Ветви кизила

У Кости мир прост до безобразия. Выточен так же, как звездочка в круге на цепочке, металлической петлей обхватившей шею каждого школьника. Аракчееву семнадцать, сегодня день великой победы, и на праздничной линейке он декламирует речь со всей эмоциональностью, на которую способен. Директор с мутными глазами и фальшивой, но живой улыбкой хлопает по плечу в благодарность за общие тухлые фразы, и Костя спускается со сцены, сливаясь с безликими одноклассниками в одинаковой школьной форме за копейки, с одинаковыми серебряными звездочками.   Аракчееву семнадцать, он староста выпускного класса. Учителя стройным хором пророчат хорошее будущее и работу ученого — может даже и в Учреждении — а он смотрит на мертвыетуфли директора их лицея в День Победы и чувствует, как звездная петля на шее начала затягиваться. Ему двадцать два. Правда, сложно сказать, насколько давно ему двадцать два. У него нет воспоминаний, только обрывки ветвей во снах (а спит ли он вообще или придумывает?) и мертвые спортивки, кислотный желтый худак, кричащая надписями сумка на плече — и такое же мертвое имя. Бокуто Котаро. Улыбка широкая, смех громкий, рефлексы убийственные. Многие принимают его за «живчика», на что Котаро только фырчит по-совиному насмешливо. Зачем притворяться живым, если давно не? Какое-то подростковое развлечение. Он же увлекся спортом, и играет в волейбол за свой город. Игра мало где распространена за пределами самых продвинутых областей, видимо это все законсервированное время. Его же здесь нет. Времени нет и у Бокуто Котаро, зато у него есть деньги. Так что можно раскрутить блюдце и связаться с каким-нибудь милым мальчишкой, да завалиться на дискотеку. Нужно светиться везде. Он, как говорят на инглском, медиа персон. Чтоб их. Мертвая сигарета дымится между пальцев. Бокуто Котаро двадцать два на ближайшее навсегда. Он мертв в промежутке от недели до вечности. Кухня залита мягким светом лампочки, окрашивая деревянное покрытие на стенах в оранжевый. За окном метель, декабрь пролил на столичные улицы чернила, а Косте исполняется восемнадцать, и он ставит на стол пузатый мертвый чайник, пока миниатюрная старушка подпевает «рамочке», играющей по старенькому мертвому приемнику. Остальные вещи в их маленькой квартирке живые. На столе помимо плюшек альбом, замаскированный под томик Дюмаса. Аракчееву восемнадцать, последний месяц он срывает с себя звездочку, стоит ему только пересечь порог школы, просто чтобы продолжить дышать. Бабушка Люба (исключительно бабуля), стараясь незаметно утирать слезы, смотрит, как сильно вырос ее внук, как на них обоих повлияло время, и подрагивающими пальцами подцепляет обложку альбома, любовно оглаживая подушечками лица своих детей на снимке. Черно-белая фотография сына с невесткой, счастливых на свадьбе. Далее — ее дорогой Марик, дарит тогда еще «Любаше» букет ромашек на рождение их внука. Костя не помнит родителей, они ушли, когда ему еще двух не было. Лавина на горной базе. Деда же не стало лет пять назад, и Любаша теперь только Люба да Любовь Сергеевна. И сейчас Аракчеев впитывает в себя десятилетия, смотря на дорогих ему людей и мягко поглаживая бабулину ладонь. Вот только лицо на последней фотографии в альбоме он никогда не видел.  — а это кто? Костя как в живую слышит громкий смех этого бугая рядом с молодым дедушкой. Они сидят на траве, рядом гитара, видно кусок женского платья в самом краю фотографии. Любовь Сергеевна вздыхает так горько, что у Костика сердце сжимается, пока он проводит указательным пальцем по незнакомым чертам, по явно вырезанной из консервы и совсем не серебряной звездочке на чужой груди, будто стараясь впитать.  — ох, милый… это Коленька Бокарев. Дедушки твоего брат названный. Сначала то он за мной ухаживать начал, а потом… спортсмен он был. Борец. Об-гру тогда только начинал развиваться, вот он и был звездой поколения… да только вот противник ему на столичных соревнованиях попался. Без мозгов, но с ножом. И всё. Двадцать с небольшим было парнишке, а зависть всю жизнь его загубила за один удар в сердце. И с каждым женским словом Аракчеев бледнеет все сильнее, а сердце ухает громче. Это же совсем другая смерть. Страшная. И при этих мыслях кажется, что злополучная форменная цепочка вновь висит на шее. Бабушка говорить о смерти не любит, и о Заграничье тоже. Да и во время Войны она была совсем крохой. В школе же им рассказывали о героических смертях, и что были такие солдаты, что даже после перехода за живых были. Как Ард Алурин. Поэтому Костя знал о такой смерти. И о случайной тоже. И от болезней, от того же приступа. Но убийство… Живой убил живого. Может, от таких смертей и появляются злые мертвые? Как те, которые войну развязали. И наверное поэтому за такое страшное преступление сразу серебро в лоб. Чтобы через мир мертвых сразу в небытие. А этот Коля… Юноша еще раз всматривается в фотографию, в паренька под кизиловыми ветвями, стараясь выжечь где-то у себя внутри эту живую улыбку. Сам Аракчеев никогда так не улыбался.  — такие люди не должны умирать, да? Они оба вздрагивают от трели звонка. Пришла тетя Марина, подруга его мамы, Начальство в Учреждении, именно с большой буквы. Тетя Марина обнимает бабулю, треплет Костика по волосам и достает мертвые подарки для семьи. Полонские сапоги Любови Сергеевне, мерканская куртка, на молнии, теплая теплая, вечно мерзнущему парнишке. Женщина ставит на стол бутылку мертвого шампанского, откусывает от плюшки и смотрит, улыбаясь, на Аракчеева. — я всегда знала, что ты умный мальчик, но какие же таланты! До школы результаты дойдут через неделю, но сегодня праздник. Костя, поздравляю с первым местом по мервязу в стране! Учреждение тобой заинтересовано, в приказе о зачислении в Академию не хватает только подписи. За окном воет метель, Аракчееву восемнадцать, и за аплодисментами родных и собственной радостью он не замечает, как незаметно Любовь Сергеевна убрала альбом.

***

Бокуто Котаро все еще двадцать два (и не годом больше). Он краем формы утирает пот, вызывая писки стайки мертвых школьниц со стороны зрителей. В прошлом сезоне эти же девочки болели за их основного противника, но это же подростки, вкусы меняются постоянно. В следующем сезоне, быть может, Котаро сможет остаться в центре их внимания.  Он делает все возможное: абсолютно клишированными выходками будоражит их мертвыесознания, мелькает в таблоидах и остается максимально интересным для их прослойки. И, конечно же, остается результативным игроком. Громко, слишком по-живому рассмеявшись, он ловит пас и отправляет мяч финтом к очередному очку, сквозь руки блокирующих. В конце концов, бить по иппонскому мячу навечно двадцатидвухлетний Бокуто Котаро умеет лучше всего. Косте Аракчееву все еще восемнадцать, он кутается в живой, а от того холодный (хотя казалось бы) шарф, ботинками разбрызгивая месиво под ногами. Март отказывается быть мартом, снег сменяет дождь и так по кругу. Но у восемнадцатилетнего Кости, уже точно поступающего в Академию, мысли обвиты ветвями в цветах, которых он в жизни не видел, а уши заткнуты смехом, настолько громким, что гул одноклассников не слышен. Он далеко, застрял на затертом снимке. — Одиннадцатый «А», тишина в классе! Аракчеев здесь? Соседка по парте, с милой живой улыбкой (и вечно призывным декольте с серебряной звездочкой прямо к румяной коже), пихает его острым локотком по ребрам, и он выпадает из наваждения, натыкаясь взглядом на необычно серьезного директора, на котором сейчас даже нет привычной кляксы фальшивой улыбки. — Любовь Сергеевна попала в больницу. От уроков на сегодня освобожден, езжай к ней. И под скопившуюся в трещинах на потолке тишину Костя одной рукой сметает вещи в сумку, путается в лямках и стульях, и вылетает прочь: из класса, из школы, прямиком до больницы. Сигналы машин, орущие дети в колясках, сколы на ступенях. Расторопные тетушки в регистратуре, нужная палата.  Бабуля (только так и никак по-другому), со старенькой книжкой и очках на носу, спит и выглядит так, будто ее сюда тоже выдернули и забрали прямо из постели. Вот только и в изгибе плеч, и в тенях под глазами видна болезненная усталость. Рядом уже сидит с пакетом лекарств тетя Марина.  — А, Костик, ты. Присядь и выдохни, все уже в порядке, Любовь Сергеевна отдыхает. И сквозь потолок медецинских терминов он разбирает, что бабуля уже немолодая, а сердце с годами слабеет. И пока тетя Марина успокаивающе гладит юношу по темным вихрам и рассказывает, что уже договорилась перевести женщину в больницу Учреждения, Аракчеев падает прямо на пол рядом с постелью, дрожащими пальцами подхватывает морщинистую ладонь и впервые за пять лет плачет. Бокуто Котаро, все еще двадцать два года, после очередной победы с легкой улыбкой и мокрыми от пота волосами не стесняясь флиртует с одним из репортеров, мягко растягивая гласные написанного на бейджике имени. Остальные акулы пера в это время не перестают клацать по экранам, пока их фотографы стараются сделать снимок понеприличнее. За их спинами звонко клацает дверь — кажется, мальчишка, с которым он спал последний месяц, убежал в слезах. Своей вины волейболист в этом не видит — он всегда все объясняет еще до первого совместного выхода в свет, а придуманная влюбленность подобных экземпляров уже не в его компетенции. Рядом закатывает глаза Оми-Оми, всегда очень живо переживающий в таких ситуациях, и Котаро не понимает почему. Для тех, у кого время не движется, даже любовь работает по-другому. В одного и навсегда, а до тех пор хоть рекорды ставь по количеству разбитых сердец.  Бокуто своего человека искать не собирается еще долго — в конце концов, времени у обоих будет достаточно. После прессы к ним подходит тренер — статный дедок. — Блестящая победа, юноши, публика в восторге. Отыграете так же финал — места в ниппонской сборной ваши. Ну как, Бокуто Котаро, хорошая задачка для заскучавшего в вечности?

***

Уже не Костя. Константин Андреевич, двадцать лет, самый успешный студент Академии со времен ее создания. Вязь почти каждого мертвого языка слетает с его губ так живо, что преподавателям остается лишь разводить руками и выставлять его кандидатуру на конференции и практику в Учреждении. А там его сразу подхватывает тетя Марина и делает своим ассистентом. Одногруппники, к слову, возражений не выражают, ведь у многих из них есть только связи в руководстве, а вот навыков хватит разве что на разнос кофе во время совещаний. От того очевидно, что к концу второго курса тетя Марина ( а последние два года только Марина Витальевна) берет его с собой на официальные переговоры. — ты знаешь ниппонский лучше всех в Учреждении, Константин. И тебе я могу доверять. А это важные переговоры, по установке межмировых соревнований. Спорт — то, в чем живые определенно будут сильнее. Марина Витальевна усмехается, а Костя лишь кивает, в резкости изгиба губ улавливая исключительно мертвые черты. Чертова звезда в круге не появлялась на его шее с самого выпускного, но сейчас он явственно ощущает сдавливающую шею цепочку. У Аракчеева прямо сейчас одно желание — поскорее попасть домой, к ждущей его бабушке и уткнуться в ее пропахший выпечкой фартук, до белеющих пальцев сжимая старенькую обложку Дюмаса. В последнее время он пересматривает фото каждый вечер и только в эти моменты может сказать, что и правда живой. Бокуто Котаро, с навечно очерченными приговором в документах парными двойками, в отведенную ему секунду успевает оглядеть широкую улицу и светящуюся в лунном свете звезду на здании, прежде чем зайти внутрь. Это его первое появление на живой стороне, и от того внутри скручивается неприятное волнение. Чемпион, заслуженный ас ниппонской сборной, а даже в полночь натягивает солнечные очки и старается побыстрее скрыться в здании. Что поделать, если местное солнце для мертвых — приговор. Бокуто здесь вместо рекламного буклета. Загорелый, что не типично для их стороны, с буграми литых мышц под тонкой тканью форменной футболки и громогласным смехом над очередной шуткой тренера. На него оглядываются местные клерки, вздрагивает в напряжении охрана. И мерзко кривит измазанные в мертвой алой помаде губы уже знакомая ему представительница живых. Ее тонкий медовый смех и снисродительная улыбка на его исковерканное «Мари» не обманывают Бокуто, эта женщина держит весь местный вариант МИД в своих острых коготках. Вот только Котаро — рекламный буклет, а не парламентер. Он должен привлекать внимание, как будто снова играет перед стайками мертвых школьниц, и от того не замечает из сотни удивленных взглядов один. Пропитанный болезненным узнаванием.  — Марина Витальевна, прошу прощения, а кто этот… спортсмен? Константин Андреевич, только вступивший в свой третий десяток, давит в себе все лишние эмоции и позволяет лишь пять процентов от всеобщего удивления, с толикой напускного неприятия. Тетя Марина довольна его живой реакцией. Марина Витальевна, в темном мертвом костюме и с алеющей подошвой мертвых шпилек, ядовито ухмыляется и тихим шепотом поясняет:  — а это, Константин, один из двух твоих подопечных. Восходящая звезда этого нового волейбола, ниппонец Бокуто Котаро. Справишься? Для такого мертвяка в нем слишком много энергии. Константин только кивает. Официальный член делегации Учреждения, лучше всех знающий каждый мервяз,  должен заинтересовать ниппонцев и отслеживать их реальное настроение. Костя, пытающийся заглушить стук сердца, смотрит на мертвеца перед собой и внутренне кланяется не говорить бабушке, что Коля Бокарев, приходивший в его сны под ветви кизила, остался таким же живым даже после смерти и одним своим видом убрал с его шеи серебряный поводок.  

***

— Ак-Араччеев-сан. В этот раз правильно? Бокуто зависает, Бокуто специально делает ошибки, Бокуто сыплет мурлыкающими интонациями. Бокуто никогда еще не был так заинтересован, и никогда еще настолько не жалел, что мертв. Перед ниппонцем — живой. Констанс (с оговоркой на франкский, но как красиво звучит) сидит напротив, бледное лицо с живым румянцем обрамлено темными вихрами, и на нем застыло выражение доброжелательной вежливости.  Констанс (вырывалось с рычанием в тишине его личного номера) слишком сильно держит границы и по непонятным причинам его сторонится. Котаро к такому не привык, в обожании к нему прокалывались как мертвые, так и живые. Даже сучка Мари (Марина Витальевна, поправлял его в начале Аракчеев), и та теперь улыбалась призывнее и выбирала на встречи внеуставные декольте поглубже, что в ее сорок семь для привыкшего к мертвому окружению Котаро уже понемногу выглядело все нелепее.  А Константин Андреевич — Приятно познакомиться, Бокуто-сан, — был неприступен, как осадная крепость в законсервированных зонах. И Бокуто-сан, ведомый чем-то выше, был намерен разбить крепостные стены и захватить ее лорда. Но пока что он лишь работает рекламным буклетом для живых, отвечает на вопросы о волейболе, мурлычет коверканное «Араччеев-сан» на личных встречах и рычит задушенное «Констанс» в тишине своего личного номера. На стороне живых ему не отвлечься, и у Бокуто Котаро больше нет времени скучать в собственной вечности. У него есть еще только неделя, чтобы увидеть на бледном живом лице хотя бы улыбку.  Через три дня Костя ненавидит этот мир, но все же не сдерживает яркой улыбки, а мертвое сердце Бокуто впервые пропускает удар. Через пять дней Котаро срывает с живых губ единственный мимолетный поцелуй, и у него вкус франкского шампанского и летящего «мой Констанс» на языке. Через семь дней делегация мертвых возвращается на свою сторону, оставляя довольной Марине Витальевне подписанное соглашение и новую должность, а Косте — уважение старших коллег и отпечатавшиеся в памяти часы разговоров сдавленным шепотом на ниппонском. Через двадцать дней Бокуто Котаро осознает, что запечатлелся на живом. Через двадцать пять дней Костя Аракчеев держит в руках альбом и осознает, что влюблен не в фотографию Коли Бокарева в старой книжке с подмененной обложкой, а в мертвого спортсмена Бокуто Котаро. Через месяц у Бокуто Котаро начинается новый турнир. Через месяц Костя Аракчеев срывается через весь город с мигалками посреди ночи, чтобы вновь замереть у больничной палаты.