Весна нашего лета

      Под его взглядом, как под летним дождём среди ночи — и жарко, и холодно одновременно. Какаши на шаг позади, на полшага левее, и Гай думает, что, может, холодно ему от дыхания смерти. Она ведь стоит рядом, по другую сторону от него, и он рад, что она сегодня возьмёт за руку именно его. Может, и Какаши тоже, но он так сильно надеется, что нет. В соревновании на долгожительство Гаю отчаянно хочется проиграть Какаши. В его голосе столько боли, что смотреть выходит только на Ли, который, кажется, ещё не верит в происходящее. Повернуть голову левее, чуть развернуться в сторону Какаши… Это слишком тяжело. Восьмые Врата открыть легче, чем встретиться с ним взглядом так, на расстоянии вытянутой руки.       Защитить тех, кто дорог. Пусть для этого нужно самому взять смерть под руку, переплести с ней пальцы. Дыхание — холод, а ладонь её — пламя, оно сожжёт его, но припорошенные пеплом побеги так хорошо растут. Какаши понимает. Слишком хорошо понимает и замолкает. Всё, что было между ними, горит внутри иным пламенем. Часть Гая хочет извиниться за то, что он оставит его.       Гай делает шаг. И становится вихрем алых листьев.

***

      Ночная тишина почти оглушает. Гай понимает, что уже ночь, даже не открывая глаз: сквозь веки пробивается какой-то тусклый свет, из коридора не доносится ни звука. Ранее он уже приходил в себя, но очень ненадолго, зато сейчас он чувствует в себе достаточно сил, и это первый раз, когда сознание настолько ясное. Он открывает глаза и думает, что сейчас даже сможет говорить, хотя горло саднит почти нестерпимо.       — Гай? — тихо, на выдохе, но более чем различимо.       И он только сейчас, чуть пошевелив пальцами на правой руке, понимает, что его ладонь — в чужой, чуть прохладной — или это его собственная кожа ещё горит? — и пальцы Какаши держат его осторожно. Наверное, как никогда раньше.       — Мой Вечный соперник, — голос сиплый и едва ли громче того, каким говорил Какаши.       Руку не отпускают, только медленно сдвигают пальцы и чуть сжимают. Из всего освещения — маленькая настольная лампа, и в её слабом свете сложно что-то рассмотреть, но Гай промаргивается, пытается: у Какаши усталые глаза, и весь он, протягивающий руки к больничной койке, выглядит как неполитое растение в жару. Только в палате не жарко, а за окном начинается дождь. Гай пробует заговорить ещё раз:       — Какаши… как ты?       Голос всё такой же, от произнесённых слов в горле скребёт ещё сильнее, и Гай закашливается, тут же жалея об этом: болью о себе напоминает каждая мышца, каждая кость и связка, и от малейшего движения вспыхивает такая боль в левой ноге, что, кажется, она прямо сейчас ломается, рвётся и горит одновременно. Приступ кашля затихает, во рту стоит металлический привкус, и слюна какая-то густая и вязкая. Какаши, похоже, понимает его без слов, потому что предлагает воды, и одного едва заметного движения, этакого микрокивка, ему в качестве ответа достаточно.       — Спасибо, — ещё тише, чем прежде, но уже не так хрипло.       В горле всё ещё чешется, но он прикладывает усилия, чтобы не закашляться снова.       — Было бы уместней спрашивать о себе самом, а не обо мне, ты не находишь? — усмехается Какаши, но в глазах его веселья почти нет, только усталость, привычная застарелая печаль и ошеломляющее облегчение.       — Расскажи обо всём.       Гай не поясняет, но видит, что Какаши и так понимает его просьбу — рассказать, что он пропустил, валяясь без сознания. И Какаши рассказывает — ровно, почти монотонно, не торопясь, без лишних подробностей, но и ничего не упуская. Гай слушает, и если бы он не чувствовал себя выспавшимся на пару жизней вперёд, то наверняка бы заснул. Он радуется, что не засыпает, потому что ему нравится слушать Какаши. Всегда нравилось. То, какие выражения он выбирает, его приятый голос. Гай готов поспорить, что Какаши может отлично петь — гений, что с него взять, — но Гай никогда этого не слышал. Может, однажды ещё услышит. Эта глуповатая мысль внезапно заставляет действительно порадоваться, что он жив. Он поблагодарит за это Наруто при первой возможности.       Погибли столь многие, многое изменилось, но от осознания одной конкретной вещи особенно не по себе — внутри, подобно тошноте от морской болезни, разливаются досада и необычно едкая тоска:       — Я пропустил, — он прерывается, чувствуя, как влажно становится в уголках глаз, — похороны Неджи.       Боль физическая так чудно́ дополняет его чувства. Слёзы скатываются по вискам, а у него нет сил даже вытереть их, и он чувствует каждую складку на простынях, и всё это сливается во что-то, что больше него. Сильнее него. Он моргает, потолок перестаёт расплываться перед глазами.       Какаши наклоняется ближе, свободной рукой стирает слёзы с его лица, и Гай только сейчас замечает, что тот без перчаток — они лежат на столике около кровати, как и бессменный томик «Ича-Ича». От последнего губы дёргаются в улыбке, хотя больно даже улыбаться.       — Ощущение, будто новую кожу вырастили, — замечает он.       Какаши чуть поднимает его кисть, которую всё это время держал, внимательно смотрит, подносит к губам, снимая маску, но не касаясь, и выдыхает:       — Почти так и есть.       От дыхания непривычно нежная кожа идет мурашками, а лёгкое прикосновение губ заставляет дёрнуть пальцами, сжать чужую руку. Боль не так велика, чтобы остановить это движение. Гаю интересно посмотреть на себя, и он, возможно, даже попросит принести зеркало, когда станет немного лучше. Почему-то он представляет себя красным, как рак. Сейчас в полумраке даже собственную руку не разглядеть. Какаши заканчивает рассказ тем, что сейчас происходит в деревне, и замолкает, продолжая держать ладонь Гая в своей. Он так и не надевает маску и смотрит… странно.       — Гай, — он берёт руку Гая в обе свои ладони, — когда тебя выпишут, ты переедешь ко мне?       Это звучит так удивительно и немного нелепо. Гай смотрит во все глаза, а Какаши не отводит взгляд. Кажется, он не сильно надеется на положительный ответ. После стольких лет дружбы? После нескольких лет того, что дружбой является лишь в одной из своих граней? Ближе друг друга у них нет никого, и всё же Какаши думает, что его оттолкнут.       — Конечно, — серьёзно говорит Гай, даже чуть хмурит брови. — Так у нас появится ещё больше времени на соревнования! — он добавляет в голос радости.       Какаши сначала вскидывает брови в удивлении — о, как же непривычно видеть оба его тёмных глаза — и замирает, а потом смеется тихо, но искренне, почти до слёз. Гаю кажется, что это первый смех Какаши за много дней или даже недель. Может, и не кажется вовсе.       Всё ещё слегка подрагивая от последних приступов смеха, Какаши склоняется к нему, глядит в глаза — Гай теперь куда отчетливей видит следы усталости на бледном лице. Какаши прикасается к его сухим губам своими, так аккуратно и тонко, даже не закрывая глаз. В этом прикосновении так много всего, так много лет доверия, страсти и страха потери, заталкиваемого куда подальше даже не годами, а десятилетиями. Этот поцелуй не слишком похож на то, что происходило между ними обычно, но Гай раньше и не выбирал умереть на глазах Какаши, а ещё не выживал тогда, когда шансов выжить действительно не было. Какаши теперь просто прижимается к его лбу своим и всё же опускает веки. Дышит ровно и глубоко.       — Весна нашей Юности подошла к концу? — шепчет Какаши, отрываясь и, также едва касаясь, проводит кончиками пальцев по горячей щеке Гая.       — Весна — да, — Гай так и не отрывает взгляд. — Впереди долгое Лето нашей Юности, тёплая Осень… — Он сжимает пальцы Какаши в своих почти до хруста, игнорируя боль. — Даже когда придёт Зима нашей Юности, я надеюсь встретить её с тобой.