где дым - там ты и я

1993 год. Ночь в Комптоне пахла выжженной резиной и сладким дымом. Дворы дышали басами — кто-то праздновал, кто-то выяснял отношения, а кто-то уже мертв, но тело ещё не нашли. На углу 133-й улицы стоял дом с верандой, где лампочки по периметру дрожали, будто в ритме битов, льющихся из окна. Внутри уже было полно — плечи, запах пота, девчонки в блестящих кроп-топах, парни в кожаных куртках и тяжелых цепях. Речитатив срывался с чьих-то уст, а стены казались живыми. Ники стоял у холодильника, пьющий из горлышка Colt 45, в черной безрукавке, с расстегнутым воротом рубашки и каплей крови, застывшей на пальце. Не его — он только что подрался за гаражом. За сигарету. За принцип. За что угодно. Он не думал. Сону появился будто тень. В тонкой розовой рубашке, распахнутой на две пуговицы, волосы мягкие, лицо — как у какого-то слишком красивого туриста, забредшего не туда. Он шел по дому, будто не замечая, что на него уже смотрят. Ники сразу зацепился взглядом. Не за тело — за то, как тот смотрел на всех, как будто никого не боялся. В Комптоне такое либо признак глупости, либо безумия. Либо чего-то третьего. — Ты не местный, — произнес Ники, прижимаясь плечом к косяку, когда Сону остановился возле пыльного проигрывателя. Сону посмотрел на него, а потом... усмехнулся. Медленно. Нарочно. — Мама говорит, если будешь себя хорошо вести — выживешь. Я стараюсь. Ники качнул бровью. — И ты считаешь, что это «хорошо себя вести», да? — Он кивнул на его рубашку. — Здесь за такое на крыльце выносят. — А ты хочешь меня вынести? Он произнёс это так легко, будто не флиртовал — а проверял. Пробовал на вкус. И Ники почувствовал, как внутри что-то дернулось. Ники курил, когда они оказались в пустой комнате на втором этаже. Сону сидел на кровати, скрестив ноги, голыми щиколотками задевая одеяло. — Ты часто так смотришь на парней? — спросил Ники, выдыхая дым в потолок. — Только когда они смотрят первыми, — Сону улыбнулся, лег на бок, подперев голову рукой. — Ты вообще кто здесь? Главный? Угроза? — Я просто тут живу. Как крыса под домом. Только с зубами. Сону тихо засмеялся. Подполз ближе, колени шурша по покрывалу. — Покажи. — Что? — Зубы. Или то, что под ними. И тогда Ники взял его за лицо. Резко. С силой. Как будто пытался стереть его. Или вдавить в себя. Пальцы легли на шею, скользнули за ухо, и губы встретились не мягко, не нежно — со звуком, с болью, с телесной жаждой. Он целовал, будто дрался. Сону отвечал, будто знал, что это неизбежно. Рубашки были расстёгнуты. Пальцы у Ники пахли железом и дымом, у Сону — духами его тети и клубничной жвачкой. Тела двигались в разных ритмах, будто сцепились случайно. Кто-то из них застонал — не от боли, от напряжения. Словно пружина внутри оборвалась. Кровать скрипела. Чьи-то пальцы оставляли царапины. Где-то, там внизу, кто-то снова включил Ice Cube. А наверху, в комнате без штор, среди гудящих лампочек, один мальчик с улицы пытался залезть под кожу другому, красивому, как картинка. И ни один из них ещё не знал, как сильно они себя поломают.

В комнате пахло потом, пылью и чем-то едва заметно сладким — может, духами, а может, сигаретами с вишнёвым привкусом, которые Ники курил по приколу в девятом классе. Сейчас — нет. Сейчас он курил дешёвые, горькие, злые, как сам он по утрам. Сону лежал под одеялом, смотрел в потолок, будто в чужое небо. В нём было что-то неприлично спокойное. После всего. После того, как Ники прижался к нему так, будто хотел выжечь в его теле свой след. — Это что-то значит для тебя? — спросил Сону. Голос — хриплый, сонный, но взгляд — ясный. Резал. Ники встал, потянулся за рубашкой, которую, кажется, пнули куда-то под стул. На теле — свежие царапины. — Это просто вечер, — бросил он. Сухо. Как будто ему было плевать. Как будто он себя не грыз. Сону медленно сел. Взгляд — колючий. Как у кота, который знал, что его выкинут, но всё равно пришёл. — Вчера ты не был «просто вечером». Ты смотрел так, будто хотел запомнить, как я дышу. Ники выдохнул. Остро. Силуэт в окне, обведённый утренним светом. — Я смотрел, потому что думал: ты не доживёшь до завтра, если продолжишь так себя вести. Комптон тебя сожрёт. — А ты? Ты меня тоже сожрёшь? Он подошёл ближе. Тихо. Словно шёл к зверю. И Ники, на мгновение, пожалел, что пустил его в эту комнату. — Иди домой, Сону. — Ты не мой отец. — И не хочу быть. Пауза. Глухая, греющаяся на натянутом воздухе. — Хорошо, — сказал Сону. — Тогда не трогай меня, когда я уйду. Он ушёл. Стук ступеней, щелчок двери. Ники сел на край кровати, взял сигарету. Взгляд упал на смятые простыни. На маленькую каплю крови на подушке. ⠀⠀⠀ Через два дня он услышал имя Сону снова. — Ты с тем новеньким тусишь, который с 134-й? — спросил Бонзо, его человек из банды, с ногами в краденых найках и татухой «RIP Mama» на шее. — А то пацаны говорят, что его уже пару раз видели рядом с копами. — Что? — Ники поднял голову. — Он говорил с кем-то. Белая тачка, номер — частный. Думаешь, он чист? Ники не ответил сразу. Сердце бухало — не от страха. От ярости. От чего-то, что царапало в груди. Он не знал. Не хотел знать. Но внутри всё вспыхнуло. ⠀⠀⠀

***

Он нашёл Сону на автобусной остановке. Тот держал в руках пакет с молоком, в другой — журнал Vogue. Кто вообще покупает Vogue в Комптоне? — Зачем ты говорил с копами? Сону поднял глаза. — Здравствуй, Ники. Рад, что ты скучал. — Отвечай. Сону встал. Медленно. Улыбка — сквозь обиду. — Моя тётя работает в социальной службе. И да, мы разговаривали. Удивительно, правда? Некоторые из нас не продают траву и не хранят пушки под кроватью. — Ты в моём районе. Значит, ты в моей игре. — Я тебе не принадлежу, — прошептал Сону, ближе, слишком близко. — Ты не купил меня той ночью. Ники схватил его за подбородок. Стиснул. Но Сону не отвёл взгляда. — Тогда почему ты всё ещё помнишь, как я касался тебя? И этот вопрос — врезался. В самую кость. Потому что Ники помнил. Всё. Каждую дрожь. Каждый вдох. Каждый изгиб тела. И это его злило.

***

Сону сидел в парикмахерской, где работала мама Ники. Он помогал ей подмести волосы, пока та красила очередную клиентку. Это было странно — видеть мягкую сторону района. Женщины смеялись, болтали, жевали жвачки со вкусом клубники и обсуждали, у кого сиськи лучше: у Джанет Джексон или Уитни Хьюстон. Он чувствовал себя нормально. Спокойно. Но ненадолго. Дверь распахнулась, словно влетела пуля. И в проёме — Ники. В серой майке, с перекошенным взглядом. — Что ты тут делаешь? — резко. Без здрасьте, без шанса. Сону поднял глаза. — Помогаю. Или ты думаешь, я пришёл шпионить за твоей мамой? — Не шути со мной, Сону. — А ты не кричи на меня перед людьми. Мама Ники обернулась. Но сын только махнул рукой: мол, всё нормально. И потащил Сону за запястье наружу. На улице пахло летним асфальтом и дешёвым дезодорантом. Солнце било по глазам. — Ты не должен быть здесь, — прошипел Ники. — Это место не для тебя. — И где моё место, а? В твоей постели по ночам, а днём в подвале, пока ты играешь в гангстера? Он выдернулся. Рука — красная от хватки. Глаза — полные злости. Но не страха. — Я пришёл сюда по-настоящему. Не как турист. А ты всё делаешь, чтобы я сбежал. Ники шумно вдохнул. Челюсть ходила. Он будто боролся сам с собой. — Я видел тебя с парнем с 27-й улицы. С Карлосом. Ты знаешь, кто он? — Это не твоё дело. — Он торгует людьми, Сону. Тишина. На секунду — вакуум. — А ты? Чем ты лучше? — прошептал Сону. — Думаешь, если ты спишь со мной и вытаскиваешь из чужих машин — ты герой? Ники шагнул ближе. Лицо в лицо. Воздух — электрический. Пальцы — дрожащие. — Я никого не хочу. Кроме тебя. И ты... ты мой. Уже. — Я не вещь. — Нет. Но ты уже в моей голове. В моих руках. В моих снах. Даже если сбежишь — я найду. Глаза Сону затуманились. Было страшно. И больно. Но глубоко внутри — приятно. Это притяжение — ядовитое, запретное. — Тогда пообещай, — выдохнул он. — Если я останусь, ты не будешь решать за меня. — Лгать не буду, — сказал Ники. — Я всё равно полезу. Даже если ты будешь кричать: «Нет». Он притянул его к себе, грубо. Поцелуй — горячий, жестокий, вкус крови и страха. Сону прижался. Не потому что хотел — потому что не мог иначе. И в этот момент где-то на углу щёлкнула камера. Кто-то следил. Игра только начиналась.

Ночь в Комптоне никогда не бывала тёмной. Фонари жужжали, будто собирались взлететь, а музыка из окон душила даже в три часа утра. Сону проснулся не от звуков — от тишины. Ники не было в постели. Он сидел на подоконнике, курил. Спина обнажена, на ней — синяк под рёбрами. Линия позвоночника — как след на песке. Сону подошёл сзади. Осторожно, будто боялся вспугнуть. — Это откуда? Ники не обернулся. — Споткнулся. — Ты же не умеешь врать. Тот усмехнулся. Бросил бычок вниз. — Сегодня был звонок. У моей мамы. Ты говорил ей, что я задержусь? — Нет. — Значит, она лжёт. Сону замер. — Или... ты хочешь знать, где я был? Он пожал плечами. Смотрел вниз — там, где на асфальте блестела чёрная машина. Слишком дорогая для этих улиц. И слишком часто она оказывалась рядом. — Я слышал, ты работаешь с Тайроном. — Голос Сону стал ниже, тише. — Это правда? Ники медленно повернулся. Его взгляд — холодный, как вода в луже после выстрела. — Сону. Ты не из этих мест. Но ты всё слышишь. И всё хочешь понять. Он встал. Подошёл вплотную. — Тайрон мне не друг. Но я ему нужен. Он платит. А я делаю то, что не хочется тебе знать. — Ты таскаешь посылки? — Иногда. Иногда — машины. Иногда — людей. Сону отступил на шаг. Плечи дрожали. Но не от страха. — Почему ты мне ничего не говорил? — Потому что ты спишь, как ангел. И если я скажу вслух — ты сбежишь. А я не вынесу, если ты уйдёшь. — А если я просто не выдержу? Ники потянулся к нему. Тронул губами висок. — Не думай. Ещё рано. Просто... побудь со мной. И Сону остался. Сел рядом. Скользнул ладонью по синяку. Вдохнул табак и пот. А внизу, в машине, кто-то ждал. И скоро ждать перестанет.

***

Он ждал, пока сигарета дотлеет. Пока небо начнёт бледнеть. Пока Ники снова не встанет, чтобы уйти в очередную ночь, куда Сону не был зван. Но в этот раз он сказал: — Я пойду с тобой. Ники не удивился. Не обернулся. Только на миг прикрыл глаза — будто в них вошел песок. — Нет, не пойдёшь. — Почему? — Потому что там кончаются такие, как ты. Сону засмеялся. Глухо, безрадостно. — А такие, как ты, заканчиваются здесь? Ники долго молчал. Затем заговорил медленно, будто каждое слово резал ножом: — Такие, как я, не заканчиваются. Они — гниют. И если ты рядом, ты сгниёшь со мной. — А если мне всё равно? — Тогда ты хуже, чем я. Сону встал. Обнял его за талию. Кожа под его пальцами была горячей, как будто в Ники горел огонь, медленный и прожигающий. — Я всё равно пойду. Ники отвернулся, но пальцы его дрогнули. Он знал: спорить бессмысленно. Они вышли вместе, когда город ещё дышал остатками тьмы. Ветер гонял пластиковые пакеты по тротуарам, пахло бензином и безнадежностью. У машины открылась дверь. — Ты привёл его? — голос внутри был хриплым. Сухим, как песок в глотке. — Он сам пришёл, — ответил Ники. Сону молча сел на заднее сиденье. Ники — рядом. Двигатель завёлся, и город, будто обиженный, остался позади. — Как тебя зовут? — спросил тот, что сидел спереди, даже не глядя. — Сону. — Красивое имя. Жалко, если его кто-то прошепчет в морге. Ники напрягся. Но Сону не моргнул. — Мне не жалко. Я всё равно мало кому нужен. Тот, что за рулём, усмехнулся. Повернул ключ сильнее — и машина рванула вперёд. — Тогда держись, Сону. Сегодня умирают те, кто больше не хочет жить.

***

Они ехали молча. Только музыка — старая, с шипением, будто плёнка тёртая временем. Джаз вперемешку с сиренами где-то вдалеке. Асфальт под колёсами дрожал, как дыхание перед исповедью. Сону смотрел в окно. За стеклом проплывали тени — чужие жизни, заброшенные магазины, окна, в которых не спят. Город был сшит из боли и электричества. Ники сидел рядом, не шевелясь. Только пальцы подрагивали — как будто он всё ещё курил. Или вспоминал что-то, что не хотел помнить. — Что за дело? — спросил Сону, когда тишина стала невыносимой. Водитель бросил на него взгляд через зеркало. — Ничего, что оставит след. Если ты не дурак. — А если дурак? — Тогда ты скоро это узнаешь. Они остановились у склада. Кирпичи — облезлые, будто обожжённые. Металлические двери покрыты ржавчиной, но за ними пульсировала жизнь — глухая, опасная, вязкая. Тайрон вышел первым. Ники — следом. Сону — в последний момент. Внутри пахло потом, пластиком и чем-то ещё — будто железо проржавело внутри чьей-то кожи. — Ты просто посмотришь, — сказал Ники тихо. — Не лезь. Не трогай. Не думай, что можешь понять. — А если я уже понял? Ники посмотрел на него, и впервые в голосе не было злости. Только страх. — Тогда я тебя точно потеряю. В глубине склада, под лампой, качался мальчишка. Связан, с синяками на лице, губы вспухли, глаза открыты — и пугающе спокойны. — Он кинул нас, — бросил Тайрон. — Хотел сбежать. Хотел сдать. Смешно, да? Он посмотрел на Сону. — А ты? Ты б сбежал? Сону смотрел на мальчика. Тот был младше его. Руки — как у ребенка. Грудь вздымалась редко. — Нет, — ответил Сону. — Потому что храбрый? — Потому что глупый. Тайрон рассмеялся. И дал ему в руки пистолет. — Докажи. Ники сорвался: — Тайрон! — Он хочет быть здесь. Пусть учится. Сону взял оружие. Оно было тяжёлым. Не как в кино. Как будто держал чью-то судьбу. — Просто наведи, — сказал Тайрон. — Не стреляй, если не хочешь. Но держи прицел ровно. Смотри в глаза. Сону поднял пистолет. И посмотрел. Мальчик улыбался. С разбитыми губами. Как будто знал, что будет дальше. — Он уже не боится, — прошептал Сону. — А ты? Сону дрожал. Но не опустил руки. — Я просто больше не знаю, кто я. Потом они вышли. Воздух снаружи был липкий, как пролитое молоко. Небо серело. Где-то завыла собака. Ники закурил. — Ты не выстрелил, — сказал он. Сону покачал головой. — Но ты бы выстрелил, если бы я попросил? Сону посмотрел на него. Медленно. И страшно честно. — Если бы ты плакал — да. Ники отвернулся. Долго. Молчал. А потом сказал: — Значит, ты тоже из этих мест. И Сону впервые стало по-настоящему страшно.

***

На обратной дороге не играла музыка. Тайрон высадил их у старого моста, под которым спали бездомные и торговали тем, что не продаётся на свету. Машина уехала, оставив после себя запах горячего металла и чужих решений. Ники молчал. Шёл рядом, но будто за стеной. Руки в карманах, капюшон накинут, спина снова согнута — будто ночь только началась, а не заканчивалась. Сону остановился первым. — Он ведь умер, да? Ники выдохнул дым. Медленно. — Кто? — Мальчик. Пауза. — Он был уже мёртв, когда ты на него посмотрел. Сону сглотнул. Грудь горела. Он пытался представить, что в груди у него пули, а не чувства. — Это всё не сон? Ники посмотрел на него. Жёстко. Прямо. Словно хотел сделать больнее. — Хочешь, чтобы был? — Я хочу, чтобы ты сказал правду. — А ты готов её слышать? Сону не ответил. Ники подошёл. Близко. Губы почти касались его уха. — Тайрон не проверял тебя. Он проверял меня. Через тебя. — Почему? — Потому что я давно стою на краю. А ты — последнее, что ещё держит. Они вернулись в комнату под утро. Фонари уже гасли, но город всё ещё не спал — он просто сменил маску. Ники первым снял куртку. Швырнул на пол. Руки дрожали — от холода или от ненависти к себе, Сону не понял. — Сколько ты ещё так будешь жить? Ники обернулся, будто готов ударить. Но взгляд встретил мягкость, которую он не заслуживал. — Пока не перестанет стучать сердце, — ответил он. — А если я его остановлю? Тишина. Потом — почти шёпот: — Тогда сделай это, когда я буду рядом с тобой. Сону подошёл. Коснулся груди, туда, где билось то самое сердце — упрямо, с болью, но всё ещё живое. — Я не ангел. И ты не чудовище. — Тогда кто мы? — Ошибка. Они стояли долго. Потом Ники обнял его. Впервые — крепко, будто утопающий. Пальцы вцепились в футболку. Лоб к лбу. Горячее дыхание. А на улице снова стояла та машина. Тонированная. Молчаливая. Ждала. Ведь в этом городе никто не уходит просто так.

***

На следующее утро Сону проснулся от звука. Не резкого. Нет. Он был еле слышным — как шорох бумаги под дверью. Он встал, босиком подошёл к входу. Записка. "Уйди. Пока можешь. — Н." Он сжал листок. Пальцы побелели. Что-то внутри перекосилось — как если бы кто-то сдвинул ось, на которой держался весь его мир. Он не ушёл. Ники не вернулся ни утром, ни днём. Телефон молчал. Соседи не видели, Тайрон не отвечал, город жужжал, как всегда, будто ничего не случилось. Сону не ел. Не спал. Он просто сидел у окна и смотрел, как по улицам текут чужие судьбы, обгоняя его. И каждая машина с тонировкой заставляла его сердце сжиматься. Когда стемнело, он спустился вниз. Пошёл в сторону доков — туда, где гудят фуры, где пахнет солью, кровью и тайнами, которые никто не должен видеть. Он нашёл нужный склад. Дверь была приоткрыта. Внутри — полумрак и лампа. Под ней — Ники. В углу — Тайрон. А рядом с ним — кто-то новый. В костюме. С лицом, которое улыбается, но в глазах — только холод. — Вот он, — сказал Тайрон, — твой мальчик. Ники обернулся. Его лицо было другим. Не разбитым, не уставшим. Пустым. — Сону, — тихо, — иди домой. — Нет. — Сейчас. — Поздно. Человек в костюме встал. — Ты понимаешь, что он слишком многое видел? — сказал он. — Твой романтизм выходит тебе боком, Ник. Ники сжал челюсть. Вены на шее вздулись. — Он не тронет тебя, — сказал он Сону. — А если попробует? — бросил человек в костюме. — Тогда я выстрелю первым. Пауза. — Значит, ты выбрал. — Я выбрал давно. Всё случилось быстро. Щелчок. Падение. Крики. Кто-то выронил пистолет. Кто-то заорал. Сону стоял, как вкопанный. Глаза врезались в лицо Ники. Тот держал его за руку. В крови. Не своей. — Прости, — прошептал он. — Я не должен был впускать тебя. — Но ты впустил. Ники кивнул. Медленно. — Потому что иначе я бы уже умер. Они убежали. Сквозь узкие проулки, по крышам, по заброшенным лестницам, где пахло жаром, ржавчиной и свободой. Только теперь — бегство было не побегом, а выбором. В квартире снова было тихо. Никаких машин. Только двое. На полу. Дышат в унисон. — Мы теперь вместе? — спросил Сону. Ники засмеялся. Глухо. Усталый смех. — Мы теперь вне. — Вне чего? Он коснулся его губами. — Вне правил. Вне плана. Вне спасения. — Значит, у нас нет дороги назад? — Нет. Но вперёд — тоже чёрт знает куда. Они сидели, прижавшись. Стук сердец — как старый метроном. А за окном город дышал, жил, наблюдал.

***

10:57 p.m

Комната была едва освещена — уличный свет ложился на стены скользкими тенями, будто вода, проникшая сквозь трещины. Они сидели молча. Сону чувствовал: у Ники дрожат пальцы. Не от холода. От того, что нельзя больше притворяться. Он потянулся — неуверенно, как тогда, в ту первую ночь. Коснулся его скулы, подбородка, губ. Ники закрыл глаза. — Если останешься, — прошептал он, — я сломаюсь. По кусочкам. А если уйдёшь — не выживу. Сону не ответил. Он просто положил ладонь на его грудь, туда, где сердце билось упрямо, как будто за двоих. — Тогда ломайся. Но рядом. Они целовались медленно. Не жадно, не резко — как будто догоняли всё то, что было украдено у них временем, страхом, улицами. Руки Сону легли на талию Ники, скользнули вверх по спине — осторожно, будто касались трещин в стекле. Ники скинул футболку. Свет упал на его кожу — синяк под рёбрами стал фиолетово-синим, почти живым. Сону поцеловал туда, где болело. Где мир был нежен, вопреки всему. Они легли. Вместе. Вперёд лицом. Пальцы вплелись в пальцы, дыхание стало общим. Сону проводил рукой по его ключицам, потом ниже. Целовал шею, плечи, грудь. Не спеша. Как будто заучивал наизусть. А Ники тянулся к нему — будто боялся, что если отпустит, всё исчезнет. Они не говорили. Только движения. Только взгляды. Тело к телу. Кожа к коже. И всё происходило не для удовольствия — для спасения. Для того, чтобы выжить в этом городе, который никого не щадит. Когда всё закончилось, Ники лежал, уткнувшись в его грудь. Молчал. Только один раз прошептал: — Теперь я не боюсь. Даже если утром всё сгорит. Сону провёл рукой по его затылку, губами коснулся лба. — Если сгорит — мы будем дымом. Вдвоём. И город всё ещё дышал. Но теперь — тише. Он знал: кто-то всё-таки выбрал любовь. Несмотря ни на что.