What do you want

      Летняя духота растворилась в грянувшем ливне, омываемая дождями. На место удушливому воздуху пришёл приятный аромат дождя, мокрой травы и пропитавшейся водой земли. На горизонте, затянутом тучами, сверкали нередкие молнии, освещая комнату, за мгновение окунувшуюся в темноту. Изуне нравился мрак, миролюбиво лелеющий тишину в своих бесплодных руках.        Также ему нравился голос Тобирамы, срывающийся с чуть приоткрытых губ хриплыми выдохами, которые хорошо слышались в поглотившей их тишине.       Звук барабанящего по черепице дождя всё же прорывался сквозь тонкие стены из бумаги, потому тишина здесь была номинальной. Но это не мешает Изуне не обращать на это внимания, ведь всё оно сосредоточено на глазах алого цвета, так похожих на шаринган. Изуна неотрывно наблюдает, желая подловить, когда обычно безэмоциональная маска треснет, явив тьме свою истинную личину.       Язык скользит по набухшей вене, обвивающей пульсирующий член. Вязкая слюна, скатывается вниз по подбородку. Головка члена упирается в заднюю стенку горла, и Изуна сглатывает. Мягкие, влажные стенки горла обхватывают твёрдый член со всех сторон и Изуна стонет. Вибрация расходится по всему его телу, отдаваясь в чужое, ещё не разморённое страстью, но близкое к падению в необъятную пучину греха.       Тобирама изливается в его рот минутой позже парой резких движений, из-за чего Изуна сжимает бедро, на котором покоится его рука, сильнее, давая понять, что руководить над процессом должен он. С губ Тобирамы привычно не срывается ничего, кроме глухих вздохов. Его челюсти плотно сжаты, будто он намеренно сдерживает себя всеми силами. Эта особенность интересовала Изуну с тех пор, как их неожиданные встречи на миссиях кланов переросли в неслучайные.       Изуна ленивым движением пальцев вытирает блестящие от слюны губы, отстранившись. Семя обжигает язык и скатывается вниз по горлу. Тобирама не смотрит на него. Он никогда не смотрит, если Изуна позволяет доставить удовольствие им обоим: Тобираме непосредственно и самому себе увлекательной картиной сдерживающегося Сенджу.       Сенджу молчаливо запахивает исподнее, старательно не смотря в глаза Изуне в старой привычке, словно они всё ещё находились на поле боя. Изуна смотрит на него со скучающим выражением лица. Сложно не заскучать, каждый раз видя одно и то же.       — Снова убегаешь? — С едва заметной лисьей улыбкой вопрошает он.       — А ты ожидал томных разговоров до рассвета?       Тобирама как всегда был сам собой. Изуна больше бы удивился, не услышь он сухой издёвки в вечно монотонном, пробивающем на скуку голосе.       Он со скупым интересом, склонив голову набок, наблюдает за собирающимся шиноби. Его голова полнится мыслями, вечный гомон, который перебивает лишь моросящий дождь. Ветер, верно поднимающийся, проникает в их снятую в ближайшем постоялом дворе комнату через открытые окна, играя с одеждой и распущенными волосами Изуны. С наслаждением Изуна ловит его нежную на грани с агрессией ласку кожей, подставив лицо под порыв. Взгляд неотрывно следует за Тобирамой, куда бы он ни пошёл.       — Что ещё?       — Я молчал. — Невинно отвечает Изуна, будто не он сверлил взглядом его фигуру с минуту или более.       — Я чувствую твой взгляд, Учиха.       — За окном бушует непогода, а ты так и норовишь попасть под неё. Вот мне и стало интересно, насколько же сильно тебе неприятно моё присутствие, что переносить его ты не в силах. И насколько же ты слаб, раз можешь поступиться со своим отвращением в угоду плотских желаний.       Задумчиво, но с долей извечной едкости, разъедающей кожу и кости не хуже смертельного яда, говорит Изуна. Лицо его расслабленно, а глаза наконец устремляются вдаль, не желая видеть отсутствие перемен своим словам. Одним словом, ничто не выдает в нём потайного смысла, нежели глумления над слабостью противника. Но Тобирама вырос с ним на одном поле брани. Привыкший постоянно наблюдать, выявлять огрехи, он знает Изуну даже лучше себя самого. Это же играет и в противоположную сторону.       Кто может знать их лучше, чем они?       — Твоя болтливость не знает границ.       — И от чего же ты возвращаешься ко мне из раза в раз?       — Ты себе льстишь, Учиха.       — Ты закрываешь глаза на очевидное, Сенджу.       — Тебе обязательно всегда оставлять последнее слово за собой?       — А тебе обязательно убегать?       Молчание настигло их быстрее, чем сожаление обрушилось на голову Изуны, когда губы сложились в последнем слоге. Барабанящий по крыше дождь перестал быть мил. Теперь он мог лишь накалять атмосферу, подталкивая к откровенно провальному действию обе стороны. Словно третий незваный слушатель, он нагнетал происходящее, мешая говорить откровенно.       Тобирама застывает прямо там на месте у окна. Его волосы, тронутые серебряной луной, колышутся, а фигура недвижима, словно искусная статуя, сделанная гениальным творцом. Изуна замирает и, кажется, замирает его сердце, пропуская всего один кратный удар, когда до него доходит, что он сказал.       Он бы до крови прикусил собственный язык, если бы хотел мучиться болью. Тобирама, как слепец на открытом поле боя, вынужденный полагаться на оставшееся чувство восприятия, поворачивается медленно. Изуна глупо отсчитывает секунды до неизбежной встречи.       Их взгляды пересекаются в немом не то вопросе, не то противостоянии. Два нечитаемых лица застыли в мгновении, вглядываясь в глаза друг друга, чтобы увидеть сокрытое от посторонних. Изуна смотрит в алые глаза и видит в них весомую долю настороженности, якорем ложащуюся на шею. Сомнение и осознание ложатся поверх, обволакивая липкой плёнкой, от которой не отмыться. Изуна явственно видит каждую эмоцию в алых глазах, научившись читать по ним. Видит так же чётко, как и отблеск молнии, сверкнувшей неподалёку.       Через секунду раздаётся гром.       Изуна моргает, ощутив прилив смущения за несдержанность. Тобирама всё так же неотрывно смотрит глаза в глаза. Изуне делается неудобно от такого внимания. Он ловит себя на зудящем чувстве раздражения, прокравшемся под кожу. Так и хочется сильно расчесать кожу, чтобы наконец унять эту болезнь.       Изуна наблюдает за Тобирамой с тревожным волнением, осевшим где-то тихо у горла, и с опозданием понимает, что оба они смотрят друг другу в глаза. Не он один.       Оба.       Шаринган — доудзюцу, которое не стоит недооценивать. Лишь полный дурак станет недооценивать глаза Учих и смотреть в них.       Тобирама, определённо, дураком не был. Наученный на горьком опыте соклановцев, выросший на пугающих, жутких рассказах взрослых и видевший возможности этих глаз, Тобирама никогда не смотрел в глаза Учих. Даже их долгие встречи на мирной территории не смогли отучить его от этой привычки.       Однако случайно оброненные слова, крутившиеся на языке с явной претензией, невыраженной вслух, заставили его изменить себе в стратегии. Эти же слова побудили Изуну, потерять бдительность, которая в пылу сражения стоила бы жизни. И эти же слова зародили меж ними неуютную тишину, противно щекочущую нервы.       Уж лучше бы в ход пошли кулаки, сбивающие кожу до крови и ссадин, как они привыкли поступать до этого.       Уж лучше бы Сенджу пустил в дело Суйтон и утопил Учиху в нём наконец, лишь бы оборвать эту затянувшуюся тишину.       Должно быть, что-то меняется во взгляде Изуны, раз Тобирама отмирает с неестественной заторможенностью. Изуна наблюдает за ним с не меняющимся лицом, но шумным выдохом, сорвавшимся с губ непроизвольно.       — И чего же ты изволишь желать?       Изуна ловит эту тонкую незримую нить, повисшую между ними. Она настолько незаметна, что увидеть иному, не вовлечённому в долгие годы борьбы и соперничества, попросту невозможно.       А Изуна видит. Видит отчётливо, как видит собственное отражение поутру в водице.       Эта нить — тонкая надломившаяся грань, которая меняет всё. Даёт их диалогу, их действиям, мыслям и словам перетечь в другое русло, где никогда не бывали доселе. Как тайная тропа, отыскать которую может лишь бывалый путник, так и их тон ступил на новую территорию.       Едкости, выплюнутой сквозь зубы, насмешки, сказанной, чтобы задеть, — ничего из этого не было. Вся привычная подноготная, плотно впившаяся в скупое, но общение, сформированное за десятилетие схваток, исчезла, выбивая почву из-под ног. Изуна явственно чётко услышал кроху перемены в низком голосе Тобирамы. То, с какой силой мимолётное желание обладать чем-то большим нежели ненавистью, враждой и скупыми на эмоции встречами за пределами клановых территорий, тонуло в нейтральном тоне, резало слух. Изуна знал Тобираму лучше него самого. Он знал, каждый его манёвр, которым он пытался запутать его.       Он понял его с полуслова, полутона, моментально, когда тот начал говорить.       — Фу, как чопорно.       Отзывается Изуна, тут же прыснув в кулак беззлобно. Тобирама поджимает губы и щурится, пытаясь разглядеть бледное лицо во мраке покоев.       — У вас, Учих, полностью отсутствуют манеры.       — Ничуть не удивлён, что ты считаешь нас дикарями. Могу поспорить, что твои представления о нашем клане очень приземлённые.       — А я не прав? Учитывая уровень вашей медицины, мои представления обоснованы.       — Так я тебе и сказал, хитрый Сенджу.       Намёк на неустанное любопытство Сенджу, проскользнул мимо, не коснувшись и единой струны души. Оставшись без внимания, он потонул в шумном стуке капель дождя о крышу. Обстановка действительно выходила необычной.       — Ты не ответил. — Поторопил Тобирама тоном безотлагательным. Впрочем, не похоже было, что он куда-то торопился.       — Я знаю. — Открыто признаётся Изуна, кивая.       Изуна молчит и не отвечает не потому, что зародившееся нечто новое меж ними, его пугает, отвращает. Изуна, честно, хочет ответить, но в голову лезут совершенно не те мысли, что хотелось бы сказать словами.       Те мысли слишком не те.       Их не описать одним ёмким словом. По крайней мере такое слово ещё не нашло отклик в душе Изуны, не прижилось там достаточно сильно, чтобы найти в себе силы признаться самому себе, в первую очередь, в чём-то таком настолько не вяжущемся в картину мира. Эти мысли имеют название, и оно до банального просто, но примириться с этим, — смириться, — всё равно, что вверить разящий клинок в руки врагу.       Изуна, выученный на многократных потерях, ранящих душу подобно метафоричному мечу; выученный на извечной угрозе, нависшей дамокловым мечом, в каждом бою, будь он равным и нет; выученный по старым и новым шрамам, уродливой паутиной, опоясывающей тело; выученный по холодящим кровь в жилах картинам, плотно засевшим в разум, что вытурить оттуда невозможно, — в ответ всему этому Изуна вызубрил урок.       Изуна знает: Сенджу — враг.       Истина предельно проста. Она подаётся без излишка, они здесь не нужны. На войне всегда всё просто: есть соратник и есть враг.       Но так велика между ними разница?       Чем Изуна лучше Тобирамы и чем Тобирама лучше Изуны?       — Ночь нынче неспокойна. Чем выдвигаться в непогоду, лучше переждать её.       — Надо же… Я слышу здравые нотки в твоих больных мыслях.       — Мы впервые говорим нормально. — Пожимает плечами Изуна. — Ты меня не знаешь, чтобы судить.       Их разговоры редко перетекали хотя бы в то русло, где они не перекидываются выкриками на поле боя, не говоря уже о том, чтобы беседовать осмысленно. С недавних пор они начали говорить, пересекаясь на миссиях, — чистых случайностях, — но то были разговоры, пропитанные пассивной агрессией, едва не переходящие в драку. Даже грядущие за разговорами встречи личного характера не входили в хоть какую-то степень нормальности.       Этот разговор был самым первым нормальным разговором между ними.       — Я останусь, пока дождь не стихнет. — Говорит Тобирама, как обрубает. Ставит точку.       Тон его строг и без нежен, как и всегда. Но Изуна знает точно — если бы Тобирама не хотел здесь остаться, непогода его бы не удержала.       Гром устрашающе гремит где-то рядом, Тобирама проходит вглубь комнаты и опускается неподалёку от Изуны, держа расстояние. Изуна ухмыляется, мрак скрывает ликование.       — Надо же! — Усмехается Изуна чересчур громко. Тобирама оборачивается на него. — Я слышу здравые нотки в твоих речах.       Тобирама вторит ему той же усмешкой, сорванной с губ.       — Ты был неправ.       — М? Считаешь, водиться со мной поздней ночью — затея-таки не здравая? Что ж, не могу тебя в этом винить.       Изуна пожимает плечами нарочито безразлично. Ему кажется, что внимательный взгляд Сенджу прожигает в нём дыры, куда бы не пал. Как и в редкие минуты слабости, не должной, но присущей полю брани, он чувствует себя неуютно под этим взглядом и необычайно безжизненно, насколько живой человек может себя так ощущать, стоит этому взгляду пропасть.       — Нет. — Качает головой Тобирама с несвойственным ему спокойствием.       Ошибкой будет считать, что Тобирама бывает беспокоен. Во всяком случае, беспокойство то, накрывает его вдали от чужих глаз.       Изуна же всегда видел в нём это — страх, заражённым посевом, взросшим в душе. Вскормленный с первым посмертным криком и отнятой жизнью. Страх тот был банален и сложен в едином мгновении, зародившись с первыми людьми и взяв начало из горя. Страх потери особенно сильно выделялся в алых глазах.       В той, сжимающей горло иррациональной погани, Изуна видел своё отражение.       Нет, в этот раз Тобирама спокоен. Страх осел в нём, позволяя увидеть скрытый мутью подводный мир. Изуна чувствовал себя утопающим дураком, раз не мог отвести взгляд. Словно это он засмотрелся в бездну алого безумия, обёрнутого в стройный ряд томоэ.       — Я знаю тебя.       Как и ты знаешь меня — оседает в воздухе безмолвно. Облачать мысль в слова не стоило. Сказанное явно лишь для них и живо только в их благо.       Изуна смотрит на него столь долго и безотрывно, что впору считать это наглым разглядыванием. Тобирама, кажется, не против, открыто подставляясь под сверкающий в ночи взор. Скудная комнатушка вновь озаряется светом, заполняя голодную бездну тёмных глаз.       Где-то на задворках громыхает ни то гром, ни то прыткое сердце.       — Ты прав.       — Как и всегда.       — Ну и зазноба же ты. — Изуна не может удержать рваного вздоха возмущения. Мягкая улыбка, открывающая резцы, озаряет лицо, отчётливо видное в серии ночных вспышек.       Тобирама со странным спирающим в груди чувством засматривается на складку в уголке губ, что раскрывается в незнакомой улыбке — не враждебном оскале. Изуна замечает его интерес, пересекаясь взглядами и теперь улыбке исчезнуть не так просто.       Есть что-то инородное в том: смотреть глаза в глаза — привилегия, достойны которой лишь те, кого роковой рок отметил ему равным. Словно глоток свежего воздуха в спёртой комнате, Изуна всё никак не может надышаться, вдыхая полной грудью, от чего голова идет кругом. Тобирама расплывается перед ним россыпью чёрных мушек и пятен.       — Каково это — смотреть мне в глаза?       — Всё ещё ожидаю, когда ты затащишь меня в мир пыток, чтобы выведать всю информацию о клане.       — Может, ты уже в нём, параноик.       — Вряд ли.       — Я искусный мастер гендзюцу. — Хитро улыбается Изуна лисом, водящим за нос. Или, во всяком случае, пытающимся.       — Знаю. — Бровь Изуны едва дёргается в удивлении в ответ на признание. — Но, как я уже сказал, я знаю тебя.       — Верно, говорил. — Изуна откидывает, повернутую голову к стене, смотря из-под полуприкрытых глаз.       Они сидят в расстоянии доброго метра друг от друга, прижавшись спиной к стене. Нагнанный ненастной погодой ветер, игриво треплет волосы, одежду, щекочет лёгким холодом кожу и провожает мурашки, рассыпающиеся по телу. Тобирама вторит его движением, откидывая голову вверх, с одним лишь только различием, что оборачивается к нему корпусом, подминая одну ногу под себя.       — Приятно увидеть тебя. — Роняет Изуна, не торопясь вдаваться в объяснения.       Тобирама делает то, что на памяти Изуны впервые, — не подгоняет его с ответом, терпеливо ждёт. На краткий миг Изуна сомневается, что знает Тобираму так же хорошо, как тот успел выучить его.       Он видел его бессчетное количество раз, разглядывал с таким усердием и вниманием к деталям, с каким никогда не смотрел на старшего брата. Выучил каждую его поступь, каждый странный ритуал, созданный в попытках вернуть контроль над бесконтрольным, Изуна не помнил, когда настал тот момент, в котором предугадать действия соперника стало возможным. Как и не понял, когда сам стал предсказуемым. Ноющая рана, сделавшаяся шрамом, поперёк ребер вязкой болью осела в теле, словно была живой и понимала, когда о ней вспоминают. Она его порок и великая глупость.       Заиграться с чувством собственной важности — дело пары дум. Изуна знал это как никто другой, посмев надеяться на старый приём. Глупо. Тобирама всё же не дурак, дважды одни и те же ошибки не совершает.       Изуна, — при всём должном признании его силы и силы его глаз, — был слепцом, каких поискать. Доселе отследить ту тонкую нить, режущим движением впившуюся в глотку, когда бездумная ненависть сменилась признанием, уважением, он был не в силах. Встретившись не так давно не на поле боя, на нейтральной территории, Изуна не желал впиться зубами и рвать без расчета. В груди поселилось глубокое чувство высокой нравственности, схожее не то с безграничным уважением, какое он питал к отцу когда-то, не то вежливая радость встречи, какой не испытывал к врагу никогда.       Та встреча впервые прошла без схватки.       — Ты всё ещё язвительный, едкий, черствый, немногословный, так что из тебя нужно по крупице вытаскивать слова, брюзжащий не хуже базарной бабы, но настоящий. Это… дорого стоит.       — Спасибо, полагаю. — Тобирама закатил глаза ещё на первом приведенном критерии его личности.       — Всегда к твоим услугам. Если потребуется напомнить тебе, какой ты ворчащий сноб, милости прошу. Ты знаешь где меня искать.       — Мне больше показалось, что ты перечислял свои регалии.       — Тебе виднее.       — Сдаешься без боя? — Хмыкнул Тобирама, выгибая бровь, подражая Изуне. — Поразительно.       — Я умею удивлять.       — Да, в этом я с тобой согласен. — Усмехается Тобирама, потирая большим пальцем икру, что не укрывается от зорких глаз. Изуна точно знает, какой уродливый шрам, неровной полосой залёг там, ведь сам же его и оставил. Упившись промахом Сенджу, он и сам получил наглядный урок, расписанный колотой раной в боку.       — Для одного вечера мы слишком часто сходимся во мнениях.       — Думаю, где-то я упустил начавшееся гендзюцу.       — Ха-ха, — смеётся Изуна, невольно улыбаясь шире, — вряд ли.       Вторя расслабленности Тобирамы, Изуна тоже поворачивается к нему корпусом. Преграда в виде неоправданно большого метра жжётся желанием его преодолеть. Изуна сглатывает скопившуюся слюну, облизнув губы, сам того не замечая. Тобирама видит яркий блеск слюны на пухлой нижней губе, и тело прошибает лихорадкой — не меньше.       — Почему никогда не просишь того же в ответ?       Изуна не сразу находится с ответом. Понимает лишь, когда поплывшим взглядом замечает чужой, потемневший взгляд на своих губах. Какую бы свежесть не приносил воздух ненастными порывами, в комнате было до дурмана душно. Взгляд Изуны коснулся тонких губ, чуть приоткрытых, задел ровную линию шрама на подбородке, чтобы потом метнуться выше к глазам.       Тобирама смотрел глаза в глаза и Изуна поперхнулся воздухом от чувственного желания, отклик которого давно баюкал в своих тонких руках-спичках.       — А ты бы сделал?       — Я бы мог попробовать.       — Ну… — Он заминается в словах, зная, что собирается сказать. Отчего-то эта мысль кажется ему одновременно нечистой скверной на устах и божественным благословением, долго томящимся в пучине мыслей. — Так попробуй.       Изуна готов разразиться бранью, спешно, — совсем некрасиво, — преодолеть расстояние и взобраться тому на колени, видя, как нарочно медленно Тобирама готов попробовать. Водный демон изводит его, утягивая в топи желания.       Разумеется, если бы Изуна был против, его бы здесь и не было. Он был готов играть в изнуряющую игру с тем лишь расчетом, что не ведал, насколько хватит его выдержки. Вольность случая, предоставленного погодой, и на редкость связанного диалога, случившегося впервые, сделали своё дело. Изуна, желание которого клубилось уже совсем на поверхности, давно осознал, что он желает, но наделить мысль словом — процесс трудоёмкий, зачастую это борьба с самим собой и страхами, населившими душу подобно паразитам.       Изуна видит, как невозможно медленной змеёй подкрадывается к нему Тобирама, не разрывая зрительного контакта. Он встает на колени, чтобы преодолеть несчастный метр.        Весь оставшийся в лёгких воздух, спирает. Терпением вдали от войны Изуна не отличался или таковое было лишь в непосредственной близости Тобирамы, что смотрит на него голодными глазами. Думается, Изуна выглядит точь-в-точь одинаково.       Изуна холодными пальцами ловит чужое запястье, взметнувшееся к нему. Чувствует дрожь кончиками, видит мурашки, побежавшие вверх по предплечью. Мозолистые руки мягко скользят вверх по его руке, забираясь под свободного кроя рукав классической юканы, и натыкаются на шрам выше сгиба локтя, окропивший тело неровной полосой.       Разумеется, тот шрам связывал их общей историей сражения за жизнь, как и практически каждый на их телах. Оба они были усеяны отметинами касаний друг друга, жалящих, режущих, колющих.       Смертельных.       В конце концов война оставила след на каждом из них. Грязный, мерзкий и неприглядный, тот, что пропах кровью, и запах тот не смыть принятием ванн. Ни дня не проходило без воспоминаний, холодящих тело и душу.       Изуна с пропавшей на устах улыбкой, наблюдает как Тобирама отодвигает сатиновый рукав вверх, чтобы в блёклом ночном свете увидеть шрам. Касание легче шёлка — святая аккуратность, с которой касаются дорогих вещей в нежелании разбить, сломать. В красных глазах вспыхивает ясность, с которой идут в бой, и нет следа слепого вождения, бывшего секунды назад. Оно исчезает с первым шрамом туманным наваждением. Запал Изуны также исчезает в ночи, заставляя испытать низменное чувство жалости.       Нет, та жалость была вызвана не к себе. Он гордился каждым своим шрамом, как частью себя самого, ведь они и были его частью — его историей. Каждый шрам был ему близок, и каждый связывал его с жизнью, наделяя сакральным смыслом, пусть и банального, но желания жить. Изуна не хотел умирать, как порой и не хотел забирать жизни. Во всяком случае, помутнения рассудка гневливым чувством ярости, пожинающего чью-то душу, случались с ним редко. Со временем Изуна вырос и вырос его самоконтроль, а от тех, кто был дорог очерствевшему сердцу, остался всего один человек.       С потерей каждого — теряешь самого себя. Та часть, что была вложена им самим в родственные души, умирала вместе с ними. Вот так и получается, что понемногу, но от самого Изуны осталось лишь бренное тело, со шрамами — поцелуями шинигами, оставшееся в тлетворном мире только благодаря воле брата и его неустанному желанию выжить. Если бы не он, Изуна сдался бы подавно, оставшись покоиться в немой чаще первого боя.       Шутка в том, что умирать Изуна не хотел, но и для жизни в нём не было места.       Та жалость была вызвана к миру, что породил человека, ведь его сущность — постоянные страдания с перерывами затишья мирной жизни. В нашей сути воевать, как дышать. Не было еще столетия, проведенного в том самом истинном мире бытия, к которому так стремятся в хвалебных одах рая.       Изуна жалел, что их история сложилась так, как сложилась. Будучи ребёнком, он не задавался глубинными вопросами: зачем и почему. Им не было места в череде падений, потерь, утраты. Но взросление внесло свою лепту, как и общение старшего брата с нынешним главой вражеского клана. Во многом чужие речи и горячие споры способствовали изменениям. Но решающую лепту внесло то событие, что породило хрупкий, но мир между их кланами несколько лун назад. След того события остался на теле Изуны зримым напоминанием их прошлого.       Сожаление, невидное, но едкой кислотой разъедающее естество души, терзало ум. Что было бы не случись бессмысленной войны? Они могли быть друзьями? Их история не была бы омрачена потерями и лишениями чего-то такого важного, как уверенность в будущем дне. И не ведали бы они страха потери, с которыми были знакомы с ранних лет. Могло ли их связывать нечто большее, чем более десяток лет вражды и еще больше шрамов, отпечатавшихся не столько на теле, сколько на душе?       Изуна видел в Тобираме схожесть. Их связывало слишком много, чтобы быть чужими друг другу и слишком мало, чтобы оставаться непонятыми друг для друга.       Мягкое поглаживание большого пальца по нежной коже успокаивает поднявшиеся волны смятения. Напряжение духовное, но не телесное, уверенно сходит на нет под нежными поглаживаниями. Изуна поймал взгляд алых глаз напротив с примесью решительности и чего-то еще, что уловить не получалось.       — Я могу взглянуть?       Изуна так и не смог понять, как однозначно отнестись к ситуации минувших дней, и сил разобраться в себе он не находил. Этим шрамом он однозначно горд не был. Он вызвал у него жгучую смесь стыда и неловкости, начиная от нелепого момента его получения (Изуна величественно прозвал его крахом своего мастерства), заканчивая лечением Хаширамы-самы и его грешной техникой ирьёниндзюцу. Однако именно он стал тем первым шагом на пути к миру. По крайней мере, их старшие братья хотели так думать.       Вольным часом мысли настигали его врасплох, заставляя задумываться, а случайными ли были их с Тобирамой встречи? Не были ли те слеплены легким мановением двух пар рук?       Без слов Изуна тянется к слабо завязанному поясу. Тобирама неожиданно перехватывает инициативу на себя, убирая холодные кисти в сторону.       — Достаточно просто сказать, Учиха.       — Ну, а я не хотел сказать, Сенджу. — В долгу не остался Изуна, с детской обиженностью выпятив губу.       — Ты невыносим.       — Хватит ворчать. Довольствуйся тем, что имеешь.       То, каким взглядом посмотрел на него Тобирама, можно было выразить многое. Но Тобирама не стал этого делать, оставив пошлую игру слов при себе.       Уродливый бордовый шрам едва виднелся в темноте. Вспышки молний на какое-то время стихли, оставив барабанящий по черепице дождь, да густые тучи единственными оплотами ночи. Тобирама слепо провел по длинному следу, равняющемуся ширине его меча, ощущая неровности кожи, ровный переход от старой кожи к новой и нежной.       Изуна со спирающим дыхание трепетом чувствовал, как мозолистые пальцы обводят края свежего шрама снова и снова, вычерчивая в памяти Сенджу контур. Он не смотрел на Тобираму, устремив взгляд за его плечо в окно.       Проклятым даром богов он видел зарождающиеся искры в ночи и яркую вспышку в кучных, хмурых тучах совсем рядом. Шуршание листвы, завывание ветра и нестройный звук дождя — тонкий баланс, завлёкший чарующей природой фокус внимания. Верх кимоно приятно щекотал кожу плеч, продолжая медленно съезжать. Тихое дыхание над ухом, склонившегося в ночи Тобирамы, — Изуна словно очутился в трансе собстветвенной техники.       — Ауч! — Изуна вскрикнул, вздрогнул всем напрягшимся телом и возмущенно вперил взгляд в белую макушку, склонившуюся над его торсом в необдуманном порыве.       — Больно? — Спрашивает вполне невинно Тобирама, подняв на него взгляд снизу-вверх.       Изуна невольно поджимает губы. Тобирама Сенджу укусил его! И не просто укусил, а укусил его за шрам, рану от которого сам же и нанес! Изуна просто поверить в увиденное не мог. Голова, словно ударивший в неё хмель, пошла кругом от того, как уместно и своевольно смотрелся Сенджу, припавший к его торсу.       Творивший за все свои зимы Изуна многим больше пошлого и развратного, чем обычный укус, он вдруг ощущает жар смущения, приливший к шее. Слова застревают в горле и никак не желают образовываться во что-то складное.       — Ну же, ответь. Я мысли читать не умею. — Ухмыляется Тобирама.       — Какое удивление! — Сипло выдыхает Изуна, краснея лицом ни то от глупого смущения, ни то от поднимающейся в нём раздраженности.       — Мне продолжить? — Подталкивает ненавязчиво Тобирама так мягко, как только может человек, выросший в суровые времена. Голос его низок и тихим всплеском воды, под стать стихии, слышится особенно интимно.       Жаркое дыхание опаляет чуть мокрые отметины зубов.       — Вздумал кусать меня?       — Может быть. Ты против?       Изуна готов вот-вот задохнуться от наглости.       — Да, больно. — Признается тот не столько Тобираме, сколько самому себе, пересиливая старые наветы терпеть боль.       — Понял.       Кивает Тобирама и приникает к шраму в чувственном поцелуе, не давая и шанса Изуне на возможность дышать спокойно. Тогда Изуна задыхается почти не фигурально. Дыхание спирает прямо в глотке и тот издает странный задушенный звук. Улыбка водяного демона чувствуется сквозь извиняющийся поцелуй.       Изуне дурно от собственного поведения девы на выданье. Впервые будто к телу прикасаются губы, ласкают и лелеют. Впервые руки, очерчивают фигуру, проводя по ней руками, касаются плеч и согревают теплом чужих ладоней.       Тобирама приближается ближе, удобно вклинившись одним коленом меж ног Изуны. Серия поцелуев устремляется вверх по груди, где тонкие губы касаются соска в невесомом поцелуе. Изуна вздрагивает.       — Почему ты холодный?       — Это так важно? — Со сбившимся дыханием уточняет Изуна, не видя ничего дельного в температуре своего тела.       — Никогда не мог этого понять. Огонь — твоя стихия, но касания твои холоднее льда.       Изуна улыбается одним уголком губ, а глаза загораются в искреннем веселье. Закинув одну руку на мускулистое плечо, второй он невесомо проводит у щеки, так и не коснувшись тонкого шрама, оставляя призрачное тепло прикосновения.       — Может, мне не хватало того, кто бы мог меня согреть? — В ответ на самый кошмарный флирт, что смог придумать Изуна, Тобирама со страдальческим видом закатывает глаза. — Не знаю, Тобирама. Меня никогда это не заботило.       Со сладкой смешинкой, быстро пришедшей на смену растерянному смущению, Изуна улыбается озорным проказником — затея удалась! Со смесью томления, тугим узлом, осевшим в животе, и удовлетворения он наблюдает, как Тобирама на миг запинается в до странного чуткого припадка нежности. Изуне нравилось выбивать почву из-под ног Тобирамы, будь то фигурально или нет.       Это было столько же привычно, сколько моргать.       Напускное недовольство исчезает со скоростью техники Летящего Бога Грома. Изуна встречается взглядом с Тобирамой, смотрящим с прищуром и внимательностью к каждому изменению эмоций, отражающимся во взгляде темных омутов глаз напротив. Ощупывая почву, заглядывает в само нутро, скрыться которому от цепких алых глаз не под силу, он осторожно тянется вперед, не найдя в эмоциях Изуны причин останавливаться. С долей нервозного и нетерпеливого желания Изуна вторит его движениям.       Легким нажимом на затылок, что прервать легко, стоит только отступить, Изуна притягивает Тобираму к себе, останавливаясь только когда почувствует приятную щекотку теплого дыхания на своих губах. Вторая его рука ныряет под руку Тобирамы, ложась на рельефные очертания тазовой кости под легкой тканью.       Они застывают друг напротив друга, в нелепом недоумении отмечая, что дыхание обоих успело сбиться, ускользнул от их внимания. Изуна дышит глубоко, стараясь с мучительной пыткой растянуть чувства, ощущения и момент. Тобирама дышит тяжело и сжимает здоровую сторону торса. Оба они медлят, танцуя на грани пропасти, готовые рухнуть с головой в непроглядную темень.       — Изуна. — Мурашки пробегают по коже от того, как волнующе и сладко звучит собственное имя, сорванное с тонких губ.       — М? — Изуна боится не совладать с голосом.       — Я могу?       — Мгм.       — Ответь нормально. — Вкрадчиво настаивает Тобирама, касаясь подбородка, скользя по линии челюсти.       — Можешь.       — Могу — что?       Изуна мог почувствовать, как Тобирама украдкой улыбается, томит, изводит, испытывает на прочность нервы. Дрожь, бурлящая в глубине души, готова вырваться наружу. Изуна чувствует на внутренней стороне ладоней зуд, что прекратить можно, только поддавшись желанию. Именно это Изуна и делает, порывом стараясь сократить расстояние. Тобирама отстраняется назад.       — Нет. Ответь.       Изуна ноготками скользит по коже головы, зарывшись в белоснежные волосы. Они жесткие и густые, скользят по пальцам подобиями лезвий, ни то отрезвляя, ни то дурманом окутывая разум. Изуна приподнимает голову, смотря из-под полуоткрытых ресниц сверху-вниз. Тобирама только ухмыляется, поглаживая оголённый торс. Кимоно повисло на плечах ненужной тряпицей.       — Ты можешь меня поцеловать, Тобирама.       Но и этого ответа было мало, чтобы уничтожить пустое пространство меж двух тел. Искра, промелькнувшая позади в хмуром небе, озаряет светом чуть приоткрытые губы. Скользящий по ним язык задевает нарочным движением чужие губы. Тобирама рукой, держащей подборок, удерживает Изуну на месте, вынуждая бессильно наблюдать, как медленно тянется к нему Сенджу.       Тобирама замирает у лица Изуны, касаясь губами его губ едва-едва. Налёт призрачного касания столь желанен и недостаточен, что Учиха не может удержать недовольного шипения.       — Прекрати изводить меня, демон.       То, как соприкасаются их губы при каждом слоге, сводит с ума. Зуд в ладонях, кажется, распространился дальше по рукам. Изуна, не замечая того, с силой сжимает бедро.       — Похоже, дождь ещё долго не стихнет. — Вдруг начинает ни с того ни с сего, и самую малость Изуна теряется в отсутствии смысла. — Раз уж я останусь до конца непогоды, времени у нас предостаточно.       — Мне плевать, сколько у нас времени! Сейчас же поцелуй меня.       С ухмылкой Тобирама припадает к влажным губам. Изуна расслабленно закрывает глаза, его рука скользит с затылка на щеку, обхватывая, удерживая. Влажное причмокивание оглушает, нерасторопное касание губ вновь и вновь накрывает массивной, но мягкой волной, как периной. Вздох облегчения выходит шумным порывом.       Душа поёт от долгожданного поцелуя, полученного спустя минуты томления и годы влажных дум. Растекается лужицей под ногами, которые тут же лишаются силы. Бездумно Изуна нежно проходится пальцами по шраму на щеке, касается того, что на подбородке. Вторая рука взметнулась к другой щеке, не оставляя без внимания шрам с другой стороны.       Тело, окутанное мягкими волнами, как бережными руками, лелеет радость и трепет, возникший в хладной груди. В мертвенной тиши раздается трепетанием соловья сердцебиение, неровное и быстрое до того открытое и беззащитное, что переломить артерии не составит сложности.       Поцелуй прерывается, по мнению Изуны, не успев начаться. Тобирама отстраняется, а Изуна мгновением тянется за ним, но останавливается слабым давлением на грудь прямо возле сердца. Изуна с растерянностью не помнит, как большая ладонь оказалась именно там.       — Так вот какой мой вкус… — Задумчиво проводит по губе пальцем юноша, вороша те воспоминания вечера, о которых сам Изуна уже позабыл.       — Нравится?       — На твоих губах — вполне.       В низу живота разгоралось возбуждение. Почему-то одна только мысль, что Тобирама вкусил, пусть и остаточный, но привкус своего семени, распаляла сильнее, чем взятия чужого достоинства.       — А что желаешь ты?       Изуна проводит кончиками ногтей по бледной коже запястья на его мерно вздымающейся груди, очерчивает линию синей вены, проводит вдоль, уходя всё дальше и дальше, достигая локтя. Он знает, если проведет дальше к плечу, наткнётся на рубец, оставленный его кинжалом когда-то в детстве, когда их тела ещё не приобрели воинскую сноровку и ранить было покуда легче.       — Тебя. Ты?       — Ха-ха, когда дело касается тебя самого, ты уже не такой сговорчивый. — Изуна качает головой, не удивлённый.       Он падает назад, упираясь спиной в стену, откидывая на неё голову. Холодными пальцами он проводит по чужой щеке в попытке снять наваждение, морок, вскруживший ему голову. Ничего не выходит. Тобирама не морок, а вполне реальный демон, искушающий падением в свои крепкие, изрезанные шрамами руки. Его ладонь падает ниже, на завязки лёгкого хаори и возится с ними в слабой попытке развязать. Целованные губы складываются в слоги, паузой выделяя каждое слово:       — Я хочу тебя.       — Как давно?       — Не могу припомнить точно. Может быть тогда в семнадцать, когда представил себя запыхавшимся и склоняющимся над тобой вовсе не с кунаем у горла? — Лисья ехидность возвращалась к нему родными повадками. Хитрый прищур опустился чуть ниже пояса. Язык прошёлся по нижней губе. — А у тебя как давно встает на меня?       — В пятнадцать, в бою близ границы у реки Кейджи.       Слова вылетают чересчур быстро, чтобы краткую секунду до можно было счесть раздумием. Изуна заинтересованно возвращает взгляд к глазам Тобирамы, что ни на миг не отвёл от него взгляда. Запал неравнодушности вспыхнул в нём с новой силой.       Тем временем завязка хаори пала перед проворными пальцами. Второй рукой Изуна скользнул по вороту одежды, скидывая накидку с плеч. Тобирама против не был, помогая ему освободить себя от одежды. Светлая кожа предстала знакомой картиной. Непривычность обстановки побуждала исследовать разлёт плеч с новой точкой обзора, скользить по кривому шраму на ключице, уходящему назад к лопатке.       Грянувший свет, предзнаменовал раскатистый гром.       — Помнишь так чётко?       Рука Тобирамы, лежащая на узком стане, дрогнула. Согретая сердечным теплом, она ощущалась обжигающей в сравнении с холодным телом подле него. Удивительно, как во всем теле, дышащем огнем, практически не находится тепла.       Тобирама так же цепляется за пояс черного кимоно, чтобы ослабить узел. Как и ожидалось — кимоно на голое тело, чего ещё Сенджу мог от него ожидать?       — Ты выбил у меня из рук вакидзаси.       — Да, и сломал свою катану об него. — Перебил его Изуна. Воспоминания прошлого мутными мазками мелькали перед глазами. — Припоминаю, припоминаю.       — Я хотел применить суйтон, но не успел. Ты повалил меня и утащил под воду.       — А… Кажется, я понял. — Обескураженно пробормотал Учиха, проведя рукой по волосам. Из его груди вырвался неловкий смешок.       — Ну, конечно. — Усмехается Тобирама. — Я вытолкнул нас на берег силой своей техники, но ты не хотел сдаваться так просто. Скинул с себя оставшуюся кэйкоги, оставшись с голой грудью на поле боя, — какая беспечность, — и попытался меня ею задушить, повалив в грязь.       — Только не надо мне тут чужие заслуги приписывать. В грязь ты сам нас завалил, когда сопротивляться стал. — Тобирама вопросительно изогнул бровь в ответ на обвинительный тон.       — А мне надо было позволить втоптать себя в грязь и умереть?       — С полуголым мной на твоих бедрах, ага. — Нагло улыбнулся Изуна. — Лучшая смерть из возможных.       Изуна не мог видеть себя со стороны в тот день, выдавшийся тяжким для обоих кланов, но воображение подталкивало ему возможные картины. Особенно красноречивый взгляд старшего брата завершил эпохальный вечер того дня. В тот день Изуне сделалось неловко от своего рвения.       Вот только к чему вело рвение тогда, он и сам боится предположить.       С той же наглой улыбкой Изуна развязывает штаны хакама, забираясь руками под одежду, лаская тонкую кожу бёдер, торса, поясницы, груди, плеч, шеи и рук — везде, куда дотянуться руки, зуд в которых понемногу стал утихать.       Тобирама проводит большим пальцем по щеке, спускаясь ниже, задерживаясь на нижней губе, надавливая. Влажный язык скользит по солоноватой подушечке.       — Твоя самовлюбленность не знает границ.       — Ну какая же это самовлюбленность — факт.        Изуна приподнимается, чтобы оседлать чужие бёдра. Кимоно спадает вниз. Тобирама скользит руками по голой спине, останавливаясь на каждом шраме. Шероховатость тонкой кожи каждого отпечатывается в сознании невидимой тушью. Непогода набирала свои обороты. Ставни жалобно трепетали под её натиском, порождая слабый страх — природа возьмёт своё, сотрёт их всех и сравняет с землёй.       Вспышки света мелькали серией, озаряя жилистое, стройное тело, отдалённо напоминающее девичье. Молочная кожа казалась бархатной в свете молний, такая тонкая и нежная, что причинить боль — проще простого. Но это лишь обманка — очередное гендзюцу кровавых глаз. Именно эти тонкие руки оставили линии и точки шрамов, образовывающие свои замысловатые звёзды и созвездия, память о которых связывает их обоих негласным притяжением.       Есть нечто гипнотизирующее в рассматривании каждой неровности, возникшей не случайно. Тобирама следит взглядом за каждой из них. Общее прошлое пронизывает их встречи от и до, сочащихся тайными помыслами и желаниями.       Поцелуй, случившийся позднее, был пронзительный, с привкусом ностальгии и свежим ароматом дождя, пропитавшим всю комнату. Безумство погоды стихло в сердцах, согретых друг другом, не касаясь их умов. Единение друг с другом, зародившееся в той ночи, было неизбежным событием, предпосылки которого вершились с щедрого взмаха поражённых ненавистью рук их отцов и отцов их отцов.       Тепло проникло в тело Изуны и продолжало проникать с каждым последующим поцелуем, сминанием тел и губ. Трепет, вызванный тем теплом, не угасал, наоборот, стремительно наполнял тело, превращаясь в жар. Из размеренного и ленивого поцелуй перерастал в жадный, голодный. Терпение покинуло ту комнату, уступив место несдержанной страсти.       Прогибаясь в спине, Изуна приникает ближе. Пустое пространство меж двух тел — то, что хотелось устранить без сомнений. Тобирама принял его, прижимая к себе сильнее. Вставший член Изуны проскользил по бугорку, выпирающему из складок хакама. Глухой стон сплелся в губах и опознать его принадлежность к кому-то невозможно.       Дрожь разрядом прошибла всё тело. Приятная нега вожделения оседает теплом внизу живота. Тобирама толкается бёдрами и поглощает новый стон. Изуна сжимает плечи Тобирамы, обхватив одно под лопатку, он утыкается в него лбом и толкается навстречу порыву.       Глубокие, мерные толчки, шершавость ткани проезжается по набухшей головке — всё особенно остро ощущалось чувствительной кожей. Порочная ли то магия водяного демона или мощное гендзюцу, но все чувства обострились. Тобирама слышал стук собственного сердца, чувствовал каждый сантиметр тела, что прижималось к нему, ощущал, как работают подвижные мышцы ягодиц под его ладонями, плавился от жаркого дыхания у уха.       Дыхание сбилось, пульс участился, а жар в теле всё разрастался и разрастался. Тобирама сам потянулся вперед, мазнув поцелуем у уха. Дрожь, пробившая тело в его руках, передалась ему.       — Ах!       Изуна весь сжался, поежился и часто задышал. Влажное дыхание щекотало кожу шеи и ухо. Ногти впиваются в плечо, оставляя отметины полумесяцы. Тобирама прикусывает его за мочку, посасывая, а Изуна только сильнее стонет, оставив всю тихость, которая никогда не была ему другом.       Размашистым движением Изуна проезжается по бугорку одежды, ощущая, как сильная хватка на ягодицах усиливается. После такого наверняка останутся следы, но Изуна только и рад оставить на своём теле ещё один след — напоминание об общем. Их тела — и есть само напоминание об общем прошлом, общих желаниях, сменившихся в угоду времени и возрасту.       Каждая зажившая рана, ушиб и синяк служили ему напоминанием о том, через что они прошли. Пусть синяки и ушибы остались только в памяти, а от ран уродливые шрамы — лишнее напоминание о промахе, упущенном ударе, — но Изуна любил и уважал каждый из них, лелея в памяти воспоминания и заживших ранах, и пущенной крови. Каждый из них был опытом, ещё одним напоминанием, как дорога жизнь. Каждый помогал держаться на плаву в трудный час.       Изуна не любил задумываться о том, какое одолжение делает ему Тобирама Сенджу, в очередной раз пустив кровь на кровавой арене войны. Тобирама всегда делал ему одолжение, спуская с пьедестала непобедимого и сильного воина его клана. Мысли то и дело уводили его к персоне, должной быть ему супостатом, но давно им не являющейся. С каждым новым годом, с каждой старой мыслью, снова оказавшейся во власти дум, Изуна понимал, что никогда не сможет назвать Тобираму врагом. Пустые проповеди отслужили свой срок, перестав влиять на сердце и разум.       Изуна был честен с собой — ненависть покинула его сердце, пусть и не всем своим естеством и не сразу.       Сенджу не были врагами Учих, как и Учихи не были врагами Сенджу.       Рука Изуны опускается на пресловутую ткань штанов, высвобождая налившийся кровью член. Опускается ниже — туда, где оба их члена умещаются в ладони. От одного вида возбуждение накатило новой волной, болезненно сводя низ живота. Изуна на пробу сделал пару движений вверх-вниз и едва ли смог сдержать удивление, услышав низкий, тихий стон. Ликующая улыбка сама собой возникла на устах, неверящим взглядом он встретил затуманенные поволокой желания алые глаза.       — Что? — Спросил тихо Тобирама, совладав с голосом.       Вместо ответа Изуна с улыбкой, искрой радости и восхищения, отражающихся в глазах, потянулся ближе, наклонившись так, что их лбы соприкоснулись, и вовлёк в глубокий поцелуй. Языки сплелись в тягучем танце, нерасторопном и оттого жарком, чувственном. Лаская губы, рукой Изуна возобновил движения медленным, даже ленивым темпом, опуская ладонь с сжатыми в ней членами. Тобирама шумно выдохнул и в отместку укусил за нижнюю губу.       — Впервые слышу тебя. — Мимолётное касание губ приходится на подбородок, где находится шрам. — Мне нравится твой голос, Тобирама. Не сдерживайся.       — Не сдерживаться… — Прошептал Тобирама, наблюдая, как большой палец размазывает выступившую смазку с обеих головок по контуру.       Изуна обводит по кругу головки, уделяя особое внимание Тобираме. Он надавливает на его головку, отмечая, как перехватывает дыхание Сенджу. Желваки перекатываются под кожей скул, напряжение узлом связывает по рукам и ногам, возбуждение жидким металлом течёт по телу. Изуна сцеловывает напряжение, касаясь губами скул, бровей, лба, ледяным дуновением ветра проходясь по ноющим мышцам.       Вечная готовность, вечное ожидание скорого удара, столь неожиданного, что тело изнывает без должного отдыха. Вечная напряжённость сведёт любого с ума. Изуна та же пешка. Не понаслышке он знает, что это такое — быть воином. Всегда быть в ожидании неожиданного однозначно выматывает.       Изуна понимает Тобираму, как никто другой. А потому знает, как остро ощущается потребность в расслаблении.       Движения Изуны плавные, нарочито медленные и чуть задерживающиеся у основания, чтобы сжать, свершить пару тройку мелких рывков и вновь продолжить ленную пытку. Сам при этом Изуна страдает не меньше. Сбившееся дыхание оседает на губах покалыванием, тяжесть в паху делается практически болезненной, стоит только Тобираме издать протяжный стон, увлекая в смазанный поцелуй, как член Изуны дёргается. Кошмарный дурман изводит и заводит в дебри бесстыдства, а яд его выступает красными пятнами на бледной коже.       Тобирама в слепом, бездумном наваждении поглаживает тело в руках. Такое мягкое и податливое, услужливо растекающееся гибкой глиной специально для него и только для него. Понимание собственной исключительности приправленной острой ноткой чего-то такого до интимного личного, как доверие, делает своё дело — оно кружит голову, ударяя обухом безумного вороха чувств: вожделения, желания, взаимного доверия и трепета. Рука Тобирамы сжимает нежный стан с силой, сминая упругость и бархатность кожи, ощущая желание дотянуться до всего тела, ощутить каждый дюйм кожи под ладонями.       Искры боли рассыпались перед глазами Изуны.       — Извини. — Видимо, поведение тела выдало его, раз в тиши комнаты, где даже буйство непогоды отошло на задний план, а натренированная воинская природа не позволила боли вылиться в видимую слабость, Тобирама смог различить перемену.       Мягкое поглаживание пришлось извинениями по затянувшейся ране.       — И это ты говоришь мне не сдерживаться. — Бормочет в макушку темных волос, путаясь в них пальцами. — А сам-то не можешь себе позволить испытывать боль.       — Значит, мы правда друг друга стоим. — Изуна утягивает Тобираму в жаркий поцелуй с укусами сильными, но бескровными. — Может, продолжим в другом месте?        — Может.       Когда начался следующий поцелуй, никто из них отследить не мог. Изуна льнул телом к телу, ощущая жар, что плавил его огнём. Разраморённый теплом и страстью, небо и земля поменялись местами, пространство вокруг них ходило волчком. Сдавленный стон от соприкосновения спины и холодных татами вырывается против воли в мягкие губы.       Изуна недовольно шипит, в отместку кусая припухшие губы. Лёгкий привкус железа разливается во рту, от чего тело покрывается гусиной кожей. Изуна только сильнее льнёт к крепкому телу, нависшему над ним томным и греховным мороком. Он без раздумий разводит ноги шире и тихо стонет, запрокидывая голову назад и приоткрывая рот в несдержанных чувствах от ощущения жаркого тела меж них мгновением позже.       Их члены соприкасаются и трутся друг о друга с каждым последующим движением. Жар, исходивший от них, по накалу можно было сравнить с пожаром, что так роден сердцу. Словно давно позабытые языки пламени вновь лизали угасающее тело жизненной теплотой. Изуна закинул одну ногу на поясницу, а другую переплёл с ногой Тобирамы. Тот, в свою очередь, полностью лёг сверху, придавив всем своим весом к полу. Изуна без проблем выдержал его вес. В такой позе его желание проезжалось по расслабленному колечку мышц, задевая его при каждом резком толчке.       — Я не хочу останавливаться, Тоби. — Шепчет Изуна, обрывая очередной поцелуй.       — Тоби? Что за фамильярности. — Следующий толчок приходится многим резче из-за чего Изуна не сдерживает рвущегося из него громкого стона.       — Сам дал повод себя так называть, а теперь противишься. — Дрожащим голосом журит его Изуна. Тобирама усмехается.       Ты в ответе за тех, кого приручил.       — Ты прав.       — Как и всегда. — Губами Изуна поймал усмешку, проскользнувшую вслед за пониманием, чьими словами Тобираме было отвечено.       Тобирама останавливается и, приподнимаясь на локтях, силится заглянуть в чёрные омуты глаз, едва различимые во тьме. Он вглядывается в них с темнотой и глубиной желания во взгляде, ясно видному в ночи. Вопрос, читающийся в нём, плавает на поверхности бездонного омута.       — Я готов.       — Уже? — Тобирама выгибает бровь, потерявший равновесие этим заявлением. В голове одна за одной сменяются вульгарного характера картинки. Пульсация в члена ощущается особенно сильно в купе с бездействием и близостью к горячей плоти.       — Предполагал что-то подобное. — Хитро улыбается Учиха, толкаясь бёдрами. — Возьми масло.       Тобирама прикрывает глаза, не силясь переносить развязные речи и действия бесстыдника. Облизав пересохшие губы, он приникает поцелуем мягким, проводит языком по пухлым губам, пальцами проводит по тонкой шее, плавно поднимаясь к щекам, очерчивая их пальцами. Изуна скользит тонкими пальцами по широкой спине, щекоча. Проводит какой-то его собственный узор фантазии по лопаткам, позвонкам.       Они целуются медленно и нерасторопно. Всё время у них на ладони. Оно в их власти. Отпрянув от губ с привкусом железа, Тобирама ещё раз внимательно взглядывает в облик под ним, вопя во весь внутренний голос, чтобы это гендзюцу не останавливалось, заточив его в сладком мгновении пытки. Тёмные угольки смотрят на него в ответ. Изуна нежно касается запястья невесомо очерчивая пальцами ещё один замысловатый узор у выступающей вены. Мурашки пробегают вдоль руки, когда Изуна касается губами тонкой, нежной кожи, оставляя целомудренный поцелуй.       От щемящей глубины предавшихся ему, Тобираме, чувств сводит в сладко-болезненном спазме нечто уязвимое в груди. Тобирама наклоняется и оставляет такой же лёгкий в движении, но обременённый тяжестью невысказанного поцелуй на закрытом веке.       — Я быстро.       — Ага.       Тобирама отсутствует недолго, быстро оказавшись там, где был, — меж ног Изуны. Смазанный маслом член упирается между ягодиц, мягко надавливая на расслабленные мышцы. Подавшись медленно вперёд, Тобирама сдавленно охнул — мягкие стенки ануса приняли его без усилий. Изуна не врал, он правда подготовился.       Тобирама испустил протяжный вздох. Смазанные нетвёрдой рукой мазки фантазии приобретали чёткие формы, образовавшиеся во вполне знакомый силуэт. От мыслей, как Учиха разрабатывал себя и свой проход под стать размерам Тобирамы только лишь из-за возможности, сводила его с ума. Изуна под ним часто задышал, поёрзал, устраиваясь удобнее.       — Всё хорошо?       — Хах, ты так печешься… — Вдыхая тихо Изуна, вдыхая ртом. — Я не нежная барышня на выданье, Тобирама.       Тобирама не двигается. Не смеет без ответа. Лишь смотрит сверху-вниз глубоким взглядом. Густое, тяжёлое желание ощущается кожей. Он ждёт, пока Изуна привыкнет к ощущениям заполненности, пусть даже Тобирама и вошёл в него одной головкой.       — Какой прок в удовольствии, если его получает только один?       — Да? А почему же ты всё время был безучастным? — Не без ехидной колкости припоминает Изуна. — Если быть откровенным, то почему вообще ты согласился на всё это? По тебе не скажешь, что ты с самого начала был не против наших встреч. Мне каждый раз казалось, что ты делаешь мне одолжение, разрешая тебе отсосать.       Тобирама морщится от вульгарности слов, а в противовес мимике его член дёргается особенно заметно, чем выбивает удивлённый вздох у Изуны. Озорная улыбочка сменяет удивление достаточно быстро. Уши и шея бледного Сенджу краснеют в смущении.       — Ты правда думаешь, что сейчас подходящее время для этого разговора?       Изуна прикидывает бегло, будто такой вопрос действительно требует вдумчивого и серьёзного ответа в данный момент, чтобы тратить на него время.       — Я не могу быть уверенным, что ты не сбежишь посреди ночи. — Изуна пожимает плечами, делая тон чересчур незаинтересованным, а внимание абстрагированным. — Так что, когда, если не сейчас?       — Я не уйду.       Изуна встречается с Тобирамой взглядом. Тобирама выпаливает резко и твердо — сомнения за его словами быть и не может. Как и всегда, его решения верны в своей искренней вере в лучшее. Как опытный стратег на поле боя прокладывает путь, водружая ответственность и уверенность за победу или поражение на свои плечи, он ведёт за собой войско. Тобирама верит в себя и свои действия, как всегда верил в минуты отчаяния и минуты спокойствия.       — Я тебя за язык не тянул, Тобирама.       Изуна ленно тянется рукой к алой шее, ладонью чувствуя жар смущения. Проводит вниз к ключице, проводя пальцами, что холодными касаниями чертят линию по коже, по старому шраму поперёк неё. Ведут дальше, задерживаясь на мелкой царапине-шраме над сердцем.       — Я в порядке если что. Можешь насадить меня на свой большой, толстый член. — Изуна улыбается широкой улыбкой, подмечая, как сильнее красной заливается бледная кожа шеи и как дёргается головка члена внутри него. — Поверить не могу, что тебя смущает… Ах!       Тобирама несдержанно толкается во всю длину, входя до основания. Изуна под ним выгибается дугой, широко раскрывая рот в стоне. Нежные, тёплые, влажные стенки обволакивают Тобираму со всех сторон, распаляя жар возбуждения. Он низко склоняется над Изуной, практически касаясь губами подбородка.       — Скажи, если будет неприятно, я остановлюсь.       Изуна смотрит на Тобираму со сбившимся ко всем чертям дыханием и не может остановить тот укол нежности, что проткнул непробиваемую стену вокруг его души. Волнение, нежность, удовольствие, желание и счастье затопили вязкой субстанцией. Засматриваясь в чуткие алые глаза со смесью чуждых, но понятных чувств, Изуна ругается.       — К чёрту разговоры.       Их рты встречаются агрессивно, как неизбежное столкновение. Не в силах насытиться друг другом, они жарко сплетаются в страстном танце на грани контроля над действиями и чувствами. Не разрывая губ, Тобирама так же резко проникает в разморённое влечением тело Изуны. Он стонет ему прямо в губы.       Тобирама толкается медленно, но резко, с каждым разом выбивая воздух из горящих лёгких Изуны. Он проникает глубоко, стараясь заполнить всем своим естеством, а Изуне стоит больших усилий не сжаться вокруг него всего трепещущим от касаний оголённым нервом. Хочется облепить его всего руками и ногами, сжаться вокруг него так, чтобы пространство было не помехой стать единым целым.       Не помня себя, — справедливости ради, Изуна правда старался не терять себя в процессе, но произошло это быстро, ведь желание его томилось нетронутым годами, — он вцепился руками в спину Тобирамы, оставляя полосы и следы от ногтей. Тобирама оставляет череду беспорядочных поцелуев, быстрых и невесомых везде, куда может дотянуться.       А Изуна под ним изводится от проникновенных движений. Сам подмахивает бёдрами навстречу, ощутимо проезжаясь возбужденным членом по животу Сенджу. Зажатый между их телами член стимулировался трением о живот, распространяя волны обжигающего удовольствия, начиная от живота и заканчивая кончиками пальцев рук и ног.       — Быстрее! — Требует Изуна. — Вгони в меня свой член так, чтобы я забыл, как дышать без твоего члена внутри.       — Извращенец. — Прошептал на ухо Изуне, а тот лишь потёрся носом о подставленную щёку.       — Мы оба извращенцы, раз нам обоим это нравится.       Справедливое замечание потонуло в протяжном стоне. Тобирама, сменив ракурс толкнулся, задевая бугорок простаты. Яркие огни фейерверком удовольствия отпечатались на внутренней стороне век Изуны. Ногами он обхватывает бёдра Тобирамы, да так сильно, что Сенджу сдавленно охает.       — Продолжай, не останавливайся! — Молит Изуна, когда Тобирама запинается на секунду.       — Я могу тебя укусить?       — Да! Да! — Как в бреду повторяет Изуна, мысленно (или не только) моля, чтобы движения бёдер возобновились, продолжая выбивать все глупые и несуразные мысли о происходящем, произошедшем и том, что грянет после, куда-то настолько далеко, что то будет забота уже совершенного другого Изуны.       Изуна не знает, что откликается в нём больше — особенно резкая серия толчков по простате или сильный укус в то место, где шея переходит в плечо. Кажется, что всё вместе: укус, ритмичные толчки, подмахивание бёдер, трение члена об упругий живот, широкая ладонь, что обхватывает его лицо с одной стороны и влажное дыхание, опаляющее кончик уха с другой.       Тобирама кусается больно, но не настолько, как привык это делать Изуна. Тобирама не обладает жаждой крови. Он обладает назойливым желанием касаться, помечать, кусать так, чтобы остался след, проникать так, чтобы на всю комнату раздавались пошлые шлепки яиц об ягодицы, и ловить хриплые стоны осипшего горла своими губами.       Темп его то делается плавным, изводящим, — в такие моменты Изуна отчаянно просит большего, совершенно позабыв о стыде, будто он когда-то был ему ведом, — то срывается в хаотичные движения, когда пик совсем-совсем рядом. Он выходит из горячего тела, чтобы остановиться, выдохнуть, не дать оргазму одолеть их дела.       Он подается назад, отстраняясь от Изуны, что в протест недовольно мычит что-то нечленнораздельное, почти хныкает, а всё его тело пробивает сильной дрожью вожделения. Взгляд Тобирамы невольно падает на покрасневшие друг о друга бёдра. Анус, растянутый его членом, пульсирует, сжимается хаотично, не в силах найти то, что дарило ему заполненность мгновением ранее.       — Ну же, Тобирама, кончи в меня.       — Ты испытываешь меня. — Выдыхает Тобирама, чьё лицо раскраснелось уже вовсе не от смущения.       — Это ты испытываешь меня. Не вынуждай меня касаться себя. Я бы хотел кончить только от тебя.       Тобирама долгое время молчит, прикрывая глаза и успокаивая дыхание. Его руки мелко подрагивают. Изуна не сводит с него глаз, выжидая, когда сладкая пытка оборвётся и предзнаменует скорый конец — финальный этап, ожидание которого затянулось на долгие годы.       — Мне кончить в тебя? — Тобирама тяжело и громко сглатывает. Изуна под ним часто дышит, а его член пульсирует, истекает предсеменем, пачкая живот.       — Да, пожалуйста, если тебя это не затруднит.       Тобирама смотрит так, что у Изуны сбивается дыхание, а кровь приливает к щекам.       — Нет, проси правильно.       На этих словах возбуждение, которое успело разрастись до размеров катастрофического, смертоносного стихийного бедствия в разуме и теле, переходит на новый уровень, становясь невыносимым, жгучим, обжигающим.       Тобирама смотрит на него с властью, желанием. Он подводит головку так, чтобы она касалась сжимающегося входа совсем чуть-чуть, и делает немыслимое — начинает обводить головкой по контуру ануса. Изуна шумно вдыхает, поднимая пальцы ног под себя, и не смеет шевельнуться. Он весь под властью Тобирамы Сенджу, негласной, но всемогущей и всеобъемлющей. Если только Тобирама пожелал сотворить немыслимое сейчас, он, Изуна, как умалешённый принялся бы выполнять его желание.       — Кончи в меня, прошу, Тоби.       — Ещё раз.       Мягкое, дразнящее касание головки сменяется лёгким давлением, которое тотчас исчезает и появляется снова с лёгким покачиванием бёдер. Тобирама, не моргая, смотрит глаза в глаза и требует невыносимых желаний:       — Ещё раз.       — Пожалуйста, кончи в меня, Тобирама. — Голос Изуны предательски обрывается стоном удовольствия, стоит давлению усилиться и головке протолкнуться глубже.       Но Тобирама тут же выходит. И снова проталкивается головкой внутрь. Снова выходит. Снова толкается в податливое, жаждущее одного его тело.       — Проси хорошо, Изуна.       Низкий голос Тобирамы, вызывает всполохи искр в мозгу, как от соприкосновения клинка о клинок. Изуна заходится в агонии и теплит последние крохи терпения, чтобы не начать ёрзать в попытках насадиться на член самостоятельно.       — Молю, кончи в меня, Тобирама. Я хочу чувствовать твоё горячее семя внутри своего лона. Хочу чувствовать, как ты изливаешься внутрь меня, заполняя своим семенем.       Вместо ответа Тобирама медленно толкается во всю длину, заполняя собой. Изуна нетерпеливо тянет к Тобираме руки, притягивая к себе, когда тот наклоняется обратно в его объятия. Тобирама зарывается пальцами в чёрные пряди, путаясь в них, в то время как Изуна обхватывает его руками и ногами. Он жадно припадает губами к его шее, вбирая в рот кожу, смакуя и кусая её, оставляя алый след на ней.       Тобирама начиная с медленных, ритмичных движений, поцелуями касается всего до чего дотягивается: плечи, шея, скула, щека, висок и подбородок, пока наконец не накрывает пухлые губы в глубоком поцелуе. Изуна припадает к нему, как жаждущий к источнику, стремясь испить до дна.       Из медленных движений бёдра быстро теряют темп, начиная вбиваться в раскрытое тело всё быстрее и быстрее. Тобирама намеренно меняет угол, когда ритм полностью покидает их атмосферу, уходя с орбиты в дальнее плаванье по просторам необъятной галактики. Раз за разом проезжаясь по простате, он ловит каждый стон и выдох, даже когда Изуна уже не находит в себе контроля, следит за движениями губ и бёдер одновременно, Тобирама просто прислоняется лбом ко лбу, разделяя общее дыхание на двоих.       В один из резких толчков по простате мышцы вокруг его члена сжимаются особенно сильно, сдавливая со всех сторон. Хриплый полувыдох-полустон, выплескивается наружу вместе со спермой, горячей струёй, оросившей на животы. Судорога оргазма пробила Изуну.       Преодолевая натяжение сокращающихся стенок, Тобирама толкнулся внутрь Изуны ещё тройку раз прежде, чем излиться в него. По инерции он сделал ещё несколько глубоких движений и остановился, привалившись к груди Изуны.        Сознание, подёрнутое белым шумом, неохотно возвращалось в привычный уклад жизни. Стук капель по черепице, слабое завывание ветра, мерное дыхание в шею и тепло близкого делали своё дело — Изуну неумолимо клонило в сон. Даже стихающая гроза, редко ударяющая где-то далеко-далеко, звучала чересчур убаюкивающей в унисоне с мерным стуком сердца у груди.       Но Изуна отчаянно борется с дремотой, прикрывая глаза лишь для виду, наивно говоря про себя, что уж он-то точно не уснёт, а всего лишь полежит минутку другую, вслушиваясь в то, о чём и мечтать в самых смелых фантазиях не смел.       Возбуждение давно ушло, уведя за собой следом и бодрость. Однако тот трепет от близости, что она принесла, так и остался, поселившись в душе Изуны на неизвестный срок.       Внезапно Изуна дёргается, как от атаки, вскинув руку и вцепившись ею в предплечье вставшего Тобирамы. Всё произошло быстро, как в бою. Скорость реакции кренящего ко сну Учихи непревзойдённа, как и всегда. Этому он обязан войне. И Тобираме.       Глаза Изуны распахиваются, с недоверием и уязвлённостью смотря снизу-вверх на Тобираму. Хватка на руке, пожалуй, выходит крепкой настолько, что потом от неё останется синяк, но Изуна этого не замечает. Столько всего читается в его взгляде. Он — открытая книга. Всегда открытая книга для алых глаз.       — Накину на нас одеяло. — Мягко говорит Тобирама, подцепив на краю кончик одеяла и одним ловким движением укрывая их обоих. — Я не ухожу.       Изуна молчит, смотрит по-прежнему испытующе, но сила из его руки уходит, а вслед за ней Тобирама ложится лицом к лицу к нему. Он так же мягко, как и говорил прежде тянет его руку со своего предплечья, обхватывая за запястье и, приняв к лицу, нежно целует во внутреннюю сторону ладони. Тобирама медленно касается чужой щеки костяшками пальцев, проводя по изгибам лица, запоминая ту мягкость и нежность, что ощутил в тот вечер.       Касание губ отпечатывается поцелуем на его пальцах.       — Я тебе верю.       Где-то далеко бушует и гром, и молнии, а в маленькой комнатке постоялого двора царствует блаженная тишина.