Тайна главы Цзян

      Цзян Чэн и сам не заметил, как пристрастился к новой привычке. Прозрачный дым, смолистый, горьковатый запах словно медленно проникали в его беспокойную голову и делали ее приятно пустой. Больше не надо было думать, как его людям пережить приближающуюся зиму или как объяснить А-Лину, что он не может тут же обнажать оружие, если его не устроил ответ собеседника. Теперь он не просто его племянник, а глава собственного ордена, а значит, должен быть более осторожным в своих действиях. И неважно, что порой он сам еле сдерживал порыв пройтись Цзыдянем по слишком тупым головам.       Стоило Цзян Чэну отложить рабочие бумаги в сторону и поджечь курительную трубку, как все его тревоги, проблемы и лишние воспоминания постепенно испарялись вместе с плавно выходящим из ноздрей ароматным дымом. Оставался лишь долгожданный момент одиночества и освобождения, от которого Цзян Чэн все больше становился зависим. Местный лекарь посоветовал ему не слишком налегать на подобный способ снятия усталости и в очередной раз намекнул, что главе клана пора бы и жениться. Мол, с появлением правильной женщины все само пройдет.       Но Цзян Чэн предложил ему засунуть свои советы в зад и просто купил новую порцию опиума. У него прекрасный самоконтроль. Как только он разберется в насущных проблемах, а жизнь станет чуть более выносимой, курительная трубка полетит в ближайший сундук для вещей. И там сгниет со временем никому не нужная.       После напряженного дня голова ощущалась как тяжеленный бочонок с вином, но каждая затяжка облегчала ее вес и освобождала от забот. Цзян Чэн пересел на низкий диванчик и расслабленно оперся о спинку. Хватит с него дел на сегодня. Подняв правую ногу с пола, он согнул ее и подтянул к груди, чтобы было удобнее опираться на нее рукой с трубкой. Очень скоро начнется любимая часть курительной церемонии, и к ней нужно быть полностью готовым.       Тело приятно покалывало. Наслаждение прошлось по его туловищу, и Цзян Чэн позволил себе шумно выдохнуть. Наверное, подобное люди ощущают во время близости. Точно Цзян Чэн не знал, потому что всю жизнь бегал от любовного трепета, как от цепкой заразы. Те немногие отношения с людьми, что были в его жизни, и так давались ему слишком тяжело. Каково это — быть в отношениях с любимым человеком, он не хотел даже представлять. Он вдоволь насмотрелся на родителей. Их брак отбил у него последние крохи романтического интереса.       С опиумом в легких можно было куда спокойнее думать о прошлом. Его грудь не разрывало от ярости, ощущения собственной неполноценности или беспомощности. Казалось, еще немного, и он вполне может принять, что все случилось так, как случилось. Цзян Чэн откинул голову на край диванчика и сделал еще одну глубокую затяжку, позволяя дыму как следует заполнить его легкие. Хорошо, но недостаточно.       — Глава Цзян?       Вот оно.       Цзян Чэн выдохнул дым, прислушиваясь к звуку знакомого голоса. В первый раз, когда это случилось с ним, он сильно испугался. Перед его глазами вдруг возник Лань Сичэнь, такой, каким он видел его в Юньпине, в храме Гуаньинь. Пожалуй, никто из участников тех событий не сможет забыть этот день. Но упрямее всего память хранила одинокую фигуру в белых одеждах клана Гусу Лань, что, казалось, не выдержит обрушившейся на нее правды.       Преданный, надломленный, потерявший опору и веру в человечество. На такого Цзэу-цзюня было страшно смотреть, но вместе с тем Цзян Чэн впервые почувствовал нечто странное к своему давнему знакомому. Лань Сичэнь вдруг показался ему обычным человеком. Он все еще оставался Первым нефритом ордена Гусу Лань и уважаемым Цзэу-цзюнем, и все же Цзян Чэн замер, пораженный своим открытием.       Лань Сичэнь тоже может ошибаться.       Подобная мысль одновременно казалась невероятной и почему-то грела его душу, словно сняла часть оков, которые он навесил сам на себя. Если сам Первый нефрит порой может принять неверное решение, что, если и ему иногда позволительно?              Стоило впервые увидеть Лань Сичэня, стоящего на коленях посреди своей комнаты, Цзян Чэн кинулся к нему, чтобы узнать, что случилось. Однако силуэт исчез, как только он к нему приблизился. Позже лекарь разъяснил, что курение опиума может вызывать видения и посоветовал снизить дозу. Цзян Чэн его, конечно, не послушал. А Лань Сичэнь продолжил сопровождать его курительные церемонии своим невесомым присутствием.       Цзян Чэн был слишком занят днем, чтобы думать, что у него на сердце, и почему раз за разом в своих фантазиях он видит только одного единственного человека. Намного привычнее было представлять, что сердце нужно лишь для поддержания жизни в теле. Ему никто не нужен. Разве что племянник, раз уж так вышло, что из родни остались только они вдвоем.       Однако очищенный от тревог и дел разум с завидным постоянством подсовывал ему то, с чем в реальности Цзян Чэн был встретиться совсем не готов. Будь прокляты эти гребанные братья Лань. Будь неладен этот Лань Сичэнь. Почему именно он? Конечно, его не зря считали самым красивым представителем своего поколения. Да даже юнцы, гордящиеся своей внешностью, все еще не идут ни в какое сравнение ни с мягким взглядом ореховых глаз, ни со стальной стройностью его стана. Но если бы Цзян Чэн был падок на красоту, его бы давно уже женили.       Дело не во внешности, а в самом Сичэне. Было в нем что-то, что сильно отличало от всех людей, которых Цзян Чэн знал. Можно собрать все самые лучшие качества и наделить ими какого-нибудь человека, и все равно он не будет настолько прекрасен, как Лань Сичэнь.       — Что же в тебе такого особенного, сучий ты сын? Белоснежный лотос моего херового сердца, — Цзян Чэн хрипло рассмеялся, пустым взглядом изучая потолок. — Почему я продолжаю думать о тебе?       — Глава Цзян?       Обычно он просто видел Сичэня перед собой. Разного. То грозного на поле битвы, то играющего на флейте, то мягкого, каким он бывал со своим братом. Цзян Чэну хотелось думать, что с ним он тоже может быть таким. Нежным, ласковым, терпеливым и принимающим его со всеми чертовыми потрохами ужасного характера. Лань Сичэнь достаточно справедливый и понимающий. Может ли быть так, что он и к нему отнесется с толикой понимания и сможет увидеть в нем скрытые хорошие стороны?       От этой мысли стало ужасно смешно. Нет в нем хороших сторон. Он спесивый, грубый, импульсивный, язвительный сухарь. Зачем он сдался такому человеку, как Лань Сичэнь? Особенно после того, что он сам пережил. Разве сможет Цзян Чэн дать ему то, что он заслуживает? Конечно нет. Об этом не может быть и речи.       — Глава Цзян, все в порядке?       Цзян Чэн наконец открыл глаза. Сегодня видение отличалось от его обычных. Лань Сичэнь смотрел прямо на него и парил на расстоянии чжана. Его белые одежды развевались, словно на них дул легкий ветер, а в ореховых глазах поселилось беспокойство. Так необычно, что сегодня он слышит в том числе и голос. Интересно, сможет ли он почувствовать прикосновение?       — Подойди ко мне.       Пожалуй, с Цзэу-цзюнем непозволительно разговаривать так грубо. Но раз перед ним лишь плод его фантазии, то не все равно ли до формальностей? В животе приятно закололо от предвкушения. Нужно скорее проверить, сможет ли он управлять этим фальшивым Сичэнем. Цзян Чэн поднял руку с трубкой и поманил видение указательным пальцем к себе. Пару мгновений оно колебалось и колыхалось на месте, но потом все же двинулось к нему. А это интересно.       — Глава Цзян… — видение снова заговорило, но Цзян Чэн выставил вперед руку, останавливая его.              — Мягче. К чему эти формальности, если все не по-настоящему? Назови меня мягче.       — Цзян Ваньинь.       — Еще мягче.       — А-Чэн…       Его воображение не могло создать настолько правдоподобного Сичэня, чтобы передать все тонкости его мимики, однако к его радости добавило на щеки призрака немного румянца. Уморительно. Что должно произойти в реальности, чтобы Лань Сичэнь засмущался при нем, Цзян Чэн не представлял.       — Хорошо, — прикрыв глаза, он вдохнул новую порцию дыма. Не хватало еще, чтобы видение испарилось, пока он не успел насладиться его присутствием до конца.       Однако Лань Сичэнь никуда не исчезал. Стоило поднять глаза, как он оказался на том же месте прямо перед ним. За все время их знакомства они не так часто стояли настолько близко к другу. Возможно, если бы это случалось чаще, то Цзян Чэн запомнил его запах и смог сейчас воспроизвести его. Как жаль, что он совсем не знает, как пахнет тело Сичэня.       — Дотронься до меня, — Цзян Чэн зажмурился, ожидая, что теперь-то точно его видение исчезнет.       Уж на такое его воображение вряд ли способно. Лань Сичэнь никогда не касался его даже в небольшом дружеском жесте. Да и зачем ему это было нужно? Наверное, прикосновения его длинных изящных пальцев очень приятны. Прохладные ли они, словно мрамор в тени? Или, напротив, теплые, как нагретая солнцем вода в озере?       Сначала Цзян Чэну показалось, будто по его голове прошелся теплый ласковый ветер. Очень аккуратно, едва касаясь его макушки, лишь мягко подразнив своим присутствием. Но в следующий момент ощущение стало более полным. Цзян Чэн снова почувствовал себя маленьким мальчиком, нелюбимым сыном своих родителей, которые редко хвалили его за успехи или гладили по голове как сейчас. Теплая ладонь медленно скользила по его волосам сверху вниз: то поднималась на макушку, то опускалась на затылок.       Вдруг нестерпимо захотелось, чтобы она осталась там, зарылась в его волосы, царапая полумесяцами ногтей чувствительную кожу. Цзян Чэн схватился за запястье своего видения и открыл глаза. Во внимательном, устремленном на него взгляде было слишком много понимания и чего-то еще, что упоительно сладко отозвалось в груди. Да, так на него может смотреть Лань Сичэнь только из его фантазии. Живой давно бы решил, что он спятил.       — Ты сегодня совсем как настоящий, — Цзян Чэн протянул руку и осторожно дотронулся до гладкой, полупрозрачной щеки.       Пальцы коснулись чуть прохладной бархатной кожи, нежнее самого дорого шелка, и Цзян Чэн счастливо вздохнул. Надо будет завтра сходить за новой порцией опиума. Неизвестно, что именно добавил старик-лекарь в него на этот раз, но Цзян Чэну определенно нравилось, как он действовал на него.       Его вдруг сильно потянуло в сон. Слишком долгий и трудный был день, слишком сильно волновало его сегодняшнее видение. Расставаться с ним совсем не хотелось, однако тяжелые веки больше его не слушались, а глаза слипались.       — Тебе нужно поспать.       Цзян Чэну вдруг показалось, что он воспарил в воздухе. Его голова повисла, а обстановка комнаты закружилась вокруг него. Однако вскоре он ощутил под собой мягкость кровати. Голова все еще немного кружилась, но лежать было так удобно, что тело тут же расслабилось. Как бы ни хотелось открыть глаза и проверить, с ним ли еще его тайная, порочная фантазия, сил сделать это не было. И Цзян Чэн прошептал в пустоту:       — Ты нужен мне, не смей исчезать. Не смей.       — Я буду здесь, когда ты проснешься.       Цзян Чэн счастливо улыбнулся и провалился в пустоту очередного сна без сновидений.       Утро выдалось тяжелым. Лоб ужасно болел, горло ощущалось словно выжженная солнцем земля. Цзян Чэн сел на постели и зажмурился в ожидании, пока голова не перестанет кружиться. Все-таки этот старый шарлатан был прав. Ему явно стоит снизить дозу. Ноги свесились с кровати на пол, и Цзян Чэн вздрогнул от слишком громкого звона посуды.       Осторожно посмотрев вниз, он нашел поднос с завтраком и, самое главное, чашу с водой. Казалось, он умрет, если в ближайшее время не сделает хотя бы один глоток. Чаша опустела за одно мгновение, и Цзян Чэн поскорее налил себе вторую. Есть, напротив, совсем не хотелось, и еда на подносе так и осталась нетронутой. Интересно, кто из слуг в этот раз был настолько предусмотрительным и одновременно не побоялся оказаться поколеченным, что побывал в его спальне.       Пошатываясь Цзян Чэн поплелся к ожидающим его умывальным принадлежностям, чтобы привести себя в порядок. Мутило так сильно, будто он пил всю ночь. Хотелось тут же лечь обратно и забыться сном на ближайшие сутки. А ведь никто не освободит его сегодня от обязанностей. Дел все еще слишком много, чтобы позволить себе бездельничать из-за плохого самочувствия. Разве что можно выкроить немного личного времени, чтобы прогуляться до пристани. Свежесть утра, возможно, придаст ему хотя бы капельку сил и ясности.       Немного морозный осенний воздух и солнце и правда его взбодрили, стоило только оказаться за порогом дома. Цзян Чэн обрадовался, что проснулся достаточно рано, солнце только поднималось, а потому на его пути попадалось не так много слуг и членов его ордена. С теми же, кто ему встречался, Цзян Чэн коротко здоровался и продолжал быстро идти к пристани, делая вид, что спешит по важному и неотложному делу.       Дело состояло в том, чтобы хотя бы палочку благовоний посмотреть на спокойную гладь воды, прежде чем с головой ринуться в суету дня. Но знать об этом никому не обязательно. Пристань наконец показалась за поворотом, и Цзян Чэн не поверил своим глазам. Высокий силуэт в белом одеянии клана Гусу Лань стоял у самого края и делал именно то, ради чего он сюда шел, — наслаждался видом озера.       Почему он снова видит Лань Сичэня? Действие опиума все еще продолжается? Нехорошее предчувствие поселилось в груди. Пока еще Цзян Чэн не мог точно сказать, чего именно он опасался, однако резко захотелось повернуть назад в сторону дома и спрятаться в глубине своей комнаты. Вот только ноги продолжали двигаться вперед и слишком громко топать по деревянному помосту. Так громко, что силуэт вдруг обернулся на шум.       Сначала в глазах Сичэня мелькнуло удивление и замешательство, но он быстро справился со своими эмоциями и мягко улыбнулся ему. Краем сознания Цзян Чэн понимал, что это последний шанс улизнуть, чтобы избежать внезапной встречи, но ноги сегодня никак не хотели его слушаться и словно жили своей жизнью, а потому продолжали нести вперед.       — Глава Цзян, — Лань Сичэнь вежливо поклонился ему. — Вы рано встали.       — Цзэу-цзунь, — Цзян Чэн не сразу отреагировал на приветствие и с опозданием неловко поклонился в ответ. — Что вы здесь делаете? Я имел в виду, не ожидал вас увидеть.       — Я проезжал мимо и имел наглость напроситься к вам передохнуть. Тем более что у меня есть к вам небольшое дельце. Вы уже отдыхали, когда я пришел. Но ваши люди позволили мне остаться. Надеюсь, их решение не сильно противоречит вашему желанию.       — Когда именно вы приехали? Почему вчера никто мне не сообщил?       Лань Сичэнь на мгновение замялся и опустил глаза, и эта заминка очень не понравилась Цзян Чэну. Погодите… То, что он видел вчера, было правдой? Не может быть. Цзян Чэну показалось, что он перестал дышать. Вот было бы здорово, сейчас просто задохнуться и никогда больше не поднимать глаза на стоящего перед ним мужчину. Как он мог так опозориться. Усянь вдоволь посмеется над ним, когда Сичэнь расскажет все ему и брату.       — Ты все слышал.       В нем еще оставалась крупинка надежды на то, что его видение и внезапный визит Сичэня — не связанные друг с другом вещи, но надежда утонула в устремленном на него виноватом взгляде.       — Да, мне жаль.       Цзян Чэн развернулся и что есть мочи помчался обратно в дом. Нехорошо так поступать с гостем, но, в конце концов, не он его впустил! Уважаемый Цзэу-цзюнь тоже поступил не слишком тактично, явившись вот так без приглашения хозяина. Еще и тайком вечером пробрался к нему в дом. Они не настолько близки, чтобы можно было оправдать подобный поступок. Пусть убирается на все четыре стороны.       — Глава Цзян!       Лань Сичэнь звал его, но Цзян Чэн не реагировал. Чего от него еще надо? Хватит и этого позора. Лань Сичэнь слишком добросердечен и тактичен. Конечно, он подберет самые вежливые слова, которые все равно растопчут его гордость и то робкое чувство, которое он сам пока не осмеливался никак назвать. Никакого толка от обмусоливания вчерашнего унижения не будет.       — Ваньинь!       — А-Чэн!       Цзян Чэн и сам не понял, что именно заставило его затормозить, — произнесенное его второе имя или крепкие объятия, которыми он вдруг оказался прижат к тяжело дышащему за его спиной Сичэню.       — Нас могут увидеть.       Быть обнаруженными в предосудительной позе — единственное, что заставило Цзян Чэна попробовать избавиться от сжимающих его рук. Однако перед этим пришлось немного поторговаться с собой. Чувствовать на своем затылке загнанное дыхание, а спиной твердый поджарый торс оказалось достаточно… приятно. Что делать с этим открытием, Цзян Чэн пока не знал и лишь яро стукнул по чужим предплечьям, чтобы они перестали держать его, словно юную девицу.       — Тогда не убегай, пожалуйста, и давай нормально поговорим, — Сичэнь внезапно перешел на неформальную речь, и Цзян Чэн не поверил своим ушам. Пожалуй, даже если бы он вдруг поцеловал его, это все равно ощущалось не так интимно. — Я сильно сомневался вчера, стоит ли мне приходить вот так без приглашения и нарушать твой покой. Но я рад, что проявил нетактичность.       — Будет, что рассказать по возвращении домой?       — Цзян Чэн, я должен признаться, и мне не так просто это сделать, — Сичэнь наконец ослабил хватку, и Цзян Чэн запоздало подумал, что, пожалуй, ударил его слишком сильно.— На самом деле, я искал предлог, чтобы оказаться здесь. Я мог бы просто написать, но мне хотелось увидеть тебя и лично обсудить то маленькое дело, что привело меня сюда.       — Это очень большое преступление, я не знаю, как у вас хватило наглости, Цзэу-цзюнь.       — Выслушай меня, — Сичэнь немного повысил голос и сразу замолчал, будто сам испугался своей резкости.       Цзян Чэн наконец решился развернуться. Он ожидал столкнуться с жалостью, сочувствием или даже насмешкой, но точно не с тем, что увидел. Лань Сичэнь смотрел на него так, будто боялся. В его глазах читалась неприкрытая уязвимость, а взгляд то и дело опускался на фиолетовое кольцо, которое Цзян Чэн нервно крутил из стороны в сторону.       Сичэнь своим видом сейчас очень напоминал Фею, которая умела смотреть на него такими виноватыми глазами, что даже самая острая ярость уступала перед детским, заискивающим взглядом. Примерно также иногда выглядел отец, когда не мог справиться с жестким характером матери. Неужели Цзэу-цзюнь, на счету которого огромное количество сражений, опасается его реакции? Быть не может.       — Слушаю.       Лань Сичэнь вздрогнул. Он должен был обрадоваться позволению говорить, однако вместо этого сомкнул губы лишь сильнее и опустил глаза. Теперь Цзян Чэн видел, что сказанное ранее было правдой. Ему и правда было очень сложно в чем-то признаться.       — Я хотел сказать, что ты мне тоже нравишься. И давно. Вернее, я надеюсь, что это взаимно, потому что ты не сказал вчера ничего о своих чувствах. Но вел себя так, будто нуждаешься во мне. Немного.       Цзян Чэн шумно выдохнул. Ему никто не нужен. Он уже был готов сказать об этом вслух, как пальцы Сичэня прошлись по его руке и ненавязчиво переплелись с его собственными. Теперь Цзян Чэн знал ответ на вопрос, который задавал вчера сам себе. Пальцы Сичэня были теплыми.       — Конечно, уважаемый глава Цзян может справиться со всем сам, — в голосе Сичэня послышалось ласковое поддразнивание, и щеки Цзян Чэна невольно покраснели. — Я имел в виду, что мое общество может быть тебе приятно.       — Ближе к делу, — Цзян Чэн отвернул голову настолько, насколько его шея позволяла повернуться в сторону.       Щеки горели под пристальным взглядом. Как бы ни хотелось держать лицо, он чувствовал себя юной девицей, которой впервые признается кавалер. Даже Яньли вряд ли так краснела, услышав признание своего Павлина.       — На этом, собственно, все, — Сичэнь еле заметно пожал плечами. — Я слишком далеко не думал. Я вообще не предполагал, что моя затея увенчается успехом и хотел просто предложить проводить больше времени вместе. Хотел проверить, не слишком ли я навязываюсь.       — Почему я?       Поспешный вопрос заставил Сичэня замолчать на какое-то время. Пока он подбирал слова, Цзян Чэн не знал, что делать с ощущением быстрого теплого дыхания, которое ритмично опускалось на его ухо. Близость их тел смущала, но вместе с тем дарила какое-то новое волнительное чувство. Напряженные фигуры сейчас напоминали перекрещенные стебли лотоса в его озере. Каждый рос сам по себе, но переплетенные руки заставляли двух мужчин немного клониться друг к другу.       — Возможно, потому что в тебе есть то, чего не хватает мне.       Цзян Чэн так резко повернулся, что они чуть не столкнулись носами. Это что еще за новости? Что может быть в нем ценного, чем прославленный Цзэу-цзюнь хотел бы обладать? Лань Сичэнь осторожно улыбнулся ему, словно распознал невысказанный вопрос, и продолжил:       — Меня восхищает твоя воля, твоя смелость и как ты справляешься со всеми делами. Знаешь, в моей жизни было не так много сильных потрясений, но мне понадобилось много времени и уединение, чтобы с ними разобраться. Я не представляю, какой стержень должен быть в тебе, чтобы раз за разом выходить героем. Я правда восхищаюсь тобой, — Сичэнь сжал его ладонь, и трепет побежал вверх вместе с кровью, погружая тело в приятное оцепенение. — И ты очень красивый.       Лань Сичэнь снова замолчал, смущенный своим признанием. Взгляд его внимательных глаз спрятался за длинными ресницами, и Цзян Чэну предоставилась возможность впервые так близко изучить его лицо. Уж кто тут был красивым, так это Сичэнь. Цзян Чэн видел утром свое отражение — синяки под глазами, посеревшее и осунувшееся лицо. Да и похудел он опять недавно, что не делало его фигуру привлекательной. Он уже хотел съязвить по поводу сомнительного вкуса Сичэня, но тот опять поднял на него глаза, а невысказанная шутка встала комом в горле.       — На самом деле, ты понравился мне еще юным адептом, когда приехал к нам на обучение. Но я не воспринял свои чувства серьезно.       — Что изменилось?       — Осознание того, что спустя столько лет, мои чувства никуда не ушли.       Цзян Чэн не должен был этого делать. Ему следовало отойти на шаг назад, пригласить гостя позавтракать, возможно, спланировать их следующую встречу, занять какими-то праздными разговорами или расспросами о новостях. Но вместо этого подрагивающая рука вдруг оказалась на мягкой белой щеке, а губы прижались к полуоткрытым от удивления прохладным губам. Сичэнь издал короткий, удивленный возглас и шагнул к нему ближе, однако Цзян Чэн тут же отпрянул от него сразу на несколько шагов.       Поцеловать Сичэня по-настоящему ужасно хотелось. Не так скомкано и вяло, как это вышло сейчас. Но после вчерашнего вечера его дыхание вряд ли отличается свежестью, к тому же они все еще были на виду у его людей. Если Цзян Чэн услышит хоть одну сальную историю о своих похождениях, последствий не миновать. Чьи-то ноги точно будут сломаны. И, возможно, в нескольких местах.       — Кстати, а что за маленькое дело, о котором ты говорил? — Цзян Чэн кивнул в сторону дома, приглашая вернуться в тепло, и постарался перевести разговор в более нейтральное русло.       На признание он ничего не ответил, но его неуклюжий поцелуй явно дал понять, что он не против попробовать. Никакой спешки и ничего слишком серьезного. Он точно не собирается липнуть к кому-либо как некоторые. Но они и правда могли бы иногда видеться. Просто потому что им этого хочется, а не потому что так требуют обстоятельства или дела кланов. Возможно, не просто видеться. Возможно, ему стоит снова заглянуть в те самые возмутительные книжки, которые когда-то ему показывал Не Хуайсан. Но об этом он подумает позже.       — О, оно немного деликатное, поэтому я тебе лучше покажу.       Лань Сичэнь плавным движением отвязал свой дорожный мешочек. Его лицо снова стало безмятежным, словно ничего странного между ними не произошло только что. Цзян Чэн был ему за это весьма признателен. Он бы не выдержал ни томных взглядов, ни капризных поджатых губ, намекающих, что рассчитывали на куда более продолжительную ласку.       — В Гусу среди молодых учеников вдруг стало популярно одно очень занимательное ругательство. Возможно, ты сможешь нам пояснить причину его возникновения.       Лань Сичэнь достал аккуратно сложенный лист и протянул его Цзян Чэну. Уже разворачивая его, Цзян Чэн чувствовал, что содержимое ему вряд ли понравится. В действительности же все оказалось намного хуже.       Сначала глаза чуть не налезли на лоб, а потом наверняка покраснели от поднявшейся в нем ярости. Ровно по середине листа было несколько иероглифов, которые складывались в весьма необычное ругательство. Вот только, в отличие от Сичэня, он понимал его происхождение очень и очень легко. Он слишком хорошо знал своего шисюна.       — Вэй Усянь!       Цзян Чэн яростно скомкал лист и кинул его себе под ноги. И этому его братец учит подрастающую молодежь! Руки сами сложились в кулаки, и Цзян Чэн шумно потопал обратно к дому. Пока он еще не знал, что предпринять, чтобы остановить распространение этой заразы под названием Вэй Ин, но он точно так все не оставит. Слишком долго его недальновидные поступки оставались безнаказанными. А ведь его проказы в том числе имеют влияние и на А-Лина!       Лань Сичэнь проводил темный затылок растерянным взглядом. Казалось, еще немного, и из порозовевших, немного оттопыренных ушей повалит пар. Если признаться честно самому себе, то и он в том числе иногда опасался гнева главы Цзян. Наверное, подобный благоговейный трепет испытывают все мужья перед своими строгими и импульсивными женами.       Сравнение Цзян Чэна с женой вызвало улыбку и приятное предвкушение. Сичэнь даже не предполагал, что его маленькая шалость закончится откровенным разговором и позволением остаться рядом. Надо только попробовать убедить Ваньина прекратить курить опиум. Пока он здесь, они могут попробовать расслабиться иначе. Например, за чашкой ароматного чая и приятной беседой.       Воображение при этом почему-то нарисовало их с непозволительно малым количеством одежды, но Сичэнь постарался отогнать от себя смелые мысли. Его Ваньинь не такой. Он вряд ли быстро сможет подпустить его к себе.       Его Ваньинь. Даже тайно думать так было куда опрометчиво и смело со стороны Сичэня. Однако улыбка все равно растянула губы в стороны, а по груди разлилось тягучее приятное тепло. Сичэнь аккуратно наклонился и поднял скомканный лист.       — Бичэнь мне в жопу, — задумчиво прочитал он и оглянулся по сторонам на случай, если кто-то из членов ордена находился недалеко от него. — Надеюсь, что здесь имеется в виду иносказательное значение. Хотя даже в этом случае я не совсем понимаю его смысл.       Яркая реакция Цзян Чэна на мгновение заставила его предположить, что значение фразы как раз самое что ни на есть буквальное. Но все же не запятнанный пошлой фантазией ум отмял подобный вариант. Сичэнь положил листок обратно в свой мешочек и тоже направился в сторону главного дома.       Природа вокруг него напоследок цвела буйными оранжевыми красками, перед тем как заснуть на долгую зиму. Но Сичэнь чувствовал, как его душа радуется, словно юное беззаботное дитя, у которого впереди еще очень много весен. За его плечами их уже было достаточно. Но кто сказал, что лишь по молодости можно любить? И он, и Цзян Чэн заслужили свою долю покоя и тихого счастья.       Где-то впереди раздался зычный голос главы Цзян, а за ним звонкий лай собак, и улыбка стала еще шире. Возможно, не слишком тихого. Но Сичэнь не имел ничего против.