Исповедь полноценного человека

Ночь. София открыла дверь, она знала, кто за ней. Дазай посмотрел на нее своим обычным взглядом. Она пропустила нежданного гостя, провожая его взглядом. Дазай пошел на кухню, в квартире было темно, только лишь небольшая лампа освещала комнату.  — Несложно было найти меня? — смиренно прошептала София — Нет. — отрезал Дазай, он облокотиться на столешницу и встал напротив Софии, которая присела за кухонный стол и повернулась к своему собеседнику. В полумраке детектив выглядел совсем поникшим, она подметила, что маска его треснула и на его лице проглядывались следы беспокойства. Взгляд его все также был безучастен, но глаза, она готова была поклясться, что они молили о помощи.  Они сверлили друг друга взглядом около десяти минут, никто не решался сказать и слова.   — Осаму, не мучай себя, умоляю, скажи зачем пришел?— она смотрела на него с блаженной нежностью, она хотела помочь, но разве можно помочь тому, кто о помощи не просит? — Ненавижу психологов, — фыркнул Дазай и скрестил руки на груди, — особенно тех, кто лезут в душу, я ни в ком не нуждаюсь, и знай, ничего я тебе не скажу, потому что в твоей помощи не нуждаюсь. Он говорил с холодом, но напор его нельзя было не заметить, Софи знала, что он пытаешься обмануть себя — Что тебя беспокоит? Осаму, я не враг, — опять это ее выражение лица, словно лик с иконы, слишком много благодати для него, и ему казалось, что он не имел права созерцать ее лик.  — Знаешь, что я с чем-то пришел? — Иначе бы тебя здесь не было — Вот, — он протянул стопку бумаг, — читай.  Софи посмотрела на него, а потом на бумаги, Дазай опять облокотился на столешницу, но теперь у него были скрещены не только руки, но и ноги. Голова его была опущена, так что она не смогла разглядеть выражение его лица. Она поднесла бумаги к небольшой лампе на столе и начала разглядывать заветные листы. Это было его досье. София плавно скользила глазами по страницам.  Читала она бумаги около получаса. Софи читала медленно, перечитывая некоторые страницы по несколько раз.  — Зачем? Зачем показываешь мне это? — лицо Софии все также выражало спокойствие. И Дазая страшно взбесило ее спокойствие. — Осаму, зачем…— она запнулась, Софи перебирала бумаги своими тонкими пальцами, и все же решилась положить их на кухонный стол. — Ты будто нарочно пытаешься показаться хуже, чем ты есть на самом деле. — С чего, хаха,— он согнулся в судорожном смехе, — неужели ты думаешь, что я тут сижу и приукрашиваю. — Я вижу здесь вызов, Осаму, — она провела пальцем по досье, — не стыдишься признаться в преступлениях, но тебе страшно покаяться? Не так ли? Пытаешься убедить меня в своей бесчувственности, которой у тебя нет?  — И ты не чувствуешь хоть капли презрения? — промолвил Дазай — А тебе бы хотелось, чтобы я его испытывала? Дазай поднял на нее свой взгляд, он не выражал ничего, кроме бесконечного негодования. «Что черт возьми она несет?» - подумал он. —  В моей ненависти ты ищешь покаяние? Думаешь, если я тебя возненавижу, то тебе станет легче?  — Ты права, — Дазай подошёл к окну и провел взглядом по ночному небу — А если бы тебя простили за это? Тебе бы стало легче?  — Легче? — он задумался, — думаю, мне бы стало легче, если бы ты меня простила. — Бог простит, мое прощение тебе не нужно, — опустила голову Софи, Дазай встрепенулся. Опять, опять она несет какую-то чушь. — Ты знаешь сколько я совершил, скольких убил, скольких пытал. Думаешь Бог такое простит? — он перешел на истошный крик. Ему была абсурдна сама мысль о прощении Богом. — Простит, — сказала София, — если придешь к нему с искренним раскаянием. Если себя прежде простишь.   — Это? Да разве возможно такое? — он выходил из себя. Он метался по кухне, словно в бреду. — Осаму, великий грешник ближе к совершенной вере, чем равнодушный, в тебе нет равнодушия. В тебе есть дух святой, только ты о нем еще не знаешь.   — А Христос простит? — он сфокусировал свой взгляд на ее голубых глазах, на лбу выступила испарина. — Простит, только если ты себе простишь, Осаму, — обращалась она к нему. — Да откуда ты это взяла? С чего бы вдруг? — он вытерла пот с лица, скулы свело. Софи встала со стула и подошла вплотную, она подняла на него глаза и их взгляды пересеклись. — Мы ведь ничем не отличаемся, Осаму, я такая же великая грешница как и ты. А может даже и хуже. Каждый хоть в чем-то повинен. Любой грех является грехом сотворенным против всех, — она не отводила от него взгляд. Дазай округлил глаза. Что за бред несет эта девчонка? Перед ним стоит буквально праведница, он перевел взгляд на крест на ее шее.   — Я не исключение, для Бога мы все одинаковы, что ты, что я- все одно. И тебя он любит не меньше. — Что ты несешь? Совсем сумасшедшая, — он сильно схватил ее за плечи и начал трясти, от собственной безысходности перед ней. Она сейчас поставила между ними знак равно, он- убийца, мучитель, человек, не видящий разницы между добром и злом и она - образ почти евангельской девы.  — Мне больно, — жалобно проговорила Софи, смотря прямо ему в душу— отпусти, пожалуйста, — она зажмуривалась. Дазай судорожно отдернул руки. Сколько раз он слышал мольбы о пощаде, но ни разу его даже не посещала мысль о жалости, но не сейчас. Он отвернулся, лишь из-за страха увидеть в ее глазах страх. О, небо свидетель, он больше всего не хотел, чтобы она боялась его. Дазай перевел на нее свой растерянный взгляд. Почему он это испытывает, почему не хочет увидеть испуг, ведь всегда он добивался лишь того, чтобы его боялись, страх других внушал ему уверенность, чувство превосходства. Но к своему удивлению Осаму не увидел на ее лице страха, лишь сочувствие и… Понимание? Его ноги подкосились, он упал на колени и может впервые в жизни не смог совладать со своими эмоциями. Дазай схватился за голову и стал безжалостно тянуть волосы в разные стороны. Из глаз полились слезы.  Софи села напротив него и положила руки ему на плечи. Осаму поднял на нее красные глаза. Софи с нежностью прильнула к нему, положила его голову на свое плече и аккуратно, почти по- матерински начала гладить его по голове. Дазай к своему удивлению не почувствовала отвращения, ему не хотелось оттолкнуть ее, не хотелось спрятать свои эмоции, он лишь хотел прижаться ближе, и впервые он почувствовал, что бинты, которые прятали его от этого мира мешали ему.  — Осаму, ты заслуживаешь прощения, заслуживаешь понимания.  — Нет, только смертью я могу искупить, что что творил. — Уже искупил, — Софи провела ладонью по его щеке, — разве смерть бывает только физической? Сколько твоя душа была мертва?  Она положила в его руки Евангелие и накрыла его руку своей ладонью.  — Евангелие — это великая весть о победе жизни над смертью, — она поправила его волосы и поцеловала в лоб