Conceptus philosophicus

Учебное пособие по импровизации и осознанию 

Придурок.  Идиот.  Долбаеба кусок.  Как вообще можно было это сказать.  аааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа Джонхан хватает с кровати, на которой крутился всю ночь, самую большую подушку и закрывает ей свое лицо в попытке придушить. Только сил не хватает сжать даже так, чтобы не стало воздуха. Начинает бить себя подушкой по лбу, ловя почти дзеновский ритм.  Все бесполезно.  Жить ему теперь с этим придурошным всю жизнь, и он этого и заслуживает. Ни подушкой придушить, ни об стену приложиться как следует, чтобы выбить из башки всю дурь и желательно вчерашние воспоминания.  Это же надо было всё это ляпнуть…  Внезапно от приступа самобичевания Джонхана отрывает странный звук за стеной. Шуршание, всхлип, потом слабый голос, зовущий его по имени. Приходится грозно нахмуриться и откинуть предполагаемое орудие (само)убийства на пол.  (Джонхан просто так отказывается ассоциировать сейчас себя с собой, что скоро в его мозгу поругаются правое и левое полушария)  — Вону, ты отвлекаешь меня от суици…  Распахивая дверь, он останавливается на пороге спальни соседа и испуганно расширяет глаза.  — О нет, — говорит, оторопев, — я просил вчера наслать на себя чуму, а он, — Джонхан вскидывает глаза и нос к потолку, намекая на небо, — видимо промахнулся.  — Ты идиот, — сиплым от насморка голосом, но все еще своим обычным профессорским тоном констатирует Вону и закашливается. Его тело очевидно даже для взгляда бьет температурный озноб.   — Я знаю, — вздыхает Джонхан.  Ну ни секунды без напоминаний.  У Вону, правда, как оказывается через минуту, совсем не чума, а острая ангина, с которой он проснулся вместе со всеми сопутствующими простудными апдейтами. Система 2.0: чтобы и нос заложило, и из него текло в три ручья, и горло горело адским (возможно, Джонхан все же попросил не в том департаменте) пламенем, и температура зашкаливала.  Спонсор обновления: кондиционер, повешенный прям над кроватью, и начавшаяся вдруг в мае духота.  Одновременно с осознанием, что он проворочался и промучился без сна до самого утра, топая из комнаты друга и ворча что-то себе под нос, Джонхан возится какое-то время на кухне, готовит горячий чай и выжимает туда остатки завалявшегося в холодильнике лимона.  У них в съемной квартире, недалеко от университета, где оба работают, повсюду светлые стены, посуда цвета слоновой кости и развешаны дипломы Вону с конференций и презентаций в аккуратных рамках под дерево. Дипломы Джонхана по физике тоже валяются… где-то. И вряд ли он вспомнит где.  Шаркая босыми и замерзающими ногами по холодному полу, Джонхан приносит другу лекарства и чай. Ставит поднос на тумбочку у кровати, садится на ее край и прикладывает ладонь ко лбу, на котором выступает болезненная испарина. Кажется, даже в комнате становится жарко от того, какой Вону горячий. И не в том смысле, в котором заметили бы его студентки. Ну или Сынчоль с Мингю.  — Выпей жаропонижающее, у тебя температура минимум 39, — в голосе Джонхана проскакивают нотки явного беспокойства. — Я сейчас схожу в аптеку, у нас походу даже градусника нет.  Вону отчаянно мотает головой, несмотря на то, что это приносит ему все страдания мира, и хватает Джонхана за совсем тонкое запястье.  — Нет, послушай меня. Сейчас есть дело важнее, — хрипит он с отчаянием, присущим приключенческому боевику. Его красивое лицо осунувшееся, мокрые волосы липнут ко лбу, но темные радужки глаз от болезни, кажется, сверкают даже ярче обычного. Большую часть времени спокойные, сейчас они горят паникой, азартом и болезненностью одновременно.  Джонхан закатывает глаза, но не пытается вырваться:  — Ты не умираешь, успокойся. Можно не писать завещание, — но, чуть подумав, он добавляет. — А мне playstation оставишь?  Вону цокает языком и сильнее сжимает тонкую руку горячей хваткой. Он то ли немного играет, то ли действительно так сильно за что-то переживает.  — Джонхан, — сипит он. — Если ты не сделаешь для меня кое-что, я правда умру.  Ему помогают сесть на кровати, поправляют подушки и вручают в руки горячую кружку, из которой идет неприятный для ощущения температурной кожей пар.  — Да, — кивает Джонхан со знанием дела, — если не схожу за лекарством.  Вону снова пытается отрицательно помотать головой, морщась от кисло-лимонного вкуса зеленого чая.  — Джонхан, послушай, — говорит он с такой серьезностью, что даже вечно шебуршащийся на месте Джонхан затихает и вытаращивается на него своими круглыми, уставшими от отсутствия сна глазами. — Сегодня в Университете педагогическая проверка. У меня в десять потоковая лекция, она запланирована, а замены нет. Я не могу не прийти, — Джонхан склоняет голову набок, все еще не понимая, к чему его друг клонит, но продолжает внимательно слушать. — Мингю уволят, если проверка провалится. А он убьет меня. И от этого умереть я боюсь гораздо больше, чем от ангины… — Вону свой месседж уже дохрипывает, окончательно закашливаясь из-за распирающей боли в горле.  Джонхан несколько раз хлопает длинными ресницами.  — Так и… На него уставляется пара несчастных глаз, на которых для пущего эффекта еще и слезы выступили от приступа кашля.  — Проведи лекцию за меня.  Джонхан закашливается на этот раз сам из-за попытки проглотить слюну в самый неподходящий момент. Он так быстро тянется к тумбочке, что Вону успевает только ударить свой горячий лоб широкой ладонью, когда друг берет его чай и пытается запить им застрявший в горле ахуй.  — Ты идиот?! — уже не уточняет, а интересуется Вону. — Теперь ты тоже заболеешь, но, — он меланхолично кидает взгляд на несуществующие часы на своем запястье и снова снисходительно смотрит на соседа. — Но у тебя есть три дня инкубационного периода, — впивается снова взглядом глаза в глаза. — Проведи мою лекцию.  — Нет.  — Да. — Нет.  — Пожалуйста.  Джонхан сжимает губы и грозно сводит брови к переносице, становясь похожим на злого шпица.  — Да как?! — он вскидывает руками. — Я? По философии?! Ты как себе вообще это представляешь? Из школ я знаю только Сонгук через дорогу, а не аристотелевской схоластики.  Вону хихикает, несмотря на сдавливающую боль во всем горле. Он откидывается обратно на подушки и тяжело вздыхает, давая понять, насколько ему плохо:  — Вот видишь, ты уже начал.  — Нет, — испуганно отрезает Джонхан. — Я позвоню Мингю и скажу, что ты не придешь. Он что-нибудь придумает.  — Я уже написал ему, — объясняет Вону. — Все заняты на проверке факультета, никто не заменит меня. Он в ужасе. Отмена лекции гарантирует нам провал проверки.  Джонхан закусывает тонкую и так порванную в нескольких местах из-за бессонной и беспокойной ночи губу. Он мнется, то поднимая взгляд на друга, то снова опуская его.  Вону тут же ловит за хвост эту частичку проскочившей слабости.  — Ты просто смотри в учебник и болтай все что в голову придет. Философия на то и философия. А преподов на потоковых лекциях все равно никто не слушает. Главное, создавать вид серьезной деятельности, когда проверяющие будет гулять по этажу и заглядывать в кабинеты. Это всё.  Вот кто бы знал, что Вону может быть похож на кота из Шрека с этими огромными вылупленными в просьбе глазами.  Ситуацию никак не спасает и то, что Мингю трясся из-за предстоящей проверки всю последнюю неделю, и сейчас, узнав новости, он скорее всего действительно сидит в учительской и с дергающимся глазом психопатично рвет на себе волосы.  Джонхан мотает головой, пытаясь избавиться от этой, возникшей в голове, картины.  Да как же все не вовремя. Когда даже думать не получается ни о чем кроме вчерашнего. Хотя может… это могло бы помочь отвлечься? Ведь чтобы забыть, какую сделал хуйню, Джонхан всегда пользовался рецептом: сделай хуйню еще большую.  Ну идеальный же рецепт.  Он аккуратно подползает ближе и всматривается в явно не симулирующее болезнь лицо Вону.  — А тема-то какая? — аккуратно уточняет он.  Вону тут же начинает светиться настолько, насколько позволяет боль в горле и давление на все воспаленные пазухи.  — Этика темпоральных асимметрий в перцепции интенциональных состояний, — почти даже гордо для своего состояния чеканит он.   У Джонхана, кажется, физически глаза на лоб лезут.   — Чё? Этика температурных интернациональных чего… и что там про перец?  Вону протягивает руку и щелкает по чужому лбу.  — Ай, — обиженно дуется Джонхан, хватаясь обеими руками за лоб под растрепанной челкой.  — Ты умный. Прекрати.  — Я не… — Ты да. В смысле, захотел был бы умнее конечно, но чего у тебя не отнять, так это умения выкручиваться, — а Вону тут решил крыть его лестными фактами, да? — И даже не говори мне, что тебя не заинтересовала сразу же эта идея.  Джонхану сейчас вообще любая идея понравится, где ему нужно издеваться над собой. Он заслужил.  — Но я не…  Внезапно его телефон, оставшийся на кровати и сбившийся уже где-то к ногам Вону, издает слабую вибрацию. Выкапывая его из-под одеяла Джонхан нарывается на потоп из ревущих стикеров в диалоге с Мингю, заканчивающихся вполне конкретным:  “Я сойду с ума, если сейчас кто-нибудь из вас не приедет”  Джонхан глубоко вздыхает и снова смотрит на повернувшегося на бок и пытающегося зарыться в теплые одеяла друга. Он убирает телефон в карман пижамных штанов, достает еще одно, сбившееся к ногам, одеяло и укрывает им Вону, приглаживая взмокшие темные волосы. Почему бы не спасти жизнь тем своим друзьям, которые с ним все еще разговаривают?  * Следующие полчаса Джонхан пытается хоть как-то пригладить перед зеркалом торчащие во все стороны каштановые волосы. Сегодня у него должен был быть выходной, а это значит, что на ночь он помыл голову, растрепал пару раз рукой пряди и лег на подушку, надеясь весь следующий день так и сидеть, похожий на сонного домовенка, за играми в любимый, никогда не ругающийся на него комп.  И сдохнуть, желательно, к обеду, от вины и обиды. Компьютер хотя бы не предает, не орет и не обижается на глупые шутки.  Джонхан смотрит на себя в зеркало и вздыхает.   Да он больше на подростка первокурсника похож, чем на преподавателя. И если на физфаке к этому уже все привыкли, то у философов явно возникнет пару риторических философских вопросов.  Ладно, есть в этом дурдоме один большой плюс. Биться головой об стену хочется только тогда, когда вспоминаешь о вчерашнем, а времени думать почти не остается. Обиженные красивые глаза всплывают в памяти внезапными отрывками: когда чистишь зубы, пытаешься выбрать в гардеробе Вону самый маленький костюм, который хотя бы не в два раза больше тебя, зашнуровываешь дурацкие ботинки, что не доставал уже год (у них на кафедре всё вообще не так строго) (ну или Джонхан забыл спросить).  Разъедающее чувство вины и досады, от которого никуда не деться, противно расползается по венам с каждым толчком быстро бьющегося от волнения сердца. Интересно, будет ли сегодня в Университете Джису? Думает ли он о вчерашнем? Отошёл или только еще больше злится?  Без труда найдя двери философского факультета, в котором работают почти все его друзья, Джонхан забегает сначала в кабинет Вону, находя там второпях конспекты лекций, рассортированные по датам, а потом прыгает на перила и проезжается по ним на этаж ниже — туда, где находится аудитория для его сегодняшнего фиаско.  Руки дрожат, сжимая листки с примерным текстом. Одеколон, который чувствовался вчера так близко, мерещится в коридоре.  Что если Джису и правда тут был?  Когда Джонхан вдыхает пару раз, считает до пяти, выпрямляет спину и заходит в огромную аудиторию (для потоковых лекций используется почти актовый зал или это сейчас у страха глаза велики?), большинство студентов уже сидят на своих местах, о чем-то увлеченно переговариваясь.  На самом первом ряду сидит курносая девчонка с рыжей копной вьющихся волос. На ее выступающих высоких скулах нарисованы веснушки и глаза подчеркнуты так, что не сразу удается разглядеть азиатскую внешность. Рядом с ней устроился тихий парень, с бренчащими браслетами на запястьях, а позади них, но как будто тоже из компании тех самых, на кого стоит обратить внимание и кто доставит проблем, еще один студент, выглядящий чуть старше их обоих и кажущийся куда серьезнее.  — Привет, — Джонхан поднимает руку в приветственном жесте. — Я… Юн сонсенним, можете называть так. Я сегодня заменяю профессора Чона. Знаю, мы не особо похожи, но вы попробуйте сделать вид… — А мы про вас слышали, — тут же говорит курносая выскочка. — Только мы друзей профессора Чона совсем не так себе представляли. Какое важное экспертное мнение. Ну конечно, они наверное должны все выглядеть как сам Вону: задротски-занудно и максимально философски-интеллектуально. Ох каково было бы удивление, узнай она правду.   Джонхан приподнимает верхнюю губу и адресует ей взгляд как учили девчачьи фильмы 2000-х:    — Я его учеников себе тоже.  … чем заставляет студентов переглянуться и, вроде как, замолчать. Даже внимание перешептывающихся школьников с задних парт заинтересованно останавливается на новом преподавателе.  — Итак, — Джонхан облизывает губы и раскрывает папку с конспектами. Сердце в его груди бьется как отчаянная птица. Листки выпадают на стол перед ним, уже образовывая неструктурированный хаос, который Вону так сильно старался запихать в рамки и порядковые номера.  Джису наверняка где-то в Университете, может быть, даже на одном с ним факультете, а он сейчас даже подумать об этом не успевает — Сначала пробежимся по пройденному материалу. Ну, я же должен понимать, что вы доучились до последнего курса не просто так. Хотя, вы же с философского… у вас вообще бывает что-то не просто так? В жизни же все бессмысленно.. Бля.  Джонхан прикрывает один глаз, понимая, что возможно не в 100% случаев в жизни срабатывает тактика “говори и не думай”, но с удивлением отмечает, как кто-то вздыхает томно, а кто-то даже берет в руки шариковую ручку и делает пометку в тетради. Джонхан недоуменно щурится и разводит руками.  — Это так смело, – говорит кто-то из учеников.  — Что? — все также растерянно переспрашивает Джонхан.  — Преподаватели не дают своих оценок концепциям, а вы не боитесь говорить то, что думаете о философском абсурдизме. Круто, — это оказывается тот самый серьезный парень из первопартной компашки, выглядящий старше своих приятелей по несчастью.  — Это я-то не боюсь? — Джонхан чуть не взвизгивает.  Да тут вся дилемма его жизненной философской концепции построена на том, что он ссыкло.  Джису вот ему вчера вообще по-другому сказал Классная у Вону аудитория. Джонхана вот за решение уравнения Дирака у доски никто так не похвалил как за вкинутый от волнения тезис о том, что ни в чем нет смысла.  Он случайно замечает, как на третьем ряду старшекурсница с длинными черный волосами смотрит на него, накручивая пряди на палец, и тут же резко переводит взгляд, чуть не закашливаясь от неожиданности.  На его факультете почти одни только парни. И не то чтобы никто так не делает, просто парни, накручивающие пряди на пальчик, выглядят слегка иначе. И к ним Джонхан привык куда больше, чего греха таить.  — Так ладно, — отмахивается он от очередной интерпретации вариации себя самого, — тема нашей лекции… по…, — он слегка запинается, — … по этике… — А вы психолог этики? — спрашивает спокойный парень с бренчащими браслетами, сидящий рядом со своей огненной подружкой.  — Ага… — тянет Джонхан обреченно. — И психолог, и этики.  — Это так здорово, — снова говорит его друг. — Профессор Чон предупреждал нас, что он хочет позвать специалиста по этике на одно из занятий.  — Сынквана наверное, — криво улыбается Джонхан почти про себя, снова путаясь в бумажках и наконец доставая нужную. — Я еще не так хорош. О. Итак. Тема нашей лекции: этика темпоральных асимметрий в перцепции интенциональных состояний. Сегодня мы с вами разберем… — он снова путается в листках и начинает нервничать еще сильнее, одновременно генерируя слова. — очень важную тему. Она касается... ээ... времени. И... этики. Вместе. Как бы... когда время влияет на нашу... этику, — уже почти внешне психует, пытаясь найти нужный лист. — И как мы воспринимаем... ээ... намерения. Других людей. То есть... иногда что-то этичное... сейчас... может быть... неэтичным... потом. Или наоборот. Это как... знаете... как с молоком. Сегодня свежее, а завтра... уже не очень. Но это не совсем... об этом. Или это как с чьими-то дебильными шутками вместо признаний и поцелуев, да, Юн Джонхан?   — И еще... — продолжает он, паникуя, — перцепция. Господи, звучит как какая-то болезнь. Это как мы видим. Наши... ээ... интенции. Ну, интенции это намерения. Когда мы думаем, что кто-то что-то задумал... этично или не очень... но на самом деле... время прошло... и его намерения... могли измениться. Или мы неправильно их поняли с самого начала... из-за этой... темпоральной... штуки, ну типа, из-за того, что прошло ну это… время.  Это Вону ученикам преподает? То, что все относительно? И отношения к тебе и твоим словам человека зависит от времени, когда ты появляешься и говорить ему что-то?  А можно хоть сегодня без напоминаний?  Руки дрожат. Джонхан наконец находит нужный листок и начинает читать более связные предложения, пытаясь сам вникнуть в то, что несет (хотя, к сожалению, до него постепенно доходит) — Тема темпоральных асимметрий в перцепции интенциональных состояний затрагивает фундаментальные вопросы о том, как контекст времени формирования, проявления и интерпретации намерений может изменять нашу этическую оценку действий. Так странно звучит его нежный и мягкий, как колыбельная, голос в связке со сложными терминами, но к этому он и на своей кафедре уже привык. Джонхан выдыхает и снимает ненадолго очки, чтобы протереть стекла. Цепляется пальцами за полы бежевого костюма Вону, большого ему на несколько размеров. В нем отвратительно жарко и хочется снять хотя бы пиджак, оставаясь только в неудобных брюках и черной рубашке.  За то, чтобы он надел галстук, Вону должен был бы не ангиной заболеть, а ну там не знаю, подорваться на мине.  — Вы понимаете? Студенты на первых партах отрицательно качают головами, похожие на миньонов-невдупленышей. Джонхан вздыхает, пытаясь сам понять как можно быстрее.  Надевая снова очки, он натыкается на несколько десятков растерянных, но почему-то заинтересованных глаз. Их тема так увлекла или растрепанный пацан в пиджаке на три размера больше в качестве ее презентации? Вообще, если так подумать, Джонхан сегодня буквально концепция вот этой вот асимметрии интонаций. То краснеет, то бледнеет, то шепчет себе что-то под нос как одержимый, то внезапно чуть не орет, пытаясь придать своему бреду уверенности.  Чтобы импровизировать ведь нужны хоть какие-то исходные данные. А его тут бросили на амбразуру.  Прям как вчера Внутри всё сводит от волнения и желания рассказать кому-то.  — Хорошо, — Джонхан, закончив абзац, вздыхает и садится на столешницу, прокручиваясь на ней так, чтобы оказаться лицом к аудитории. На месте сидеть уже невыносимо. — Вот вам задачка по теме. Называется философский вопрос о своевременности. Давайте представим, что субъект А верит в то, что существует некий идеальный момент для того, чтобы признаться в чем-то субъекту Б. Он знает, что это давно нужно было сделать, но чувство времени постоянно заставляло его оттягивать момент, ожидая подходящего случая. Как же думать ни о чем больше не получается. Все примеры сводятся к нему, все мыслительные процессы, работающие на износ, выдают только один результат. Хон Джису. Вчерашний вечер. Кофейня внизу.  — Чувство времени? — переспрашивает рыжая активистка.  — Да, чувство времени, — сжимая зубы, шипит на нее Джонхан. —  Поразмышляйте над тем, существует ли верное время для совершений поступков. Запишите ответ на вопрос, как вы относитесь к фразе “Всему свое время”. А я сейчас вернусь.  Студенты со знанием дела кивают и начинают шуршать тетрадями.  Джонхан выходит из лекционной и почти слетает по лестнице на первый этаж.  Сидящий за своим привычными постом охраны на проходной Сынчоль в строгой робе подносит ко рту куриный сэндвич ровно в тот момент, как каштановый ураган залетает в его будку, кружит по ней несколько раз и прячется под стоящий напротив стол.  — Джонхан? — Сынчоль изгибает бровь. Не то чтобы он не привык, но…  — Мне нужно с тобой поговорить, срочно, у меня нет времени, — Джонхан так невротично хихикает на слове “время”, что Сынчоль откладывает бутерброд.  — У тебя же выходной, — Сынчоль кидает взгляд на стоящий в углу стола бумажный календарь (который находится здесь, потому что каждый идиот, оставляющий свою подпись в журнале прихода, умудряется спрашивать “а какое сегодня число?”). — И ты добровольно из дома вышел?  — У меня лекция по философии, — говорит Джонхан, ожидая эффекта, но реакции друга не следует. Походу Сынчоль не то чтобы запоминал, у кого из них какие специальности. — Мы с Джису вчера… ну… поругались, — Джонхан кривится как будто у него сводит живот.  — А, — Сынчоль все же откусывает бутерброд. — Так вы же всегда ругаетесь. — Вот и он так сказал. Но… я же с ним не ругался. Я думал, что я заигрывал. Сынчоль рассматривает надкусанный бутерброд и таки заворачивает его обратно в упаковку.  — Ты позавчера в столовой кинул ему в лицо яичницу. Хочешь сказать, ты так флиртовал?  Джонхан недоуменно разводит руками: — А это можно было интерпретировать как-то по-другому?!  Охранник поправляет свою секси (его определение) форму и вздыхает: — Например, что ты его ненавидишь? И хочешь ударить, предлагая пощечину кимчи? И… возможно еще то, что тебя бесят его сопливые романтичные песенки, — “которые посвящены тебе”, — и еще, возможно, создалось ощущение, что ты не считаешь факультет музыки достойным находится в таком престижном университете. А его, как преподавателя на музыкальном, чмом и ничтожеством. Ну, это из того, что я слышал.  Джонхан от удивления раскрывает свой аккуратный рот. Но ответить не успевает, потому что узнаваемые всеми на факультете шаги раздаются совсем близко с ними.  — Нет, не выдавай меня, — умоляет Джонхан, пытаясь затолкать себя еще дальше под стол.  — Да я и не… Сынчоль договорить не успевает. Джонхан взвизгивает, когда большие руки зам декана с легкостью дотягиваются до него, даже при условии, что он зашкерился в самом дальнем и пыльном углу.  — У меня проверка, — шипит Мингю, доставая друга из-под стола и пытаясь отряхнуть от пыли, — этот злобный гном рыщет на каждом этаже и если он зайдет в лекторий и увидит, что студенты одни, декан с ним на пару снесет мне башку секирой из Мории. Ну ка быстро на место.  — Да я даже не знаю, что им говорить, — пищит Джонхан, пытаясь вырваться.   — Импровизируй, — шипит Мингю, таща его на верхний этаж. — Ты это умеешь.  Джонхан профессионально делает вид, что обратно в аудиторию его не заталкивают силой, подпинывая напоследок. Он нелепо поправляет огромный пиджак Вону на своих тонких плечах, откашливается и поднимает голову.  — Прошу прощения, что отлучился, срочное дело. Итак, к какому выводу вы пришли?  — Мы решили, что упущенное время является самой большой потерей в контексте человеческих взаимоотношений, — чеканит по слогам рыжая заучка за всех.   Ну вот, еще и они туда же. Тоже скажут ему, что он упустил уже свой шанс? А МОЖНО КАК-НИБУДЬ РАЗОЧЕК НИКТО НЕ БУДЕТ ГОВОРИТЬ О ДЖИСУ Они что все, сговорились?! Джонхан сошел с ума уже настолько, что, вернувшись в аудиторию, как будто бы чувствует его запах.  Пытаясь не смотреть на этажи высоких парт и никому в глаза, как будто студенты дикие звери, он кивает и возвращается к своим листкам, чтобы выровнять дрожащий голос: — Одним из аспектов темпоральной асимметрии является различие между прошлыми намерениями и настоящими действиями. Моральная оценка действия, совершенного в настоящий момент, может быть существенно искажена, если мы не учитываем намерения, которые существовали в прошлом, когда это действие планировалось. Например, действие, кажущееся вредоносным в настоящем, могло быть предпринято с благими намерениями в прошлом, исходя из доступной тогда информации и системы ценностей. Черт.  Да над ним даже лекция Вону уже стебется.  Об этом срочно нужно с кем-то поговорить, иначе взорвется мозг. С кем-то, кто мог бы понять эти тонкие душевные терзания.  Джонхан грустнеет и становится задумчивее, дочитывая строчки очередного слайда про то, что восприятие действий психикой слишком уж зависит от своевременности. Но на окончании абзаца он не выдерживает:  — Знаете какая еще задачка есть в философии на эту тему? Называется задачей… философской асимметрии времени интерпретации, — придумывает название на ходу. — Представьте себе, что субъект А сказал что-то в шутку субъекту Б, — пишет на доске слово “действие”, — но спустя какое-то время субъект Б решил, что это его обидело, — пишет мелом “интерпретация” и поворачивается к аудитории. — Соответствует ли законам этики на месте человека Б обижаться на слова, сказанные в другом временном контексте и, возможно, с другим намерением? Кто несет ответственность за недоразумение, возникшее из-за временной дистанции между действием и его восприятием? — Вы что, про себя? — вдруг спрашивает рыжая девчонка, отрываясь от записи задачки в тетради. — Вы кого-то обидели?  У нее там что в голове, эмпатический компас?! — Я?! — фыркает Джонхан, опираясь на столешницу, но проскальзывая по ней и чуть не падая. — Конечно, нет. Это величайшие задачи философской науки. Думайте, у вас есть пять минут, пока я не вернусь, у меня очень важное… дело.  — Если это одна из нерешенный философских задач, то у человечества были тысячелетия, а у нас пять минут? — неуверенно спрашивает сидящий рядом с выскочкой мальчик-у-меня-пятнадцать-браслетов-и-я-их-все-сегодня-надел.  — А то и все семь, — Джонхан кивает, расширяя глаза, оборачиваясь через плечо и уже собираясь хлопать дверью аудитории.  Он перепрыгивает через ступеньку, забегая на этот раз на самый верхний этаж, и весь запыхавшийся без стука врывается в помещение библиотеки при кафедре.  Минхао, сидящий в позе лотоса на полу, в ареале из энциклопедий, учебных пособий и книг, даже не шелохнулся. На его изящной фигуре слоев так десять бохо-шмотья, торжественно украшенных шалью из бабушкиного сундука. Волосы убраны ободком, из тех, что продавались в 90-х на улицах, а сейчас можно найти на ярмарках антиквариата.   — Ты норм? — удивленно спрашивает Джонхан, застывая на пороге. Минхао не теряет концентрации и продолжает сидеть с идеально прямой спиной. Он похож на ученую сову во всем этом антураже.  — Да, — коротко отвечает он своим тоновым, даже если тихим, голосом. — Проверка была у меня в первую очередь. Всё в полном порядке. Документы в идеальном состоянии и каждая книга на месте.   Еще бы, думает, Джонхан, ты же их всех наверное пытаешь за один день просрочкки.  Вопрос только чем: избиением или артхаусным шведским фильмом.  Минхао, не открывая глаз, но узнавая назойливый голос, который все же ему не мерещится, поджимает губы.  — Я должен поблагодарить Джа, — он объясняет свою не совсем обычную позу, а потом приоткрывает все же один глаз и переходит на понятный язык. — Короче я норм. А с тобой что?  Джонхан плюхается напротив него, морща самую несчастную гримасу на свете.  — Мы с Джису поругались вчера.  — Ты что… — Минхао ушам своим поверить не может. — Поговорить пришел? Сам? Ко мне?  Джонхан вжимает голову в плечи, мотая растрепанными волосами:  — Я не знаю, что мне делать. Я просто шутил, как обычно. А он вдруг накричал на меня. Сказал, что устал. Но я же…  — Ты же?  — Ну… я хотел показать…  Минхао пытается сложить в голове дважды два.  — Ну как, в школе, — объясняет Джонхан. — Когда мальчики дергают девочек за косички, это же ну… ты когда-нибудь дергал девочек за косички?  Сейчас можно было бы предположить, что за косички дергали Минхао, но как бы не так.  Главное, чтобы не показывал им шведское артхаусное кино.  Минхао делает глубокий вдох и прокручивает в воздухе руки, снова укладывая их на свои острые колени и складывая большой и средний пальцы между собой в буддийском жесте.  — Ты слишком хаотичен и напряжен. Тебе нужен спокойный разум, чтобы принимать решения. Сядь поудобнее, закрой глаза. Я покажу.  А чем черт не шутит. Джонхан складывает ноги в позе лотоса, выпрямляет спину и закрывает глаза. Только немного сквозь пушистые ресницы подглядывает, как Минхао складывает увешанные фенечками руки в молитвенном жесте и набирает в легкие воздух. По всей библиотеке разносится звенящее: — Омммммммммммммм. Джонхан вздрагивает, но молчит и ждет.  Когда воздух заканчивается, Минхао глубоко кланяется.  — Намасте, — а потом поднимается на ноги и наклоняется, упираясь ладонями в пол. — Начнем с позы собака мордой вниз. Джонхан подглядывает одним глазком и, шатаясь, пытается встать также. Они  настолько увлекаются, что даже не замечают шагов нашедшего очередное его убежище зам декана.  — Ау! Джонхан вскрикивает, когда его тянут за ухо.  — Я сказал, быстро на лекцию, — шипит Мингю, — какого хрена ты тут творишь. У тебя там студенты ругаются.  — Ругаются?!  — Они встретили меня в коридоре, потому что искали тебя. Сказали, что не могут решить очень важный философский вопрос. Если проверка хоть одного из них заметит во время занятий шатающегося по коридору… Джонхана снова закидывают в злосчастную аудиторию.  Он хаотично ищет очки в кармане чужого пиджака, тыкает себе ими в глаз и с третьего раза криво надевает на переносицу.  Омммммммммммм — Вы… решили задачу? — сбивчиво интересуется он, снова закапываясь в конспекты лекций. На самом деле, у Вону все просто лежало по порядку, и все перебузил тут уже он сам.  Студенты рассматривают его с сочувствием и профессиональным интересом.  — Наши мнения разделились, — сообщает рыжеволосая девушка, как обычно, за всех. — Лично я считаю, что контекст в этой задаче будет объективно решающим фактором. Если субъект А действительно пошутил, и в тот момент его слова были восприняты как шутка, то спустя время обижаться будет этически нарушением для субъекта Б.  — А вот и нет, — возражает ей друг с браслетиками. — Нам нужно подходить к вопросу с точки зрения намерений и последствий. Если намерение субъекта А было шутливым и не злым, а обида возникла лишь спустя время из-за личных переживаний субъекта Б, то этически обвинять субъекта А спустя время несправедливо. Здесь должна быть четкая граница ответственности.  Джонхан вертит беспокойной головой от одного к другому, пока продолжается их перепалка, и пытается соображать.  Так и вообще, может быть это и правда Джису виноват в том, что обиделся? Если раньше не обижался, откуда Джонхану было знать, что на этот раз все будет иначе?  — Подождите, — парень с верхнего ряда походу решает представлять третью философскую группировку. — Мы можем подойти к этой задаче с точки зрения эмоциональной валидности. Я бы сказал, что чувства субъекта Б важны, независимо от времени. Если человек почувствовал обиду, значит, на то были причины. Этично ли обижаться? С точки зрения чувств — да. Но с точки зрения логики — нет. В любом случае, логика неуместна в эмоциях и отношениях, вся ответственность лежит на субъекте А за недостаточную эмпатию в момент шутки. Джонхан зарывается пальцами в волосы и бьется лбом об стол, за который сел, чтобы не мельтешить перед стройными рядами парт.   — С вами все нормально? — с каплей сочувствия, щепоткой недоумения и горстью интереса спрашивает староста.  В уравнениях физики все понятно. Есть верный ответ, есть неверный. Круто, что к ним можно прийти разными способами, крутить их там всяко, но все равно Есть. Сука. Ответ.  Вздыхая, Джонхан поднимается, сдувает с лица без шансов растрепанную челку и подпирает рукой мягкую щеку.  — Профессор Юн, а вы как считаете? — спрашивает кто-то со средних рядов. Даже они уже так далеко, что приходится немного повысить голос.  — Ну… — Джонхан мешкается. Его не покидает чувство, что кто-то наблюдает за ним внимательнее, чем это нужно. — Я считаю, что субъекту А хорошо бы провести пару лекций по этике за своего друга, чтобы начать хоть что-то понимать в своей жизни, — он вздыхает и переворачивает страницу. — Так, на чем мы с вами остановились. — Намерение не является статичным; оно может развиваться, трансформироваться или даже исчезать с течением времени. Этическая оценка действия, основанная на предполагаемом намерении в момент его совершения, может оказаться неточной, если мы не принимаем во внимание эволюцию этого намерения. Что-то щелкает в голове. Ну конечно.  Джонхан вскакивает, ударяя ладонями по столешнице: — Так, третья задача. назовем ее… “вечный вопрос о субъективности восприятия”. Представьте, что субъект А воспринимает одно поведение субъекта Б за… другое… допустим, просто для примера, дружеские жесты принимает за флирт. В то время как другой не имеет никаких подобных намерений. Этично ли одному из них строить ожидания на основе своего субъективного восприятия? Кто несет ответственность за возможное разочарование, возникшее из-за разницы в интерпретации? Ведь он наверняка просто всё не так понял. Всё, что между ними с Джошуа было, всего лишь плод его и так вечно бушующего воображения.  На этот раз Джонхан пытается убежать насовсем, но слыша шаги в коридоре, тормозит на пятках по скользкому полу и залетает в место вроде технической подсобки, где всегда в одном и том же положении можно найти местного техника.  — Хансоль, умоляю, спрячь меня.  Коротко стриженный полу-мастер полу-завхоз, что сидит спиной ко входу, медленно поворачивается на влетевший в его обитель хаос, продолжая держать в руках отвертку за желтую ручку. Смотрит на внезапного посетителя спокойным, но немного заинтересованным взглядом.  — А что случилось? — спокойно спрашивает он. Джонхан облизывает губы. Смотрит на комок проводов в руках ситуативного собеседника и снова поднимает глаза.  Как бы так объяснить Хансолю… на языке Хансоля. Джонхан же умный, он справится.  — Системная ошибка, — говорит он, принимаясь жестикулировать. — Центральная система дала сбой. Вирус проник в материнскую плату, все зависло. Знаешь, это как когда… напряжение скачет. Внезапное короткое замыкание, хотя до этого все работало, и бац,— Джонхан хлопат в ладоши, заставляя Хансоля вздрогнуть как внезапно испуганного кота, метафоры рождаются в его голове одна за другой. — Синхронизация нарушена, будто кабели перебили, понимаешь?  — Кто перебил? — спрашивает Хансоль, пока меняет отвертку в руках на плоскогубцы с перемотанными изолентой ручками.  — Да они сами… как-то. Это как... когда два устройства не могут установить сопряжение по Bluetooth! Вроде бы оба включены, оба в зоне действия, но коннекта нет. И ты не понимаешь, в чем проблема — то ли пароль неверный, то ли протокол устарел. Понимаешь?  Джонхан зарывается в свои волосы. Он показывает руками хаотичные движения вокруг своей головы, а Хансоль медленно кивает, видимо пытаясь уловить логику в этом потоке слов. Он берет в руки какой-то странный прибор и начинает что-то измерять, не отрывая взгляда от маленького экранчика. — То есть, — спокойно подытоживает он. — Ты снова сказал Джошуа что-то обидное и из-за этого вы поругались?  Джонхан выпадает в осадок.  — Да, но…  — Не знаю, почему ты не хочешь выражаться нормально, но, говоря на твоем шизанутом языке, обычно в таких случаях помогает перезагрузка, — Хансоль ломается в мимике, пытаясь передать сарказм. — Resert. Выйди и снова зайди.  Он оборачивается и пожимает плечами.  У Джонхана в зрачках крутится бегунок загрузки. Собрать бы сейчас этот суперкомпьютер. Оказывается, на языке Хансоля он говорил, потому что самому так было легче.  Он опирается на стол рядом с другом и заглядывает тому в лицо.  — А вот если бы я тебе сказал, что бесят меня твои провода и кнопочки вот эти, и то что ты с ними вечно торчишь, ты бы понял, что ты мне нравишься?  Хансоль изгибает одну бровь, продолжая держать в руках прибор измерения. Остается только надеяться, что он мерит не уровень нервов, витающих в воздухе. А то вдруг есть такой, после которого уже вызывают психушку.  — Вот! Вот видишь! — вскрикивает Джонхан. — В смысле, ты мне не нравишься, ты-то нравишься Сынквану… о господи, — он замолкает, закрывая ладонями свой рот. — Я просто хотел сказать… — Что? — Хансоль вдруг оживляется немного, откладывая свой сихофизиологический сканер нервометр (так его Джонхан уже в своей голове обозвал на третьем пути поездов) Ну да, его голову можно описать как вокзал. И поезда-темы сейчас ездят в разные стороны с разных путей, объявления в громкоговорителе не замолкают, пассажиры-мысли опаздывают. Какие-то составы мчатся проездом, а какие-то остаются надолго. И есть навечно застрявший здесь Хон Джису, потерявший видимо паспорт и решивший что голова Джонхана — теперь его дом.  Или это пограничник его документ сам спрятал подальше, отказываясь отпускать далеко.  — Я имел в виду…  — Нет-нет, стой, что ты сказал, до этого? — Джонхан даже не понимает, какими именно словами так заинтересовался Хансоль.  Грохот тяжелой двери не предвещает ничего хорошего. Джонхан успевает только зажмуриться, прежде чем Мингю за шкирку вытаскивает его из подсобки.  — Тревога, — говорит он. — Злобный гном на этаже. Быстро на лекцию.  Уже в большом кабинете Джонхан снова улыбается ставшими родными ученикам, что так вовремя свалились на его голову:  — Ну что, вы как тут? Решили задачу?  И снова за всех отвечает рыжая выскочка:  — Да, профессор Юн. Мы решили, что восприятие субъективно. И то, что нужно учитывать, что намерения одного человека не всегда очевидны другому. Строить ожидания исключительно на своем восприятии не совсем этично для субъекта, так как это игнорирует реальные намерения другого. Здесь важно верифицировать свои ощущения через открытое общение. — Верифицировать? — переспрашивает Джонхан. — То есть, поговорить о том, как кто воспринимает ситуацию?  Девчонка кивает, а ей на помощь приходит повзрослевший раньше положенного друг:  — Окончательные выводы должны делаться на основе подтвержденных фактов, а не субъективных интерпретаций.  — Класс, — бурчит Джонхан себе под нос. — Ну спасибо, — он истерично перекидывает бумажки из стопки в стопку, пока не забивает окончательно на порядок повествования. — До перерыва минута. Вот вам задачка о влиянии страха на этический выбор. Представьте, что страх быть отвергнутым заставляет субъект А лгать о своих истинных чувствах и намерениях по отношению к субъекту Б. Этично ли позволять страху определять свое поведение в человеческих взаимоотношениях? Не является ли честность, пусть даже болезненная, более морально оправданной в долгосрочной перспективе? Как только стрелка часов срывается на нулевые отметки, ознаменовав начало пятнадцатиминутного перерыва, Джонхан словно телепортируется в кофейню на цокольном этаже, где несменный бариста скучает за своей стойкой.  Спускаться сюда как втыкать в себя дополнительные иглы в уже развороченные порезы.  При виде друга Ли Чан перестает пытаться попасть карандашом в пустой хайбол и опирается локтями на свою барную стойку.  — О, привет хён, с Джису поругался?  Джонхан моргает пару раз, переключаясь на его лицо с выбора кофе.  — Как ты…  — Ну во-первых, — с радостью принимается объяснять Чан, — он заходил с утра и был очень расстроенный, и синяки под глазами такие были, как будто всю ночь не спал. А во-вторых, — Чан ставит перед Джонханом стакан и смотрит на последнего как идиота, — вы ругались здесь, — он указывает пальцем на их любимый дальний столик.   Джонхан виновато обхватывает протянутый ему стакан. Так Джошуа и правда в Университете. Еще и невыспавшийся, и расстроенный. И из-за него.  Давая возможность новым подошедшим гостям сделать заказ, он отворачивается и опирается спиной на витрину с булочками, рассматривая небольшое помещение кофейни.  Джошуа всегда сидит здесь со своей гитарой. У него такие мягкие-мягкие волосы, и мягкие жесты, и мягкий голос, что всем этим хочется укрыться. И у него столько девчонок, бегающих за ним на факультете, и у него эти ласково-важные манеры, такие, что хочется стукнуть от переполняющей нежности.  Глаза с таким острыми красивым разрезом и нежная смуглая кожа, по которой хочется провести своими корявыми пальцами. Пересчитать выступы на костяшках и прикоснуться к каждому губами.  Пальцы длинные и красивые, а вены у локтей заставляют сердце биться как сумасшедшее, заменяя все рациональное чувствительным и физически желанным.  Все самые романтичные и ласковые, чувствующие и сентиментальные хотят быть рядом с ним. Все те, кто сочинают ему стихи и посвящают мелодии, а еще могут словами описать, что Джошуа — как легкий весенний ветер сонным вечером перед дождем…  Куда ему Джонхан.   Который даже два слова связать не может, когда речь идет о чем-то серьезном и важном.  Джонхану вчера так сильно хотелось сказать “обнимай только меня, пожалуйста, своим теплым свитером”, а он сказал “ну конечно, с тобой же не против весь факультет”, смотря на очередную записку с признанием в любви в руках Джошуа. Ревность и злость расползалась по всему телу как заразная хворь с симптоматикой из огрызаний, чтобы не было видно побочки из разочарования и слёз. Ну как в таком потоке возможностей могут выбрать его?   Так сильно хотелось сказать “пожалуйста, давай не будем больше друг от друга бегать”, а сказал он “какая же дебильная сережка у тебя в ухе” Так сильно хотелось “вместе”, а он отталкивал только “дальше”, как делал это все время их знакомства. Чем сильнее его тянуло, тем больше он упирался ногами и руками, пытаясь поддеть, ранить и обратить на себя внимание совсем не таким как у всех способом.  Чем нежнее и красивее Джошуа признавались в любви, тем больше кривлялся Джонхан, пытаясь не показать свои отчаяние и обиду.  Джошуа сказочный, а Джонхану в эту сказку совсем нельзя.  Со своим бардаком в мыслях и в комнате, дебильными шутками, неловкими жестами, мешковатыми шмотками, он будет из этой сказки отвратительно выбиваться и не вписываться ни в один из контекстов.  Джошуа вчера так и сказал. Прямо глядя обиженно сквозь пелену на глазах сказал, что Джонхана в жизни вообще не интересует ничего кроме его дурацких приколов, и, вероятно, меньше всего интересует сам Джошуа.  И что все что интересует Джонхана – это он сам.  А это неправда.   — Я его обидел, — тихо и совсем несчастно говорит Джонхан, поворачиваясь обратно к бармену, когда поток студентов, нахлынувших за кофе на перерыве, заканчивается.   — Рассказывай, — кивает Чан, важно опираясь на стойку. — Ко мне все доктора психологии прибегают советоваться.  Джонхан задумывается. Дурацкий Ли Чан вечно говорит самое правильное и самое острое, как в душу заглядывая тут всем по порядку. Он, кажется, знает всех студентов и преподавателей по именам и на каждого может выдать характеристику.  И от этого ему что-то рассказывать страшнее всего.  — Мой эмоциональный конструкт подвергся экзистенциальному коллапсу вследствие вербального интервенционизма со стороны объекта моей... эээ... — Джонхан закатывает глаза, — устойчивой симпатии.  За время лекции он настолько привык к заумным терминам, что формулировки не составляют труда.  — Я понял. — улыбается Чан. — В нашем меню есть кофе “Экзистенциальный коллапс”, это мой фирменный. Как раз для таких случаев.   Джонхан сжимает полы дурацкого пиджака.  — Мой посыл был артикулирован в модусе аффекта, но, по всей видимости, реципиент декодировал его в совершенно иной семиотической системе, — он говорит сложные слова настолько грустным и тихим голосом, что это выглядит еще более абсурдно и глупо.  Чан понимающе склоняет голову на бок: — Ты специально говоришь так, потому что очень хочешь сказать, но тебе страшно, если я что-то пойму, да?  Джонхан кивает.  — Ммм, — и пусть, раз такой умный, считает это мычание за капитуляцию.  — Ладно, объясню так, раз тебе нужны метафоры. — Чан оглядывается по сторонам и снова возвращает всё внимание к другу. — Значит смотри. Ты, хён, сейчас как молодая бариста, которая впервые пытается сделать латте-арт, — он демонстративно достает кружку с испорченным латте и ставит на стойку между ними. — Руки дрожат, молоко не взбивается, картинка не получается. — Джонхан внимательно слушает, круглыми глазами наблюдая за тем, как движутся руки Ли Чана, жестикуляцией дополняя образное пояснение. — да и сам кофе… ты боишься, вдруг он вышел слишком горьким или наоборот слишком сладким? Ведь тогда никакой рисунок его не спасет. — Чан плюхает некрасивую горстку корицы в напиток и утверждающе ставит коробочку с ней на стол. — Но ты забываешь главное. Основные ингредиенты кофе это не зерна и не молоко, а тепло и понимание. Забота о госте, атмосфера кофейни, интуитивное чувство аромата и послевкусия, понимаешь?  Джонхан моргает несколько раз, по-детски завороженно наблюдая за жестами друга.  — Ты сейчас как будто варишь самый дорогой сорт кофе в мире, — парирует Чан, пытаясь объяснить свою мысль. — Боишься испортить, ошибиться с помолом, с температурой воды. Но сам прекрасно знаешь, что даже самая дорогая арабика раскроет свой вкус только в правильных руках.  Джонхан вздыхает, но уголок его губ слегка дергается в улыбке. Дурацкие  аналогии Ли Чана, по крайней мере, немного отвлекают его от паники. Он тут сварганил ему философский раф с абсурдным сиропом.  — Дегустируй! — почти вскрикивает Ли Чан, щипая его за руку. Джонхан ойкает и отдергивает ладонь, уже протянутую к чашке. — Действуй! — бариста выливает содержимое чашки в раковину и показывает Джонхану оставшуюся на дне черную жижу. — Обида — это как кофейная гуща на дне чашки. Сначала не замечаешь, а потом она вдруг портит весь вкус даже самого вкусного кофе. А примирение — это как идеальный баланс молока и эспрессо в латте. Нужно найти правильные пропорции, чтобы ни один вкус не доминировал и чтобы получилась гармония. Понимаешь? Только вместе вы найдете идеальный рецепт.  — Ладно-ладно, всё, — Джонхан вскидывает руками, — я понял уже, понял.  У него сегодня мозг от метафор взорвется.  По окончанию перерыва Джонхан возвращается в кабинет для лекций, еще более растрепанный и растерянный чем до этого. Хочется плакать, а не толкать философские речи. После вчерашней ссоры, находясь в Университете, Джошуа не попадается ему на глаза весь день, хотя обычно специально мельтешит где-то поблизости.  Джонхан так сильно привык всегда быть рядом с ним, что сейчас почти физически чувствует, будто от него оторвали кусочек.  И ему кажется, что он сходит с ума, потому что все равно чувствует недостающую пазлинку где-то рядом.  Все оставшееся время он продолжает монотонно зачитывать оставленные Вону материалы, пока не ставит логическую точку в повествовании. Он хочет уже отпустить затихших и заскучавших было студентов, но…  — Юн сонсенним. Вы не спросили ответ на ваш вопрос, который задали перед перерывом, — напоминает рыжая староста. — С одной стороны, страх — это естественная человеческая эмоция, и желание избежать отвержения понятно. Однако позволять страху полностью определять свое поведение — это и есть неэтично, так как это ведет к неаутентичности и препятствует построению искренних отношений. Честность, хоть и болезненная, создает основу для доверия в долгосрочной перспективе. Да иди ты нахуй, думает Джонхан. Не дай Бог Вону ей А+ на экзе поставит.  — Честность — это фундаментальный принцип морали, — добивает кто-то еще, чей голос Джонхан раньше еще не слышал.  И откуда они тут все такие умные?  — Сонсенним, — вдруг слышится тихий тон невысокой и неприметной девушки со второго ряда, — а вы уже нашли ответ на свой вопрос или мы вам все еще нужны?  Джонхан смотрит на нее и чувствует как трещит защита. Понимая, что все взгляды в аудитории примагничены к нему, он растерянно улыбается:  — Есть еще задачка. Хотите послушать?  По аудитории прокатывается положительный гул. Все заинтересованно кивают, несмотря на закончившееся время лекции.  Джонхан вздыхает и отходит к доске:  — Давайте представим гипотетическую ситуацию, когда признание в чувствах может разрушить существующую дружбу между субъектом А и субъектом Б. Этично ли рисковать ценными отношениями ради возможности чего-то большего? Каковы моральные основания для выбора между сохранением стабильности и стремлением к личному счастью, даже если это может причинить боль другому? Задавая вопрос, он поднимает вверх указательный палец.  — Подумайте буквально минутку, а я сейчас.  Еще одно дело на сегодня, не считая главного босса, осталось незавершенным.  Джонхан находит уборщика на пятом этаже.  Сынкван как раз за что-то пинает ни в чем не повинную мусорку — Привет, — кивает Джонхан, выглядывая из-за угла. — Я знаю о том, что на самом деле ты журналист и собираешь тут сплетни о детях политиков. А еще я нечаянно спалил Хансолю то, что ты в него влюблен. Сынкван поворачивается к нему так, что Джонхан прячется за углом от выстреливающих из его глаз молний. А потом снова аккуратно высовывает любопытный нос.   Сынкван отряхивает руки в перчатках: — А ты долбаеб, который год бегает за преподавателем музыки, который ни на кого кроме него не смотрит, и мурыжит его, потому что не может нормально связать два слова и наконец признаться. Один один.  Джонхан кивает и счастливо улыбается, бросая уже по пути назад “выпьем на неделе по пиву”.   Когда он возвращается в аудиторию, у студентов, конечно же, уже есть ответ.  О том, что скрывать сильные чувства — это мучительно. О том, что дружба, основанная на недосказанности, не может быть по-настоящему крепкой. А рискнуть стоит ради возможности настоящей близости, но нужно быть готовым к тому, что дружба может измениться или даже закончиться.  О том, что правильно в этой ситуации действовать с большой осторожностью, взвешивая все "за" и "против". О том, что ценность дружбы очень велика, и рисковать ею ради неопределенной возможности может быть неразумно. Однако, подавление собственных чувств может привести к глубокому личному несчастью.  Бла бла бла  Слушая все ответы учеников и помогая сформулировать мысли, Джонхан улыбается и смеется вместе с ними, не замечая как в аудиторию тихо заходит и стоит несколько минут невысокий парень в строгом костюме и с папкой Министерства Образования Кореи в руках.  Ученики задерживаются уже почти на полчаса, но все еще не спешат уходить, прося Джонхана рассказать что-то еще и загадать им очередную задачку, тесно переплетающуюся с переживаниями многих из них.  Спонтанная лекция оборачивается удивительно живым и интересным диалогом.  Джонхан замирает, когда наконец расслабляется в этом взаимодействии, рассматривает студентов и вдруг его взгляд скользит к самым верхним этажам выставленных полукругом парт.  По рукам пробегают мурашки и словно пару кусочков льда кто-то кидает за шиворот.  Джису сидит один за двухместным пустым столом и его выражение лица совершенно не поддается описанию. Он то ли ухмыляется хитро, то ли грустит, то ли очень сильно о чем-то задумывается, продолжая смотреть прямо Джонхану в глаза.  — Сонсенним, — зовет рыжая девушка, пока Джонхан зависает на одной, самой красивой, точке, с лисьими глазами и черными уложенными волосами. — Вы продиктуете нам как записать ответ на билет по сегодняшней теме к экзамену у профессора Чона? Джонхан кивает, не отрывая взгляда глаза в глаза.  — В контексте этой самой... этики темпоральных асимметрий... — начинает он без бумажки, облизывая моментально пересохшие губы, — становится вдруг предельно ясно, что существует одна... временная асимметрия, которая мучает субъект А особенно сильно. Дело в том, что... момент формирования его интенционального состояния произошел... очень давно. Но перцепция этого состояния субъектом Б… задержалась во времени, — он сглатывает, не обращая уже вообще никакого внимания ни на удивленных студентов ни на одобрительно кивающего головой человека из Департамента. — И типа… смелость субъекта А выразить это отстала от хронологического порядка развития. И вот... размышляя об этике бремени невысказанного... субъект А пришел к выводу, что дальнейшее молчание создает невыносимую темпоральную дисгармонию в его собственной... аффективной сфере. Так вот... чтобы устранить эту... затянувшуюся асимметрию... и привести в соответствие время возникновения чувства и время его... вербализации... субъект А должен признать... что его перцепция интенционального состояния всегда была окрашена... глубокой... и, возможно, иррациональной... —- он делает самую долгую паузу и сжимает кулаки, — надеждой на взаимность.  Студенты, заканчивая записывать, начинают оглядываться по сторонам и перешептываться.  — Ух ты, такая глубокая метафора, — искренне восхищенно кивает парень с браслетами, пока подруга не тыкает его в бок острым ногтем. — Так к этому шла вся лекция? Я в восхищении, что вы подтверждаете свою приверженность той или иной теории, сонсенним.  Ага, теории.  — Вы свободны, — говорит Джонхан механически, — спасибо, можете идти.  Внутри всё замирает.  Студенты начинают шуршать вещами и спускаться по очереди со ступенек, все еще перешептываясь и переглядываясь. Еще остающаяся на своем месте рыжая девчонка поднимает вдруг руку и улыбается:  — Извините, а мы здесь ваши проблемы решали или тысячелетней науки?  Джонхан вопроса не слышит.  Слышит только то, что те, кто проходят мимо него переговариваются о чем-то типа “вам не кажется что у наших преподавателей жизнь интереснее, чем у нас?” Когда все кроме Джошуа, включая проверяющего из Департамента, выходят из аудитории, Джонхан опускает взгляд к учительскому столу и дрожащими руками начинает перебирать бумажки, в которых сам уже давно безвозвратно запутался.  Джошуа продолжает сидеть на своем месте. И вдруг с задней парты слышится его мягкий, но от этого не менее насмешливый голос:  — Хочу факультатив.  Джонхан поднимает затравленный взгляд исподлобья.  — У меня тут еще одна задачка осталась. Хочешь? — его голос дрожит, но не только страхом, а еще и предвкушением.  Джису облизывает губы и кивает, откидываясь на спинку стула. Рядом с ним почетное место занимает его обычная гитара в кожаном чехле. Та самая, по которой Джонхан вчера тоже успел проехаться, обозвав ее балалайкой для смазливых песенок.  Потому что он ненавидит все песенки, что не ему.  Джонхан сжимает пальцами папку с материалами:  — Представьте себе гипотетическую ситуацию, в которой субъект А долгое время скрывает свои чувства от субъекта Б, ожидая подходящего момента для признания. Этично ли тратить время в ожидании идеального будущего, рискуя упустить настоящее? Не становится ли это ожидание бременем не только для себя, но и для другого человека, который может не знать о существовании этих чувств? — Мой ответ нет, — Джису улыбается и отвечает моментально, и с каждой секундой его улыбки Джонхану становится легче дышать. — Тратить время на ожидание — самое тупое, что ты мог сделать.  Он непрофессионально переходит на личности, спускается с верхнего этажа и подходит почти вплотную, чтобы было видно как даже под растрепанными волосами щеки Джонхана моментально краснеют.  — Давно ты тут был? — запинаясь, спрашивает горе-лектор.  — С момента как ты впервые сбежал к Сынчолю. Мингю притащил меня сюда и сказал, что мне надо бы послушать одну очень интересную лекцию на философском.  — То есть, — Джонхан переступает с ноги на ногу, — ты все слышал?  — Если ты про то, как решил вмешать в наши отношения весь университет просто чтобы понять, на что я обиделся, то да, я все слышал, — хмыкает Джошуа.   — Черт. — Джонхан. Когда Джошуа делает шаг вперед, Джонхан отшатывается назад.  Он опять перед ним: весь такой ласковый, мягкий и нежный. Настолько понимающий, что готов простить, а что если Джонхан снова его обидит?  Но Джошуа настойчиво шагает вперед и укладывает смуглую ладонь на его мягкую щеку:  — Так что, будет продолжение лекции в частном порядке? Как насчет репетиторства?  Джонхан начинает сбивчиво и тихо говорить, сам не понимая уже, с какого из путей в голове-станции появляются слова:  — Судя по пройденному материалу, моё текущее эмоциональное состояние является следствием интенсивной активации нейронных сетей, связанных с системой вознаграждения мозга. Визуальные, аудиальные и, возможно, обонятельные стимулы, исходящие от тебя, вызывают выброс нейромедиаторов, таких как дофамин и норадреналин, что субъективно переживается как чувство эйфории и повышенного внимания. Наблюдается также фиксация внимания исключительно на данном индивиде, сопровождающаяся игнорированием альтернативных объектов потенциального влечения. — Нихрена себе, — смеется Джошуа, делая еще шаг и оказываясь уже совсем вплотную. — Я знал, что ты умеешь, но так стараться, чтобы не сказать прямо?  Его теплое дыхание ощущается скулами.  Научный ум отчаянно пытается ухватиться хоть за что-то знакомое в этом океане новых ощущений. — Феномен, субъективно описываемый как "бабочки в животе", — продолжает тараторить шепотом Джонхан, — является результатом активации симпатической нервной системы в ответ на когнитивное осознание значимости объекта влечения. Выброс адреналина и норадреналина приводит к физиологическим реакциям, таким как учащенное сердцебиение, повышенное потоотделение и, в частности, изменению моторики желудочно-кишечного тракта, что и вызывает ощущение трепета или "порхания" в абдоминальной области. Происходит почти паническая попытка классифицировать происходящее. — Джонхан, я ничего не понимаю, — улыбается Джошуа, гладя его по щеке. — Ты что, сейчас мне признаешься?  Джонхан кивает.  — А вчера, когда ты назвал меня идиотом, ты тоже признавался?  Джонхан снова коротко кивает, пряча глаза.  — И когда вклеил жвачку мне в волосы?  Джонхан отводит взгляд и поджимает пальцы на ногах в неудобных туфлях.   — Произошедший инцидент следует рассматривать как локальный сбой в системе моего социального взаимодействия. Анализ причинно-следственных связей указывает на необходимость калибровки моих коммуникативных протоколов для предотвращения подобных эксцессов в будущем. — А это ты извиняешься и говоришь, что так больше не будешь? — Джошуа смеется открыто и ласково, чуть закидывая голову, так, как умеет только он.  Джонхан снова кивает.  Его уже совсем холодную от ужаса ладонь перехватывают и подносят к пухлым теплым губам.  — Как ты можешь быть таким ласковым и ранимым… — Джонхан почти расплывается, но Джошуа щелкает его по лбу, — и таким придурком одновременно? — Я не… — Но это я и люблю.  Черт. — Хорошо, — выдыхает Джонхан, подаваясь вперед, — я “да”.  Делая шаг, Джошуа прикасается губами к губам и целует, наслаждаясь каждым мини-моментом реакции. То, как Джонхан тут же начинает часто дышать, как хватается за него пальцами, тянет на себя. Тихо скулит, ощущая на себе каждое прикосновение.  — Сложно быть логичным и хаотичным одновременно, да? — улыбается Джошуа, чуть-чуть отстраняясь, чтобы набрать в легкие воздуха. Он с таким удовольствием наблюдает панику и разнеженность Джонхана, его удовольствие, страх и совершенно поехавшие в разные стороны мысли в беспокойной голове, которую хочется обнять ладонями, остудить и успокоить.  — Жесть, — кивает Джонхан и снова тянется за поцелуем уже покрасневшими губами.   И снова на минуту не существует ничего кроме долгожданного прикосновения, перекатывающегося по всем нервам. Джошуа такой нежный, мягкий, теплый, ласковый и весь его.   Отстраняется для того, чтобы снять с Джонхана явно мешающий им пиджак и оплести рукой тонкую талию в черной рубашке, вторую так и оставляя на скуле. Думает о том, что да, Джонхан явно еще ляпнет ему что-то обидное, но никогда не сделает это по-настоящему со зла. Там что-то было про это в его лекции, но сейчас это уже неважно.  — Прости, — шепчет Джонхан, утыкаясь носом в шею, — Я постоянно пытался тебя как-то задеть, чтобы обратить твое внимание на себя. Вокруг тебя было столько всех и я…  Джошуа прикладывает к его губам указательный палец и морщится в улыбке:  — Да я ни на кого кроме тебя внимание уже год не обращаю. С того момента, как пришел сюда работать.    От этих слов ноги чуть подкашиваются, и Джошуа использует момент, чтобы подхватить за талию и в несколько шагов прижать к стене, вжимая в нее своим телом. Джонхан от внезапного теплого давления тихо стонет, инстинктивно зарываясь пальцами в чужие уложенные волосы и растрепывая идеальную прическу.  Джошуа прижимается ближе, чтобы услышать еще один стон. Он хитро щурит глаза и дразняще проводит губами по губам:  — А это сейчас как называлось?  На последних остатках самообладания и пытаясь унять дрожь в коленях, Джонхан сбивчиво говорит:  — Эмпирическое подтверждением гипотезы о взаимности аффективных интенций. — И? — И я не до конца понял доказательство.  Он протягивает руки и обвивает сильную шею, впиваясь в губы. Теперь уже сам ведет более размашистый поцелуй, зарываясь ладонью в волосы с загривка, сжимая пальцы и посылая по смуглой коже волны мурашек удовольствия.  Джошуа отрывается еле как, тяжело дыша и прижимаясь лбом ко лбу. Они, соединившись вместе, совершенно потеряли ориентацию в пространстве. Чтобы хоть немного нащупать реальность, он сжимает сильные пальцы на тонкой талии и укладывает голову на хрупкое плечо, щекоча волосами кожу и пытаясь сфокусировать взгляд на пустой аудитории вокруг них.  — Никогда не думал покрасить здесь стены?  Джонхан, все еще и не думающий выплывать из разнеженной неги, прикасается губами к виску:  — Выберешь краску?  Он резко утыкается ладонями в плечи Джошуа и отталкивает немного от себя. Его лицо искажается смешной гримасой, рот открывается и… — Аааапчхи!  Джису смеется, прикрывая глаза. Если бы он выбрал миллионы тех томных признаний, подсунутых ему под двери от взрослых учениц, кто бы чихал тут ему на ухо как старый дед?  — Блин, — Джонхан совсем не изящно шмыгает и вытирает нос рукавом под иронично-обреченным и хитрым взглядом. — Не надо было пить из кружки Вону, — немного подумав он ойкает. — Ты же теперь тоже заразишься, мы же только что… ну…  Субъективно данное состояние переживается как интенсивное положительное аффективное переживание, направленное на установление и поддержание прочной эмоциональной связи. А вот на практике все сводится к тому, чтобы уткнуться в мягкие волосы и совсем тихо сказать “я тебя люблю”  На телефон, лежащий на столе, беззвучно приходит потоп из плачущих смайликов от Мингю и только одно сообщение: “Ты что такого там наплел студентам Вону, что проверка оценила потоковые лекции на высший балл?! Имей в виду, если я тебя увижу — придушу от переизбытка чувств” Джошуа протягивает ладонь и приглаживает растрепанный каштановый вихрь:  — Ничего, у нас есть три дня инкубационного периода. И я знаю как их использовать.