Графские привилегии

Кабинет императора был погружен в утреннюю тишину, нарушаемую лишь потрескиванием дров в камине. Николай Павлович, склонившись над картой военных учений, даже не поднял головы, когда дверь приоткрылась без стука. Лишь по лёгкой поступи, по едва уловимому аромату лаванды и кожи он понял, кто вошёл. — Александр Христофорович, — провёл он пальцем по линии границы, не глядя на вошедшего. — Вы что-то забыли? Бенкендорф сделал шаг вперёд — играючи, слишком близко, нарушая все мыслимые дистанции. Николай почувствовал знакомый запах, смешанный с чем-то острым — коньяком? Или просто дерзостью, которую граф позволял себе только здесь, наедине. И вдруг резкая боль в лодыжке — та самая старая травма, полученная на параде месяц назад, дала о себе знать. Николай едва заметно передёрнул плечом, но... — Ваше Величество, — голос Бенкендорфа прозвучал неожиданно близко. — Вы хромаете. Это было сказано так тихо, что только император мог услышать. Николай наконец поднял глаза. Бенкендорф стоял в двух шагах, его взгляд был прикован к императорскому сапогу. — Пустяки, — отмахнулся Николай, но граф уже опускался на одно колено без разрешения, его пальцы скользнули по шпоре. — Позвольте осмотреть, — это не было просьбой. Император замер, когда сильные руки расстегнули пряжки. Он собирался возразить, но в этот момент пальцы Бенкендорфа надавили точно на больное место, и Николай невольно ахнул. — Вот оно, — прошептал граф. Его дыхание обожгло кожу над сапогом. Николай почувствовал, как кровь ударила в виски, когда Бенкендорф неожиданно прижался щекой к его колену. — Что ты... — голос Николая звучал предательски взволнованно. — Шшш, — граф поднял на него глаза, и в них горело что-то дерзкое. — Я же должен убедиться, что нет нарыва и опухоли, Ваше Величество. — Для этого, уважаемый граф, существуют врачи. Бенкендорф, однако, проигнорировал его сухое замечание. «Что-то он совсем распоясался» — пронеслось в голове императора. Тем временем руки подчинённого скользнули выше по голени, и Николай вдруг понял, что это уже не осмотр. Это нечто совсем иное. — Александр... — его голос звучал хрипло, но с нажимом. Бенкендорф улыбнулся — медленно, как дикий зверь, почуявший слабину. — Да, Ваше Величество? Император наклонился, его пальцы впились в графские волосы. — Ты забыл, с кем говоришь. — Николай с угрозой выплюнул эти слова. Но Бенкендорф только прижался губами к внутренней стороне бедра, заставив Николая резко вдохнуть. — Ни на мгновение. Неожиданно в массивную дверь постучали, и нейтральный голос стражи доложил о прибытии министров. Николай тут же собрался. С этими неуместными выходками Бенкендорфа он совсем забыл, что ждал их для небольшой аудиенции. Император быстро кинул взгляд на графа, собираясь приказать тому уйти, однако тот и не намеревался его слушать. На его губах лишь вновь скользнула предательски пошлая ухмылка, когда он наклонился и одним, довольно изящным для человека его возраста движением, юркнул прямо под стол. Пока Николай чуть не задохнулся от гнева на подобное непослушание, тяжёлые двери зала открылись, и министры вошли. В итоге Его Величеству ничего не оставалось, кроме как подвинуться на царском стуле ближе к строгому дубовому столу, полностью скрывая присутствие там… ещё одного человека.

***

Зимний дворец встречал рассвет ледяным сиянием. В кабинете императора, несмотря на ранний час, уже кипела работа. Николай Павлович сидел за массивным дубовым столом — тем самым, на котором месяц назад они впервые позволили себе слишком многое. Не так давно Бенкендорф вернулся из своей поездки, после которой его поведение приобрело некоторую… дерзость. Теперь он куда меньше стеснялся проявлять инициативу, и то смущение, что присутствовало в нем в их первый раз, значительно поубавилось. Это, однако, не особенно удручало императора — даже наоборот, их утехи стали куда более интригующими. Но сегодняшняя выходка… это было уже слишком. Теперь же граф отсутствовал — по крайней мере, официально. Пока министры деловито обсуждали дела империи, пальцы Бенкендорфа расстёгивали пряжки на императорских сапогах с той же уверенностью, с какой он обычно докладывал о раскрытых заговорах. — Ваше Величество, — министр финансов Канкрин подал толстую папку, — поступления в казну... Николай не услышал конца фразы. Он судорожно сжал подлокотники, когда почувствовал, как руки графа медленно скользнули по его бёдрам. Пусть император и не хотел признавать этого, но эта ситуация его… заводила. Он величественно сидел на стуле, его одежда безупречно лоснилась, и весь его вид, отточенный до мелочей, демонстрировал, будто он внимательно слушает доклады министров. Однако нижнюю часть его тела охватывала сладостная дрожь всякий раз, когда там, под тёмной дубовой столешницей, граф подбирался к поясу его брюк, то и дело нарочно задерживаясь, будто не решаясь расстегнуть их окончательно. Эта обстановка: министры, строгий кабинет, непростительно возбуждающие прикосновения подчинённого, страх выдать себя — наводила такую будоражащую панику, которая отзывалась во всём теле жгучим возбуждением. Николай вдруг ощутил неведомое ему доселе смущение, когда понял, что Бенкендорф не только чувствует, но и прекрасно видит, насколько он заведён. И словно в подтверждение этой догадке, граф провёл пальцем по его уже твёрдому члену, скрытому под толстой тканью брюк, и особенно сильно надавил в области головки, где уже проступало влажное пятно. Император шумно втянул воздух, судорожно пытаясь оставаться на месте и не дёргаться. Выходило, правда, из рук вон плохо. — ...следовательно, требуется пересмотреть квоты на экспорт зерна, — министр государственных имуществ Киселёв отложил бумаги, ожидая реакции. Молчание затянулось. Николай, стиснув зубы, уставился в пустоту перед собой — пальцы Бенкендорфа только что скользнули под пояс, едва не касаясь того, чего касаться при посторонних было категорически нельзя. — Ваше Величество? — насторожился Киселёв. — Да... — голос императора прозвучал неестественно глухо, будто сквозь спазм. Он резко кашлянул, пытаясь скрыть прерывистое дыхание. — Да... утверждаю. Киселёв и Канкрин переглянулись. — Но... вы только что отвергли это предложение, — осторожно заметил министр финансов. — Я... передумал, — Николай впился ногтями в лакированную древесину стола, когда пальцы графа сжали основание сквозь одежду, принося болезненное удовольствие. В следующую секунду, пока император тщетно пытался взять себя в руки, Бенкендорф придвинулся ещё ближе, и его пальцы ловко расстегнули клапан брюк, открывая долгожданный доступ. По спине монарха пробежали мурашки. Николай сделал последнюю попытку убрать руки подчинённого, понимая, что теряет контроль, но в этот момент горячий рот обхватил его, и мир сузился до одной точки — разгорающегося внизу удовольствия. Его пальцы судорожно впились в документы, бедра судорожно задрожали. — ...ниже ожидаемого, — Канкрин хмурился. — Увеличьте... налоги, — еле выдавил Николай, чувствуя, как язык графа вычерчивает круги по самой чувствительной точке. Император едва заметно прикусил щеку, чтобы сдержать стон. Под столом Бенкендорф чуть ускорился, намеренно глотая глубже, слегка давясь размерами — ровно так, как это сводило с ума Николая. — ...крестьянские бунты... — кто-то говорил о Саратове. Император уже был не в силах разобрать, кто именно. — Расстрелять, — прохрипел Николай, его нога случайно наткнулась на твёрдое напряжение в брюках Бенкендорфа. — Продолжайте, — Николай подвинулся в кресле. Лицо оставалось невозмутимым, но мышцы живота неистово напряглись. Канкрин заговорил о дефиците, Киселёв вторил ему, предлагая ужесточить сбор налогов. Бенкендорф же, похоже, вовсю пробовал новое для себя занятие: то пытался заглотить как можно глубже, случайно задевая зубами чувствительную головку, то замедлялся и проходился языком по отдельным участкам. Делал он это не слишком умело, но Николаю было достаточно, чтобы сознание помутнело, а живот судорожно сокращался от накатывающих волн удовольствия. — Ваше Величество, вы согласны с предложением? — Киселёв нахмурился. — Да, — голос Николая звучал чуть хриплее обычного. Ещё немного — и это «да» могло бы сорваться в стон. Его рука взлетела вверх, чтобы невзначай прикрыть рот, который распахивался в немых стонах. Под столом язык скользнул вдоль всей длины, ладонь сжала основание, и императору пришлось стиснуть зубы, чтобы не выгнуться. Он судорожно сжал пальцы ног. «Он делает это нарочно.» Постепенно Николай начал различать и едва слышные вздохи Бенкендорфа, которые тот подавлял, но которые всё равно достигали ушей императора, сводя с ума. — ...а крестьянские бунты в Саратовской губернии требуют срочного вмешательства, — докладывал Мордвинов. — Пришлите туда дополнительные войска, — Николай судорожно выдавил из себя, чувствуя, как Бенкендорф берёт его глубже. Император тяжело дышал, его грудная клетка вздымалась слишком часто и сильно. В следующую секунду его бёдра сами подались вперёд. — Ваше Величество, вам нездоровится? — Канкрин с беспокойством присмотрелся. — Нет, — император резко откинулся, стараясь скрыть предательскую дрожь в голосе. — Просто... утренний холод. Под столом Бенкендорф ускорился. Теперь его язык кружил вокруг головки, ладонь работала в такт, и Николай почувствовал, как волна удовольствия неотвратимо накрывает его. Он задрожал, неистово кусая губу, пытаясь всеми силами сдержать себя. Однако самое непристойное было впереди. Потому что Бенкендорф тоже был возбуждён. Император почувствовал это, когда его нога случайно коснулась чего-то твёрдого. «Боже, он трётся о меня.» Мысль о том, что начальник Третьего отделения, железный жандарм империи, сейчас потирается о его ногу, как сука в течке, заставила Николая сжаться от невероятно сильного спазма удовольствия и возбуждения, прокатившихся по телу. Его бёдра теперь охватила настоящая дрожь — он был почти на пределе. — Господа, — произнёс он голосом, не терпящим возражений, — остальное обсудим завтра. Канкрин заморгал, Киселёв насторожился, но Мордвинов, более наблюдательный, бросил взгляд под стол. — Ваше Величество... — он начал, но Николай перебил: — Выйдите. Тон не оставлял возражений. Когда дверь закрылась за последним из них, в кабинете остались только тяжёлое дыхание императора и... тихие, прерывистые стоны Бенкендорфа. Николай не стал вытаскивать его. Наоборот — он впился пальцами в его волосы, заставляя принять себя глубже, почти до боли. Император сдавленно замычал. — Ведешь себя, как последний развратник… — его голос сорвался на стон, когда граф, вопреки приказу, замедлил движения, заставив императора выгнуться в немом требовании. «Чёрт, я скоро начну умолять.» Бенкендорф теперь неприкрыто постанывал, его бёдра судорожно бились о ногу Николая, оставляя следы на лакированном сапоге. Император решил сделать отчаянную попытку вернуть контроль. — Ты кончишь, — он провёл пальцем по его губам, — прямо сейчас. Бенкендорф не сопротивлялся. Его бёдра лишь судорожно дёрнулись, когда Николай отдал холодный, чёткий приказ, а с губ сорвалось скулящее мычание. — Ты хотел играть? — император прошептал ему, голос срывался от возбуждения. — Так играй до конца. Бенкендорф беспомощно застонал. Его тело напряглось, бёдра затряслись, и он кончил, потираясь о ногу Николая, как и было приказано. Белая полоса пропитала тёмное сукно. Император наблюдал за этим, его собственное дыхание окончательно сбилось. Бенкендорф выглядел слишком порочно, слишком развратно: его лицо всё ещё было искажено гримасой удовольствия, брови надломлены, в уголках покрасневших глаз собрались едва заметные слёзы, а губы, красные и припухшие, растягивались вокруг императорского члена. Николай отчаянно застонал, его член дернулся. — Боже, какое порочное зрелище, — он провёл пальцем по подбородку графа, собирая капли. — Но прекрасное. Бенкендорф не ответил — точнее, не мог. Но его глаза, полные тёмного удовольствия, сказали всё за него. — А теперь, — Николай потянул его за воротник, — закончи то, что начал. Он грубо рванул Бенкендорфа за волосы, заставляя почти упасть, и толкнулся в его горло со всей яростью, освобождая наконец всю накопившуюся жажду. Граф лишь прохрипел что-то, усердно пытаясь не подавиться, отчего его глотка судорожно сжималась, доставляя ещё большее удовольствие монарху. — Ты… а-ах… чёрт!.. Граф захлёбывался, но не отстранялся, его пальцы впились в бёдра императора, будто боясь, что тот исчезнет. На этот раз Николай не смог сдержаться. Его тело болезненно выгнулось, бёдра оторвались от стула, и когда волна оргазма накрыла его, он прохрипел не титул, не приказ — а имя: — …Александр…! Бенкендорф покорно поймал всё, до последней капли. В его глазах искрилось удовольствие вместе с усмешкой — он добился своего. Император, обмякший и обессиленный в кресле, провёл рукой по лицу. — Ты… — он просто не нашёл слов. Граф вытер губы и встал, поправляя мундир. Когда Николай пришёл в себя, Бенкендорф уже стоял перед ним, с полностью оправленной одеждой, и только мокрое пятно, постепенно высыхающее на его брюках, выдавало произошедшее. Распухшие губы, правда, тоже добавляли картине явной непристойности. — Прикажете продолжить доклад, Ваше Величество? — его голос звучал нарочито чинно, однако Николай слышал и его хрипотцу. Император медленно поднялся, заставив графа отступить к столу — тому самому, на котором всё началось. — Нет, — он прижал Бенкендорфа к дубовой столешнице, чувствуя, как тот дрожит. — Прикажу подать чай. А потом... — его рука скользнула вниз, — ...ты продолжишь то, что не закончил. — Император глубоко выдохнул. — Не думай, что я выпущу тебя отсюда в таком виде. Бенкендорф замер, когда императорские пальцы нашли пряжку его ремня. — Или я должен сам? — шёпот Николая обжёг ухо. Граф понял — игра только начинается.