В полной темноте

      Стук тяжёлых армейских ботинок и противный скрип паркета под весом тела разрезали звенящую тишину пустого дома, да так, что страшно было не то, что дышать, а даже просто моргнуть. Казалось, что закрой ты глаза лишь на долю секунды, тут же свирепые, полные рьяного желания глаза будут заглядывать прямо в твою детскую, невинную душу, искать там то, чего не заложено в хрупком, маленьком теле. И пройдёт дрожь, выбивающая последний, жалкий, полный мольбы вскрик из грудной клетки, и станет до жути холодно; но не из-за температуры на улице, она, как раз, взывала к беззаботным прогулкам по теплым улицам города, счастливым детским крикам на качелях и сладкому пломбиру, таящему прямо в вафельный рожок, а после стекающему прямо на тонкие мальчишеские пальцы сквозь подтекающее дно. Холодно станет от осознания, что сейчас на твой детский мир вновь нагрянет непроглядная тьма, что твои жалкие крики о помощи не услышит никто, ведь монстр, что стоит прямо перед тобой, специально поджидает момента, чтобы не было свидетелей его безумной жестокости. И когда его огромные лапы цепляются за твои детские бедра, с силой вырывая тебя из-под стола, не обращая ни малейшего внимания, что твои ногти оставляют на нём алые борозды, мозг отключается. Это происходило раньше, это произойдет сейчас, и это будет происходить в будущем. Никто не захочет слушать твои мольбы о помощи, ведь ты - ребёнок, и просто выдумываешь.       А когда тебя с силой кидают на скрипящий матрас, заламывают запястья до хруста и боли, не обращают внимания на твои крики и слезы - становится по-настоящему страшно. Страшно от того, что никто тебе не поможет. Страшно от того, что сейчас тебе будет невыносимо больно. Страшно от того, что этот монстр – твой сводный старший брат.       И вновь старый матрас впитывает юную кровь. Потёртые стены слышат тихие всхлипы. Все тело дрожит от нестерпимой боли, что разливается ниже живота. А монстру всё это доставляет неимоверное удовольствие. Над самым ухом слышится тихий шёпот: "Тебе нравится, малыш?", а ты хочешь кричать от ярой ненависти. Ненависти, что бурлит по венам, растекается по всему телу, застилает глаза и перекрывает доступ к кислороду. Той ненависти, что окутала юный разум ещё давно. В день, когда его приняли в новую семью. В день, когда все детские ожидания были разбиты на тысячи мельчайших осколков, вонзившихся в самое сердце и разрывающее его изнутри. В день, когда твои детские наивные мечты разрушились о жестокую реальность.       Который сейчас час? Кажется, за окном уже давно стемнело... или это темная пелена окутала пустые глаза? Всё тело ноет из-за неудобной позы и грубых движений, голова идёт кругом, вокруг всё плывет. Запястья давно содраны, да так, что капли крови проступили сквозь нежную кожу. Очень хочется пить... Слёзы больше не стекают по румяным щекам, оставляя за собой мокрые дорожки, не впитываются в грязную подушку, перемешиваясь с кровью и слюной. Не осталось роя мыслей, давящих на черепную коробку, нет более страха, сковывающего дыхание. Не осталось ничего, лишь боль, боль, боль. Адская, жгучая боль, которая будет преследовать еще долгие дни. А может недели... а может прекратить все сейчас? Как только всё закончится, спуститься на кухню, взять нож и перерезать себе горло, как это делают в фильмах? Навряд ли получится. Монстр всегда рядом, даже когда ты этого не замечаешь. Умеет скрываться, мразь.       И вот ты снова сидишь в гостиной, прижавшись к маме. Смотришь вместе с ней какую-то идиотскую мелодраму, пока монстр сидит рядом и делает вид, будто совершенно ничего не происходило буквально час назад. А тело до сих пор бьет мелкая дрожь, на что мама тепло улыбается и укрывает тебя клетчатым пледом, поглаживая тонкой кистью по плечу, думая, что ты замерз. В её глазах ты всегда был мерзляком.       – такая жара на улице, а ты весь дрожишь. Ты точно не заболел? Давай измерим температуру.       Мама никогда не догадывалась, что происходит за закрытыми дверями. А может догадывалась, но отказывалась верить, построив в своей голове идеальный образ прилежного старшего сына? Ведь она замечательная мать – в доме всегда порядок, посуда помыта, холодильник забит вкусной едой, дети ходят в новых шмотках. Не к чему придраться. Но как же чертовски она была слепа, раз не замечала, что её маленького приёмного сына трахает старший.       Была слепа, когда не замечала глубокие порезы на запястьях младшего. Когда он до истерики боялся оставаться со старшим наедине. Отшучивалась, мол: "ты еще совсем маленький, глупый, не понимаешь, что братик не сделает тебе ничего плохого!". А братик сделает. Да так, что поясница будет болеть еще добрых четыре дня, а синяки на запястьях придется скрывать за длинными рукавами кофты. Конечно, братик не причинит тебе зла. Братик – и есть самое настоящее зло.       И это повторится вновь. Снова и снова. Шрамов на запястьях станет больше, всё детское, что когда-то существовало в юном теле, раскрошится на мелкие частицы. Не останется ничего, кроме зияющей в груди дыры и пустоты в ранее сверкающих глазах. А грязные лапы монстра продолжат оставлять на теле синяки. Матрас будет впитывать кровь и мерзкую белёсую жидкость. Ты будешь жить словно в дне сурка. В круговороте боли и страданий. Будешь помнить всё в мельчайших подробностях, но один день отпечатается в памяти особенно чётко.       Дверь щелкнула, разрезав тишину пустующего дома. Полы сверкают своей чистотой, все вещи аккуратно стоят на своих местах. Школьный рюкзак небрежно сброшен в прихожей, вместе с обувью и осенней ветровкой. Мама часто шутила, что когда приходит Эндрю - вокруг наступает хаос.       Грубых ботинок в прихожей не оказалось. Странно, ведь сегодня Монстр должен был остаться дома. Интуиция подсказывала, что ничего хорошего ждать не стоит, но, натянув рукава толстовки до самых ладоней и крепко сжав их, мальчик сделал несколько несмелых шагов вперёд, в гостиную. Диван пустовал. Казалось, ни единой души не существует сейчас в этом доме. С губ сорвался нервный выдох.       Неспешно, стараясь не шуметь, он поднялся в свою комнату. Темные плотные шторы не давали солнечному свету пробиться в его небольшое убежище. Все вещи лежали на своих местах, кровать была аккуратно застелена. Видимо, мама с утра постаралась. Разглядывая своё отражение в зеркале, стоящем на столе, Эндрю вдруг отметил, что не может день быть настолько хорошим. И, к сожалению, не прогадал.       Движение справа заставило его резко отпрянуть от стола, уперевшись спиной в стену. Огромная фигура, медленно, точно хищник, надвигалась на него. В темноте были видны лишь горящие бешеным желанием глаза и широкая улыбка, больше похожая на оскал. Сердце в груди пропустило один удар. А может и не один... верно, не может день проходить так хорошо. И человек, стоящий напротив – прямое тому доказательство.       – не ожидал, малыш? - скорее прорычал, нежели проговорил Монстр, оставляя между телами жалкие десять сантиметров, буквально обжигая своим дыханием ухо Эндрю, – а я вот очень ждал тебя. Даже подарок тебе купил.       Совсем рядом с головой, в стену впечаталась рука, послышался металлический звон. Эндрю, шумно втянув носом воздух, неотрывно смотрел в глаза напротив, запрокинув голову. Челюсти сами по себе сжались настолько, что стало больно. Но больнее всего было от осознания: бежать некуда.       – ну же, оцени мой подарок, – прорычал в самое ухо Монстр, тряхнув рукой. Металлический звон повторился. – меня раздражает, что ты вечно царапаешься. Может, хоть теперь удастся это прекратить.       Тяжелая рука схватила за ворот толстовки, оттаскивая от стены юное тело, которое в ту же секунду было отброшено на кровать. Матрас жалобно скрипнул под весом двух тел, когда Миньярд был в него буквально вдавлен. Все попытки сопротивляться так и остались жалкими попытками. Руки, сведенные за спину, были грубо скреплены стальными наручниками. Послышался характерный щелчок, а следом тихий звон ключика, ударяющегося о деревянный паркет.       – не сопротивляйся, малыш, и я буду с тобой нежен. – прошептал в самое ухо Дрейк, одной рукой сжимая талию юноши, медленно заползая мазолистыми пальцами под ткань джинс. Вторая же рука крепко вдавливала голову Эндрю в подушку, пресекая все возможные попытки извернуться и сбежать.       – пожалуйста... – прошептал юноша, зажмурив глаза до появления искр. Шумно сглотнув, он дышал ртом.       – что-что? Повтори, я, кажется, не расслышал... - надменно усмехался Дрейк, расстегивая ширинку юношеских джинсов. Не церемонясь, он стянул их вместе с бельем до колен, откровенно любуясь представшим видом.       – пожалуйста, Дрейк, остановись... – шептал Эндрю, шумно дыша. Глаза, как и прежде, были закрыты, а руки дернулись в бесполезной попытке освободиться.       Он не успел. Он просто, блять, не успел среагировать, ведь все предсказывало, что что-то здесь нечисто. Эндрю, за столько лет выработавший в себе привычку всегда быть начеку, просто-напросто облажался. И теперь платит за свою ошибку такую огромную цену.

***

      – пожалуйста...       Тихий шепот разрезал тишину комнаты, заставив юношу нехотя открыть глаза. В полной темноте не было видно лица, лишь очертания тела, лежащего рядом. Тела, с чьих губ срывалось столь ненавистное ему, телу, слово. Рука крепко, до скрипа сжимала простынь, а сам он свернулся в жалкий клубок, словно избитый, израненный жизнью котёнок. Одеяло давно сбилось и лежало комком у подножия кровати, а дыхание стало рваным и частым, что напугало не на шутку.       Весь сон сняло как рукой. Быстро проморгавшись, Джостен сел на кровати, зачесав ладонью волосы со лба назад и глядя на продрогшее тело, лежащее рядом. Осторожно, дабы не напугать, придвинулся ближе, тихонько провел тыльной стороной ладони по мокрому виску Эндрю, шумно выдохнул и шепётом позвал:       – эй, Эндрю...       Реакции не последовало. Лишь едва заметный вздрог и крепче сжатая простынь.       – Эндрю, – позвал чуть громче, прододжая медленно поглаживать чужой висок. Оставил легкий, едва уловимый поцелуй на скуле, нахмурив брови. Ранее Эндрю никогда не снились сны. А может и снились, просто он о них не рассказывал. Но сейчас стало по-настоящему страшно: он запрещал произносить в слух это слово, но никогда не раскрывал истинную причину. Впрочем, Нил и не настаивал.       Простынь сжалась сильнее, и, кажется, готова была разорваться под натиском мужских пальцев, настолько крепкой оказалась хватка. Тогда Нил медленно провел ладонью от предплечья до кисти Эндрю, слабо, едва касаясь, но чувствуя под пальцами каждый белесый шрам; уже давно в их привычку вошло снимать друг при друге повязки. И реакция последовала незамедлительно: Нила резко откинули назад, заставив удариться затылком о деревянное изголовье кровати и поморщиться; запястья были крепко сжаты и прижаты к матрасу, наверняка останутся синяки; в карих глазах, что сверкали напротив, горели огни ярости. Эндрю выглядел так, словно не спал каких-то двадцать секунд назад.       – прости, - тихо прошептал Нил, неотрывно глядя в любимые глаза. Он не сопротивлялся, позволял удерживать себя, доказывая тем самым, что не желает своему человеку зла. Лишь шумно сглотнул, моргнув пару раз, чтобы снять остатки былой сонливости.       Эндрю не ответил. Тяжело выдохнул, едва ли успокаиваясь, а после, поняв, что опасности нет, ослабил хватку на запястьях Нила и уткнулся лбом ему в сгиб шеи, опалив ключицы рваным, горячим дыханием. Он молчал. Нил тоже не решался начать разговор. Лишь, осторожно высвободив руки, поглаживал Эндрю по спине, заставляя последнего тонуть в его объятиях.       – засыпай, – тихо проговорил Нил, решая не упоминать о сказанном Эндрю ненавистном слове во сне, – и знай, что я всегда рядом.