс я и протянул руку в знак приглашения. Меня не смущало, как неровными линиями выделялись вены на моей ладони, как темнели родинки и пигментные пятна, морщилась кожа и тихо поблёскивало золотое кольцо на безымянном пальце. Моя жена (кольцо на пальце осуждающе мигнуло) давно была мертва. А если и не была бы, почему это должно было её остановить? Есть вещи поважнее, чем возраст — богатство, например. От танца со старым богатым джентельменом ещё не отказывалась ни одна женщина, если только она не была сумашедшей. Она положила надкусанное пирожное на стол и отряхнула руки от крошек. Я в это время вспоминал, как правильно танцевать вальс, с какой ноги следует начинать движение и как делать поворот влево. -Спасибо за предложение, но я, пожалуй, откажусь. Не хочу, чтобы вечер закончился вызовом врача. Вы, всё-таки, уже в преклонном возрасте… — она мягко улыбнулась, отказавшись от моей руки в самой снисходительной манере, на которую только был способен человек. -Но я уверена, что в молодом возрасте вы блистали! Как приятно, что Вы считаете, что можете блистать и сейчас. Аннабет проскользнула мимо меня, придерживая край платья одной рукой, пока за нашими спинами уже начинала звенеть новая мелодия. Прошлась волна шёпота (а может, это была всего лишь игра моего воображения — и шёпотом прошлись лишь смычки по струнам скрипок), а я так и остался стоять с вытянутой рукой, будто ожидал рукопожатия от призрака. На моей памяти девушки никогда не отказывали в танце даже самым никчёмным мужчинам. А кем в таком случае был я? Аннабет сделала перед кем-то реверанс и через несколько секунд пара уже кружилась по всему залу и, кажется, увлечённо о болтала о чём-то. Роберт подошел ко мне со спины и, когда он положил руку мне на плечо, я вздрогнул и обернулся. -Ну, чего ты так замер, будто сейчас упадёшь в обморок? Смотреть больно. Она ведь всего лишь девчонка. — слегка сжав ладонь на моём плече, сочувственным тоном произнёс он, хотя я видел, как в его глазах вьются и вспыхивают весёлые искры. Но во всём мире только Роберту я бы и позволил насмехаться над собой. -Такие, как она, поймут, что потеряли, только когда постареют и вместе с молодостью потеряют всю свою красоту. Мысль о том, как Аннабет состарится и из оживлённой брюнетки превратится в сухую пожилую даму (одинокую, как я надеялся), успокоила меня лишь на пару секунд. Затем шок (ещё ни разу мне не отказывали ни в танце, ни в чём-либо ещё) отшагнул в сторону и пропустил вперед, как даму, злость. Нет, не то простое раздражение, которое появляется, когда проливаешь чернила или спотыкаешься о порог, а настоящую ярость. Ладонь сотрясла дрожь, будто в ней закипела и забурлила кровь. За спиной мне снова почудился чей-то насмешливый шёпот. -Дело не в этом. Она опозорила меня перед всеми. — я наконец опустил руку, по-дурацки дрожащую и выставленную вперед, но не отрывал от Аннабет глаз. Одна её рука скрепилась в крепкий замок с ладонью партнёра по танцам, другая легла на его предплечье. На носочках она ловко переступала через каждую деревяшку блестящего паркете. Один поворот — и платье, как паруса яхты, взмывается в воздух. Ещё один поворот — и чёрный локон выпадает из причёски, пока она, смеясь, заправляет его за ухо. Снова поворот. У неё не кружится голова? Он вдруг по-настоящниу взбесил меня. Я повернулся на него и повысил голос. -Нет! Все, все об этом говорят! На пару секунд зал затих. Вернее, затихли голоса — а музыка, не обращая на нас никакого внимания, всё также шла своим темпом, даже громче, чем обычно. Ну, теперь-то точно все будут об этом говорить. Я с досадой сомкнул губы, но Роберт, ничуть не смутившись от всеобщего внимания, на пару секунд направившегося на нас, наклонился ближе и понизил голос. -Потише, друг мой. — так спокойно и уверенно, будто одними словами он мог сгладить все несовершенства бала, произнёс Роберт. -Я знаю, ты зол, но настоящие мужчины никогда не опускаются до мести, тем более в сторону женщин. Только до уроков. Таких… не слишком строгих и не слишком суровых. Ровно для того, чтобы просто остудить чужой пыл. -Остудить? — я повернулся на него, хмурясь в полнейшем непонимании. Роберт всегда говорил метафорами — попробуй разгадай. А если вдруг не разгадаешь, то это только твоя проблема. Я ожидал от него ответа, а он в это время уже смотрел на официанта, который подносил к столу какой-то новый десерт. Ко мне он, наверное, потерял всякий интерес. -Ну, да. Окунуть с головой, чтобы опомнилась. Недалеко от леса как раз колодец есть. — в шутку произнёс он, не оборачиваясь. В такт музыки Аннабель взмахнула рукавом — как будто пролетела белая птица. Я не успокоился, но ярость на время уступила место холодной, злобной рассудительности. Если бы только Роберт знал, с кем шутить можно, а с кем не стоит… Его слова повисли в воздухее плесневелой, сырой влажностью. Мне показалось, что голоса людей превращаются в эхо, исчезающее в узких каменных стенах колодца или камнем падающее вниз. С плеском. -А хорошо звучит. — Роберт встревоженно повернулся на меня, зная о том, насколько редко я шучу. Я присел за стол, и впервые за бал у меня появился хоть малейший интерес к еде. На большой белой тарелке в ряд выстроились вафельные трубочки, наролненные не то белым кремом, не то сливками. Я покрутил одну в руке, но не откусил. -Колодец… Место уединённое. Тихое. -Я пошутил. — осторожно произнес Роберт. Когда я повернулся к нему, у него было такое серьёзное выражение лица, как будто его самого на тонкой непрочной нити медленно опускали в колодец. Давно я не видел его таким. Это почему-то мне понравилось. -Мы же просто болтаем. А завтра ты всё забудешь. Займёшься работой, или интересной книгой, или поедешь к кому-то в гости. -А я не шучу. И не болтаю. Ты сам сказал, что ей нужен хороший урок. -Я сказал, не слишком строгий урок. -Посидит там пару минут, потом отпустим. — отложив в сторону вафельную трубочку, которую я всё это время держал в руке и крутил, как перо для письма, я наклонился ближе к нему. -Ты же всегда был за подобные идеи. Что с тобой случилось? Слова оказались подобраны идеально, и я почувствовал себя поэтом, который наконец выкопал из земли подходящую рифму. Строчки сложились ровно так, как надо, слова наложились друг на друга мозаичным пазлом, буквы встали в ряд друг за другом, крепко сцепившись между собой. Роберт назвал меня сумасшедшим. Потом кивнул и согласился. Всё это заняло секунд пять или меньше — мастерство. Не знаю, предчувствовала ли Аннабет свою смерть или просто утомилась под конец бала, но её движения из бодрых прыжков и вскидывания рук постепенно превращались в плавные шаги и неохотные взмахи ладонью. На шутки она отвечала не хохотом, а одной улыбкой, и та была вымученной и слабой. Аннабет не раз косилась в сторону окна и, хотя не пропустила ни одной песни, на каждом танце её платье уныло тащилось за ногами, как траурный шлейф. Мне казалось, что она захочет уйти домой раньше окончания бала, но Роберт быстро успокоил меня — Аннабет всегда оставалась допоздна, значит, и сегодня останется. В одиннадцать часов зал почти опустел. Устал оркестр, продлились паузы между мелодиями и танцы стали медленнее и реже — всё чаще гости отдавали предпочтение беседам. Взрослые люди говорили о новостях мирового масштаба, о политике и экономике (между двумя стариками даже возник какой-то спор, чуть было не началась драка), а молодые — о новостях местных. Кто-то собирался помолвиться, кто-то уезжал в другой город, кто-то крупно поссорился с родителями и поэтому не пришёл на сегодняшние танцы. С Аннабет, поправляющей растегнувшуюся серёжку, заговорил молодой человек. Ему она в компании не отказала. Может, проблема была не в ней, а во мне? Но когда Роберт спросил, не передумал ли я насчёт нашего плана, я твёрдо заверил его в том, что всё ещё настроен серьёзно. Она вышла из поместья, а следом вышли мы. Она села в свою повозку, и через пару секунд мы сели в свою. Колёса заскрипели по влажной земле и, хотя мы ехали разными дорогами, пункт назначения у нас был один. Фонари, развешенные по бокам повозки, тряслись и прыгали, как большие светлячки. Тени рисовали на наших лицах и стенах узоры, похожие на кружева бальных платьев. Роберт молчал, и мне пришлось спросить ещё раз, чтобы он ответил. -Немного. Я выглянул в окно, где уже чернел лес и звенели кузнечики. Мне показалось, что Роберт сомневается, но я знал, что вместе со мной он всё равно пойдёт до конца. Это напомнило мне школьные годы, когда мы могли стащить из кабинета учителя весь мел или скинуть со стола все тетради и учебники, а потом убежать и остаться непойманными. Белые листы разлетались по комнате, как большие белые лепестки, подгоняемые сквозняком. Мне всегда было весело, а вот веселье Роберта обычно заканчивалось на том моменте, когда он озвучивал свою идею и к своему удивлению обнаруживал, что я готов воплотить её в жизнь. Но мы не успели уследить за тем, как мел превратился в девушку, которую мы собирались посадить в колодец на ночь из-за того, что она отказала мне в танце. Повозка уже подъехала к колодцу — глубокой каменной яме, окруженной мхом. Мы ждали Аннабет не больше одной минуты, затем вытащили её, кричащую и брыкающуюся, из повозки. Роберт связал ей руки за спиной, а я мешкал и не мог собраться — у меня гулко и громко билось сердце. Лицо Аннабет показалось мне моложе, чем было на балу, и напомнило маленькую соседскую девочку, которая иногда пробегала мимо моего дома, или десятилетнюю внучку Роберта. Но отказаться от дурной затеи оказалось ещё труднее, чем решиться на неё. Мы отцепили от колодца ведро и вместо него привязали туда Аннабет. Она звала кучера, но повозка уже уехала, загремев колёсами по неровной земле. -Ты будешь крутить ручку? — мне было трудно говорить. Как будто пока мы делали это молча — это были вовсе не мы, а какие-то разбойники, актеры в местном театре. Подал голос — значит, выдал себя, проиграл. Роберт ничего не ответил, но начал крутить ручку. Аннабет рывком опустилась вниз на полметра, в колодец, и вскрикнула. Лес был далеко от жилых домов. Облокотившись двумя руками о края колодца, я смотрел вниз. Оттуда дуло сырым холодом, как будто на тебя дышал призрак. На ум пришли какие-то жуткие легенды о загробном мире, где всегда сыро и темно, но я быстро отключил все чувства и все мысли. Мы оставим её только на ночь, а потом вытащим — и пригрозим, чтобы никому ни о чём не рассказывала. Я повторял это, как заклинание или молитву. Аннабет кричала и брыкалась. Второе было опаснее, потому что я уже замечал, как верёвка начинает перекручиваться и натягиваться. Я наклонился вниз и крикнул в холодную темноту. Она начала извиваться ещё сильнее и звать кого-то на помощь. Роберт тихо зашипел в мою сторону. -Скажи ей, что мы скоро её вытащим. Иначе не перестанет дёргаться. Не скажу. Я не заметил, что произнёс это не вслух, а только в мыслях, крепко сжав челюсти. Заскрипели зубы. Страх упирался руками в грудь злости, пытаясь сдвинуть её с места и натолкнуть на здравый смысл. Я не слышал, что говорил страх, потому что злость кричала громче — «она насмехалась надо мной, она отказала мне, она опозорила мне, она не имела права, она должна была заткнуться и вежливо кивнуть, она должна была подарить мне этот единственный танец, она должна была согласиться и тогда, может быть, я был бы снова молодым». Верёвка с треском оборвалась. В такие моменты ожидаешь услышать крик, но Аннабет упала молча — с глухим стуком и всплеском воды. Слева от нас черная птица взмахнула крыльями и улетела прочь. Мы мгновенно заглянули внутрь колодца. Тихо капала вода, блестел влажный мох, звезды искрились в отражении мокрых камней. Оба из нас хотели позвать Аннабет, но не могли — снова повисло это дурацкое ощущение, что, стоит нам заговорить, как мы выдадим свои личности. А пока молчим, всё это происходит не с нами, а с выдуманными персонажами детской сказки. -Аннабет? — первым сдался Роберт. Он подождал ответа пару секунд, затем сложил обе руки у рта и позвал ещё раз, теперь громче. -Аннабет! Колодец, большой чёрный ослепший глаз, не ответил ему ни во второй, ни в третий раз.

***

Роберт умер несколько лет назад — утонул в озере недалеко от дома, когда рыбачил. Не знаю, при каких обстоятельствах, потому что он был там один, но среди деревенских детей ходила дурацкая легенда о том, что его похитила русалка или что-то вроде того. Теперь в это нетрудно поверить. Я ещё давно снял со стены картину, где мы, ещё школьники, сидим за школьной партой и улыбаемся во весь рот — да и глупо было её хранить, потому что после смерти Аннабет мы с ним не общались. Никто не знал, что на самом деле произошло с ней — решили, что сбежала из дома с каким-то ухажёром, в другуй деревню или другую страну. Молчал верный кучер и молчал Роберт, хотя круглосуточно его грызла совесть и бессонница. Может, ему помог бы честный и долгий разговор, но я мог посоветовать ему лишь хорошее снотворное. Оно, ожидаемо, не помогло. Лучше бы и я страдал бессонницей — тогда не было бы снов, где Аннабет приходит ко мне в том самом платье, только уже мокром и местами разодранном. Её прическа растрепалась и влажными прядями облепила лицо, как шлем, а глаза выцвели и стали походить на рыбьи. Она не моргала, но пыталась что-то сказать — и тут же начинала захлёбываться. Потом Аннабет перешла за грань сна и ворвалась в мою реальность, как нежданная любовница на свадьбе — хлопала дверьми, в жаркие летние дни обдувала лицо холодным сквозняком, включала кран и переставляла предметы. Иногда в коридоре слышался топот, и в нём я узнавал ритм вальса, в котором она мне отказала. Я смутно вспоминал советы Роберта о том, как должен поступать настоящий мужчина — он должен идти к опасности лицом вперед, а не трусливо обходить её стороной, как капкан. И я пошёл лицом вперед. Вскочил с постели, дрожа от очередного кошмара, забыл обуться и уж тем более надеть пальто — выбежал на улицу только в длинной спальной рубашке. Холодно, но я не хотел искать повозку — мне хотелось добраться пешком, самому. Гравий больно резал ступни, ветки мокрыми венками нарочно хлестали по лицу, а дождь усиливался, хотя, казалось, дальше уже некуда. Без вытоптанной тропинки и карты я пришёл к колодцу, который за двадцать лет успел ещё больше обрасти мхом и кустами. Бесконечный чёрный туннель гудел и еле слышно выл. Я дотронулся до колодца — камни оказались холоднее, чем лёд. Я заглянул вниз, и не удивился, когда увидел в отражении её лицо, такое же молодое и испуганное, как в тот вечер. Она окликнула меня по имени и, перекинув ноги, я спрыгнул к ней в колодец.