Там, где пасутся души

      Весенний полдень был щедр на тепло. Ветер ласково трепал зазеленевшие листья. Лада шагала рядом с Озаром. Его близость ощущалась мурашками на коже. Он шел молча — и уже не был тем насмешливым, отстраненным волхвом. Что-то менялось. В ней. В нем. Между ними.       Когда они вышли на поляну, сердце Лады замерло.       — Лучик… Гроза… — ее голос дрогнул.       Две овцы стояли у кромки травы, нетронутые бедой, словно смерть прошла мимо. Белые, чистые, живые. Она бросилась к ним, упала на колени, зарылась пальцами в густую шерсть — знакомую, пахнущую домом и прежней счастливой жизнью.       Память вновь и вновь возвращалась к страшному: ее любимицы, самые преданные существа, лежали неподвижно в загоне. Вся отара погибла от рук неизвестного. Всего за одну ночь. Тайна, которую никто не смог разгадать.        Озар не приблизился. Он смотрел на нее, и в его взгляде было то, чего прежде не знали другие: бережность.        — Я нашел их на капище, — произнес он тихо. — Они ждали тебя. Сопротивлялись, когда я надел им на шею хомуты, кричали.        Лада подняла голову, глаза блестели от слез. Еще ни перед кем она не решалась показать свою боль.       — Ты не представляешь… что сделал. Что это значит для меня.       — Представляю, — сказал он, подходя ближе. — Вот и делаю.       Озар медленно опустился на траву, будто опасался спугнуть тишину, и вытянул ноги. Лада села рядом, оставляя между ними невидимую черту. Несколько мгновений они сидели молча, плечом к плечу. И только когда она чуть подвинулась ближе — он обнял ее взглядом.       Не посмел большего.        В немом согласии их тела подались навстречу друг другу. Озар протянул руку, и Лада, не думая, вложила в нее свою. Он неспешно провел пальцами по ее коже — едва касаясь, проверяя: не исчезнет ли она, как видение. Как морок, которого все так страшились.       Они легли в высокую траву. В небе проплыла туча и на миг бросила тень на их лица. Ветер прогнал ее и зашептал свою песню. Озар рядом — тише, чем обычно. Теплее, чем когда-либо.       Его рука двигалась робко, словно он впервые учился касаться. Пальцы длинные, чуть прохладные, скользили по ее ладони, внимательно изучая каждую линию. Он обвил ее запястье — не с силой, а с нуждой. Впитывая ее тепло, боялся отпустить даже на миг.        Она задержала дыхание, боясь вспугнуть момент, пока сердце гулко билось в груди. Тело колотило, как в лихорадке. Ее бросало то в жар, то в холод. Где-то под ребрами зарождалось приятное, щекочущее чувство.       — Ты вся дрожишь, — прошептал он. — А я горю и боюсь обжечь тебя.         Лада придвинулась. В этом жесте был протест — против его слов, против собственных страхов. Она прикрыла глаза и судорожно вздохнула. Его лицо, глаза, губы — все было рядом... слишком.       — Ты вынужден подчиняться богам, внимать их шепоту, вечно тащить на плечах их судьбу. — Лада сглотнула ком в горле. — Но кто понесет твою?       Он опустил лоб к ее виску.       — Если возьмешь... я отдам.       Ее губы сами нашли его плечо. Неумелый поцелуй сквозь грубую ткань оставил на коже ожог. В его глазах, обычно игривых и колких, вспыхнула потаенная нежность. На дне зрачков плавилось сдерживаемое влечение. Он зарылся пальцами в ее волосы и глубоко вдохнул их запах.       — Ты такая живая, Лада… — прошептал он. — Как луч света в тумане. Как дождь после засухи.       Она смущенно улыбнулась.       — А ты… совсем не тот, за кого себя выдаешь.       Озар усмехнулся.       — Это потому что ты смотришь иначе. Не сквозь, а в самую душу... — Озар на мгновение замолчал — подбородок напрягся, будто он спорил сам с собой. — С тобой я забываю, кем меня нарекли: волхвом, мудрецом, сумасшедшим, который слышит голоса богов. А хочется быть... человеком. Нужным просто так. Не потому что знаю ответы. А потому что со мной рядом не хочется задавать вопросы.         — Только не говори мне, что я особенная, — шепнула Лада. — Не такая, как остальные девушки в деревне. Другая.       Озар помедлил, но все же произнес:        — Нет. Это я другой рядом с тобой. Или хочу им стать. Для тебя.       Он провел пальцем по ее щеке. Медленно, осторожно. Его рука легла ей на талию — неуверенно, будто спрашивая разрешения быть ближе. Она не отпрянула.       — Я теперь могу с гордостью говорить всем, что лично знаком с самой упрямой, доброй и сильной пастушкой, — сказал он отчего-то слишком серьезно. — И знаешь почему?       — Потому что других в деревне попросту нет?       — Забудь. — Озар хотел отвернуться, но Лада схватила его за ворот.        — Почему?       Он на мгновение замолчал, а после продолжил все с тем же откровением в голосе:       — Потому что любить тех, кто не говорит словами, кто не дает ничего взамен, кроме преданности… — он выдохнул, прижал ее крепче, — …это и есть настоящая сила. Она в тебе. И, может быть, однажды — появится во мне. Во всех нас.        Лада вскинула подбородок, и их дыхания переплелись. Озар замер, как хищник, который впервые захотел не охотиться, а остаться. Быть рядом.        — Если я еще раз коснусь... — его голос стал едва слышен, словно он боялся собственного желания. — Не смогу остановиться.        — А если я не хочу, чтобы ты останавливался? — спросила она, и внутри все сжалось от первого признания.       Он не поцеловал — только прильнул губами к ее лбу.       Задержался.       Задохнулся.       Остался.       Они не знали, увидят ли когда-нибудь солнце. Но точно знали, что будет тепло — тепло душ, что отныне дышат в унисон.        А рядом, будто забытые временем, паслись две овцы — мирно, тихо. Как знак того, что жизнь продолжается. И даже в мире, где боги оставили после себя лишь слабый шепот, все еще живет надежда на чудо.