Невероятные приключения студентов-медиков в Иркутске

            Начало декабря в Иркутском меде выдалось напряжённым. Сессия, словно нож гильотины, замерла над головами студентов, и с каждым днем, приближающим зачётную неделю, эта тяжёлая мрачная атмосфера только сильнее сгущалась. Эта беда могла бы обойти стороной студентов-конфликтологов, но не врачей. коридорах царила гробовая тишина, изредка нарушаемая шепотом повторяющих латинские термины или отчаянным стуком клавиатуры из библиотеки. Большинство студентов выглядели зелёными, бледными, болезненными — точь-в-точь как их будущие пациенты.       Преподаватели, конечно, бывали разные. Бывали такие, как Коршун, которые смотрели с презрением и валили юношей, но возлагали, очевидно, большие надежды на девушек в коротких юбках. Бывали такие, как Лодочкин, которые смотрели с презрением на всех и ни на кого надежд не возлагали — хватались за головы и говорили удручённо, что каждое новое поколение медиков хуже предыдущего и непременно всех угробят, что выпускников этого вуза на расстояние пушечного выстрела нельзя подпускать к пациентам, и что в целом на зачёт рассчитывать не может никто, однако, в отличие от Медузы, Лодочкин, хотя и был суров, оставался справедливым. С Коршуном группа Дани была знакома лишь опосредованно — его предмет вела Медуница. Этим прозвищем её наградили педиатры. Для тех, кто читал книгу о приключениях Незнайки, аналогия была достаточно очевидной.       В этот особенно тяжёлый день пары закончились только к пяти часам. Не став переодеваться из физкультурной формы в простую уличную одежду, сославшись на то, что её всё равно придётся стирать вечером, Данька комком запихнул в рюкзак джинсы и бадлон, поспешно завязал шнурки и выбежал из раздевалки. Даша едва успела поймать его у самого выхода. — Пройдёмся? — спросила она, положив руку на плечо парня. — Сегодня четверг, у меня смена. — он покачал головой, поправляя рюкзак, — Сегодня я работаю до нулей, так что не получится. Прости. — У меня есть новости по расследованию, — настаивала она, понизив голос. — Тот случай с голубями… — Не сейчас, ладно? Если что, просто напиши мне… — Тебе писать бесполезно, ты в ВК не заходишь. — Тогда позвони. — Так ты же не берёшь трубки, — парировала Даша. — Какая жалость, придётся поговорить завтра! — Даня попытался проскользнуть мимо, но она преградила ему путь. — Дошутишься, — пригрозила Даша. — Дай-ка я тебя обниму! — А, так сожрать меня вздумала? Сама после пяти пар с ног валится, а у меня последние силы готова отобрать! К твоему сведению, мне на работе ещё пахать! Ты же даже не работаешь! Мне силёнки нужны, ну тебе не стыдно? — Ни капли… — Капли чего? Крови моей? Даша пропустила его слова мимо ушей. Он почувствовал знакомый легкий укол холода и прилив слабости, но на сей раз это было почти… приятно. «Видимо, почувствовала, что я зол и раздосадован» — подумал он. — Ты же всё равно в общежитие сейчас пойдёшь? — Ну да. Не в халате же я буду бургеры готовить. Да и носить с собой разом одежду, хирургичку… Ещё и форму рабочую к ним… Спина отвалится. — Тогда составлю компанию. От тебя всё равно сегодня толку в учёбе не будет, — заключила она. — Ой, да знаем мы эту твою компанию. Эй, погоди, ты только что сказала, что я бесполезный?! — Ты так мило злишься. Спасибо за обед! — она закинула через плечо рюкзак и перекинула пакет в свободную руку. Одногруппники, теперь уже вместе, направились в сторону автобусной остановки. Даня задумался о том, что был бы не против даже пройтись пешком, если бы его не поджимало время. Погода стояла чудесная — переменная облачность, довольно тепло для сибирского декабря, ветра нет, мороз не обжигает кожу, снег лежит не тяжёлым одеялом, а лёгкой простыней. На душе даже как-то свежо. Он обратил на это внимание лишь на секунду, а затем вновь навалилась усталость. Добирались, разговаривая обо всём и ни о чём. Тему расследования — как и грядущей сессии, старательно обходили. Даня рассказывал про гербарий, который собирал в школе, Даша — о своих злоключениях на прошлой сессии. Он заметил, что стал относиться к этим разговорам спокойнее. Они были какими-то простыми, бытовыми, совсем не мистическими. Как будто разговаривают не вампир с парнем, который видит нечисть, а просто два одногруппника. Вампирская сущность Дашки за последние месяцы стала такой привычной, что теперь казалась не столько угрозой, сколько неотъемлемой частью её характера, которая и делала ее такой колкой, язвительной и до странности заботливой. Войдя в комнату, они застали Петра стоящим перед зеркалом с пудреницей и кистью в руках. Сосед вскинул голову и достаточно возмущённо вскрикнул: — Я для кого на двери написал «не входить, идёт подготовка к сессии»? — Я вижу, как ты «готовишься», — Даша закатила глаза и скрестила руки на груди, — Помаду подотри, недогот, под губой размазал. Петя покраснел и смахнул косметику салфеткой. — Да не тут, правее. Да, вот здесь. И давай быстрее сваливай, куда ты там собирался… На свиданку, или в клубешник, или на митинг либералов… Впрочем, если ты правда идёшь на митинг либералов, имей в виду, я с тобой больше не разговариваю. — Не смешно, — сказал Петя достаточно серьёзно. Даня бросил рюкзак на пол и опустился на кровать. — Конечно не смешно, сессия на носу, — ответила Даша, — Кому сейчас весело? Слышал, какая тишина на этаже?       Пётр перевел взгляд на соседа, но Даня, сидящий на кровати, лишь неопределённо пожал плечами и снова уставился в толстенную папку с конспектами по гистологии. — Рад за вас, — сказал он с улыбкой, — Развлекайтесь. — Мы не встречаемся, мы просто хорошо дружим. — оборвала его Дарья. — Да, у меня тоже был такой друг. — Ну и какой по счёту? — Тебе за семестр посчитать или вообще? — Шагай отсюда! — прикрикнула Дарья. — Шлюшка! — Вообще-то это моя комната… — возразил Петя. — Наша! — машинально бросил Даня, не отрываясь от книги. — Вот, слышала? Но я всё равно вынужден откланяться! Счастья, здоровья и всего прочего, — он галантно, насколько умел, поклонился и вышел.       Убедившись в том, что Левицкий оказался достаточно далеко от двери, Даша провернула дверную защёлку, задёрнула шторы на окнах и села за стол, закинув ногу на ногу. — Сегодня нашли мёртвым ещё одного человека… А вокруг него дохлые голуби. Очень много… Надо бы завтра сходить… — О, нет-нет-нет-нет-нет, я на это больше не поведусь! — Даня заткнул уши, — Ла-ла-ла, ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не знаю, ничего никому не скажу! Я занят, послезавтра опять первая пара с Медузой, притом лабораторная, я не пойду никуда, там холодно и противно, а ещё маньяки шастают!       Он открыл глаза и поднял голову. Дарья смотрела на него всё с тем же снисходительным спокойствием, скрестив на груди руки, будто ждала, когда он дойдёт до стадии принятия и сам пойдёт надевать куртку. — Я что такого не ясного сказал? Какая часть фразы «Я никуда не хочу сегодня идти» тебе не понятна? — И чего же ты хочешь тогда? — Честно? Спать.А потом сдать сессию и не вылететь из института. — Нужно учиться расставлять приоритеты. — заметила она. — Хорошо. На первом месте — сессия. На втором — работа. Почётное третье занимает сон. А куда-нибудь на пятое я, так уж и быть, поставлю твои нечистые штучки. — Хорошо. Бывай. Но имей в виду: на субботу я тебя уже забронировала. После её ухода в комнате повисла тишина, которую нарушил вернувшийся за забытыми на столе ключами Пётр: — И всё-таки, вы встречаетесь или нет? — Да Боже мой! — взвыл Даня, утыкаясь лицом в подушку.

***

В назначенный час в субботу Даня, к своему удивлению, сам пришёл в указанный Дашей сквер. Та стояла, прислонившись к дереву, и с напряжённым видом всматривалась в экран телефона. Когда Данька заглянул ей через плечо, то увидел перекрытую цензурой фотографию изувеченного трупа. Впрочем, о степени его изувеченности по такому замыленному изображению не представлялось возможным. — Ты под этими пикселями следы когтей не разглядишь, — буркнул он. Даша не ответила на это едкое замечание, поскольку была слишком погружена в свои мысли. — Все эти пропажи безусловно связаны, — пробормотала она, — В этом всём что-то не так. Не ладно. Тут не человека рук дело. Она говорила достаточно задумчиво, чтобы понять: труп действительно заинтересовал её, как бы странно это ни звучало. — С чего ты взяла? — удивился Даня. — Я догадываюсь. Уверена процентов на девяносто. Тут и разговоры в моей семье, и обстоятельства. Люди умирают по-разному, но странно. За такой короткий срок… И при этом «убийца» не оставляет никаких следов. У кого-то тело разорвано пополам, у кого-то свёрнут узлом, кто-то захлебнулся в чёрной слизи, у кого-то вдруг кровь ни с того ни сего потекла чёрная. Гниют, вон, заживо. С ума сходят, без вести пропадают, и это как-то на естественную смерть не очень похоже. Всё это началось ещё летом. Просто не в таком масштабе. Ну так, по мелочи. И сдается мне, что кто-то или что-то за этим стоит. Какая-то тварь. И нам надо это существо поймать. Хорошо бы знать, кто разбушевался. Возможно, поднабрался силёнок кто-то из тех, кого я уже хорошо знаю. Но вряд ли это активная нечисть. — А почему? Они ж сильнее? — С точки зрения шансов на выживание — безусловно. И они могут использовать свои способности — конечно, хоть каждую минуту своей жизни, была бы пища. Но высшая нечисть сильна, в первую очередь, умом. У нас есть самосознание, у нас есть интеллект, нас не отличить от человека, мы слабо восприимчивы к внешней среде. Да, нас ранят раздражители вроде солнца, с которым мы успешно боремся кремами, и серебро, на которое у нас просто дикая аллергия, от которой, кстати, помогают простые антигистаминные. А такие твари — тупые, примитивные, у них нет тяги к искусству, например. Всё, чего они хотят — терроризировать людей и жрать. Они даже не понимают, что, если перебьют народ, им кушать будет нечего. Мы, вампиры, доходим до этой мысли, пользуясь логикой. Им даже понятие «логика» не знакомо. — Слушай, — Даня решил вернуться к вопросу, который не давал ему покоя с их последнего разговора, — если нечисть питается верой и эмоциями, то ей же выгодно, чтобы о ней знали. Почему вы скрываетесь? — Потому что люди неправильно поймут, — без колебаний ответила Даша. — Мы это уже проходили, у людей на всё одни и те же ответы: если что-тот не понятно или представляет угрозу, это нужно уничтожить или досконально изучить. Вообще люди ужасно боятся столкнуться с другими разумными существами, как бы ни романтизировали дружбу с пришельцами. Если окажется, что мы с ними на равных, и придётся сотрудничать, это будет довольно страшно. Начнётся паника, «охота на ведьм», научные эксперименты… У нас есть свои во власти, и подобные вопросы как-то ставились на обсуждение. Стоит ли раскрываться, стоит ли сотрудничать? Все сошлись на том, что люди неправильно поймут. Доказательство существования нечисти будет очень сильно волновать общество. Могу сказать с уверенностью, что найдутся те, кто захотят начать ставить научные эксперименты, а ещё всякие экзорцисты, которые начнут предлагать свои услуги по изгнанию полтергейстов. Представляешь вообще, сколько проблем придётся решать в наш век развития технологического прогресса, сколько менять законов? Поэтому мы предпочитаем, чтобы в обществе вокруг темы всякой разной нечисти витал такой, знаешь, лёгкий флёр мистики. Этого вполне достаточно для того, чтобы слабая нечисть могла поддерживать своё существование. К тому же, представь, какой кошмар начнётся, если, когда в неё поверят, нечисть станет сильнее и люди начнут её видеть? Сколько это инфарктов у бабушек, сколько вопросов. Представь, двадцать лет живёт с тобой барабашка, ты водишь к себе девочек, там, ещё чем-то интимным занимаешься, на унитазе сидишь, а за тобой всё это время подглядывает какое-то существо. Многие предпочли бы об этом не знать, уверяю. А если бы узнали, постарались бы эту сущность из дома выкинуть. И, во-первых, ничего у них не получится, во-вторых, большая часть людей всё равно, скорее всего, так её и не увидят, просто начнут, так скажем, «замечать» — то силуэт покажется, то шорох послышится. То есть, её даже вышвырнуть за дверь будет проблематично. Здравствуйте, проблемы с психикой. Вот оно, вам, людям, надо? И нечисти не надо. Живёт у старой бабки в квартире призрак покойного мужа, и пускай живёт, не надо ей, чтоб она его видела. Есть, конечно, ярые сторонники этой идеи, которые считают, что людей надо просвещать, но они в меньшинстве. — Погоди-погоди, что ты сказала? У вас есть свои депутаты? — Конечно. В основном из высшей нечисти, которой проще маскироваться. Они проталкивают всякие законы, которые были бы нам удобны. Ну и с зарплаты щедро жертвуют на нашу поддержку. Мы даже голосуем за таких кандидатов, они ведут агитацию преимущественно среди наших. Но нас во власти по-прежнему не большинство, так что у нас не то чтобы много инициатив проходит. — К слову, — задумался Даня, — А кем обычно работают вампиры? — Могут вообще где угодно, сословий-то сто лет как нет. Но часто предпочитают заниматься бизнесом, государственной службой или ещё чем-нибудь в этом роде. — Если нечисть боится экзорцизма, то как она относится к религиозной атрибутике в целом? Я имею в виду, бывают какие-то верующие вампиры? Ну, знаешь, было бы забавно встретить тебя в церкви, ставящей свечку за удачу на экзамене. — Как относится? Негативно. — То есть, если прочитать молитву, чёртики и призраки действительно исчезнут? — Ну, да, это их отпугнёт. Это им определённо не понравится. Я сама не фанатка церквей. От запаха ладана тошнит… Понимаешь, в чём штука, Даня. Это тоже работает потому, что люди в это верят. Люди придумали нас такими, уязвимыми ко всяким иконам, статуэткам и прочему. Ну вот оно и работает на нас, пока люди в это верят. Знаешь, почти вещи работают в этом мире только потому, что люди верят в это. Деньги, закон, государство… Вот, вроде, деньги — это просто бумажки. Типографская работа. Но пока все люди верят, что на них можно что-то выменять, они имеют силу. Поэтому деньги и закон — первое, что перестаёт работать в апокалипсисах. — Я связь пока не уловил, подожди. — Ну, понимаешь. Если сейчас начнётся апокалипсис и наружу полезут зомби, деньги перестанут работать, потому что какой дурак будет менять что-то на ничем не подкрепленные бесполезные бумажки? Все ресурсы можно будет либо взять бесплатно, либо слишком сложно достать, чтобы покупать их не по бартеру, предлагая взамен что-то реально ценное. Деньги работают, пока их вечную ценность признают все, пока работает закон. А в таких условиях закон работать перестанет. Умные придуманные людьми юридические нормы умрут раньше тебя, потому что некому будет их исполнять, начнёт действовать право сильного. Законы работают, потому что люди сейчас верят в то, что убивать неправильно с моральной точки зрения. В странах, где человека можно было бы убивать по закону, было бы ясно, что люди не верят в священность жизни — они верят, что убийство является нормальной практикой. Я объясняю понятно? — Ну так… Не совсем… Ты куда-то ушла от темы нечисти. Из мистики в философию, а потом вообще в какие-то конспирологические теории. — Скучный ты. — А инквизиторы? — не унимался Даня. — Они правда вас… того? — «Того»? — Даша фыркнула. — Они «того» кого угодно, но только не тех, кого надо! Мы всё Средневековье были в полной безопасности, пока они жгли невинных людей. Ирония судьбы, да?       Она посмотрела на него, и в её глазах плескалась тёмная, вампирская усмешка. Даня снова почувствовал тот знакомый холодок по спине. Но на сей раз это был не страх, а нечто иное — осознание того, что он стал частью этого странного, пугающего, но бесконечно интересного мира, скрытого от глаз обычных людей. Даша ещё какое-то время смотрела на замыленное фото, затем с выдохом сунула телефон в карман. — Ладно, займёмся этим завтра. Сегодня ты всё равно похож на выжатый лимон, а я не хочу тащить на себе ещё и твоё полумёртвое тело. — Я тебе за это только спасибо скажу, — честно признался Даня, чувствуя, как отступает напряжение. — Тогда купишь мне шоколадку. Вон, ларёк видишь? — она ткнула пальцем в сторону киоска. — А чего я-то? Ты явно побогаче меня будешь! — Если я куплю себе шоколадку в качестве благодарности от тебя, это будет довольно странно.       Даня расплатился деньгами со стипендиальной карточки — единственной имевшейся у него банковской карты — и протянул шоколадку Дарье. Он бы и не завёл карту банка никогда, если бы в институте не заставили — всё-таки куда-то он должен был получать стипендию. Был в этом и плюс — не пришлось идти в банк, чтобы снова оформлять себе карту для зарплаты на работе.       Даша развернула фольгу и отломила кусочек. Даня пожал ей руку, и направился в сторону общежития. Пока он прогуливался по городу, успело стемнеть. У входа стояла группа его соседей, привычно курившая. Он узнал в одном из них силуэт своего одногруппника, два других парня были ему не знакомы, но он догадывался, что это — соседи того парня. — Вороновский! Ты на завтра с Гистологией готов? Говорят, Медуница зверствовать будет. — Готовлюсь, — уклончиво ответил Даня, чувствуя укол совести. Вместо зубрёжки он провёл полдня, разговаривая о потусторонних штуках. Пригодится ли это в будущей профессии? Вряд ли. А в жизни? Не то что пригодится, оно её спасёт. Но кому до этого есть дело? Действительно, кому расскажешь — не поверят. Даже Петя, при всём его увлечении нечистью, вероятно, просто посмеётся. Без Даши Даня чувствовал себя оставленным наедине с какой-то зловещей тайной, о которой было некому рассказать. Совсем некому, кроме личного дневника. — Держись, братан, — бросил сосед по этажу ему в спину.       Войдя в свою комнату, Даня обнаружил Петю в ещё более странном состоянии, чем обычно. Тот не красился и не собирался на вечеринку. Он сидел за столом, и перед ним лежала раскрытая тетрадь с конспектами по патанатомии, но взгляд его был пустым и отсутствующим. На столе стоял недопитый стакан холодного чая. — Ты чего такой? — спросил Даня, скидывая куртку. Петя вздрогнул и медленно повернул голову. — А? Да так… Устал. Но в его голосе была какая-то непривычная, леденящая нота. Даня присмотрелся. На лице Пети, обычно таком оживлённом, была странная бледность, а под глазами залегли тёмные, почти фиолетовые тени. И в этот момент Даня почувствовал это. Тот самый холодок, тот самый инстинктивный страх, который он научился узнавать. Только на этот раз он исходил не от твари в подворотне и не от проклятого дома. Он исходил от его собственного соседа. — Ты… Ты в порядке? — с внезапной тревогой переспросил Даня, замирая на месте. Пётр с силой провёл рукой по лицу, и его привычная улыбка, хоть и натянутая, вернулась на место. — В порядке, — он глухо рассмеялся. — Просто сессия, понимаешь. Нервы. Патанатомия, фарма… Голова идёт кругом. Кажется, ещё чуть-чуть — и я сам стану препаратом для следующего потока. Я был отличником все предыдущие курсы, в этот раз тоже должно повезти, но сейчас я как-то сильнее волнуюсь, понимаешь? «Отличник в меде… Звучит как что-то мистическое. Ещё и с таким образом жизни» — подумал       Даня, но вслух ничего не сказал. Будущий педиатр поднял на Данислава свои уставшие, но совершенно обычные, человеческие глаза. В них не было ничего потустороннего — лишь знакомая всем смесь отчаяния, юмора и запредельной усталости.       Даня выдохнул. Стресс. Обычный, человеческий, предсессионный стресс. Его собственная параноидальная чуткость сыграла с ним злую шутку. Он сам сейчас видел угрозу в каждой тени. — Понял, — кивнул он, чувствуя, как напряжение уходит. — Держись. Может, чаю свежего заварить? — Да нет, спасибо, — Пётр снова уткнулся в конспект, теперь уже вполне оживлённо ворча себе под нос: — «Некроз, коагуляционный, колликвационный… Чтоб вас все колликвали, блин…»