Глава V - Ферма Пепла
2 мая 2025 г., 22:18
Лизетт не любила вспоминать времена до Вэйреста. Ферма в холмах восточного Хайрока, где прошли первые десять лет её жизни, существовала в памяти как размытое пятно цвета подгнившей соломы и запаха кислого молока. Иногда, в особенно тёмные ночи, когда сон не шёл, она всё же возвращалась туда, раздирая старые шрамы, как корку на ране, что никогда не заживёт до конца.
Она не помнила своих настоящих родителей — только что храмовник Талоса в серой рясе принёс её на ферму Йоргена Громового, когда ей было около трёх лет. Крохотный ребёнок, одетый в мешковину вместо рубахи, с ключом на шее и странными, чуть заострёнными ушами. Храм выплачивал пособие за каждого сироту, взятого на воспитание — пять золотых единовременно и серебряную монету каждые два месяца, до совершеннолетия. Для таких как Йорген, еле сводивших концы с концами, это было целое состояние.
Ферма Йоргена располагалась в предгорьях Драконьего Хвоста — земля там была скудная, серое небо низко нависало над вершинами каменистых холмов, колодец пересыхал каждое лето, а скот всегда болел. Йорген, широкоплечий норд с вечно красными от эля глазами, не был злым человеком — просто сломленным жизнью. Раньше он служил в ополчении Эвермора, второго по величине города восточного Хайрока, но когда умер его старший брат, пришлось вернуться на ферму. Он переехал туда вместе с женой Хельгой, чтобы позаботиться о семье брата. Затем пришёл голод и забрал всю его новую семью.
Слишком стар, чтобы начать новую жизнь, слишком молод, чтобы сдаться совсем — он пил дешёвый эль, варил самогон из картофеля и ругался с соседями. К Лизетт относился без особой жестокости, но и без любви — как к лишнему рту, который приходится кормить ради тех серебряных, что платил храм.
— Острушка», — так звал её Йорген, дёргая за чуть заострённые уши. — Не поймёшь, кто тебя делал — эльф или мартышка.
А потом хохотал, довольный собственной шуткой.
Хельга, худая высокая нордка с бледным, словно вырезанным из сальной свечи лицом, почти никогда не говорила. Её глаза, выцветшие, как зимнее небо, смотрели сквозь людей и предметы, будто видели что-то за гранью этого мира. Даже когда муж бил её, она не кричала — только сжималась в комок, как испуганное животное, и закрывала голову руками.
У Йоргена и Хельги было трое своих детей, но все они умерли ещё до появления Лизетт: двое мальчиков — от горячки, не дожив до года, и девочка — утонула в пруду, когда ей было пять. В тот день Хельга стирала бельё и не уследила за ребёнком. С тех пор она словно застыла между жизнью и смертью, превратившись в тень самой себя.
Первые годы были самыми тяжелыми. Четырёхлетняя Лизетт уже доила коров — её маленькие пальцы быстрее справлялись с сосками, а дёрганье за вымя было не таким болезненным для животных. В пять она собирала яйца, таская тяжёлую корзину, и пасла коз на склоне — работа, требовавшая постоянного внимания, ведь козы так и норовили забраться на скалы повыше, откуда не всегда могли самостоятельно спуститься. В шесть она уже помогала на полях, выдёргивая сорняки между рядами картофеля и моркови.
Но куда хуже физического труда была душевная пустота. Никто не рассказывал ей сказок перед сном. Никто не гладил по голове, когда она разбивала коленки. Никто не учил её буквам или цифрам. Никто не обнимал, когда она просыпалась от кошмара среди ночи, со слезами и колотящимся сердцем.
Единственным проблеском в этой серости были редкие моменты, когда Хельга, выходя из своего ступора, показывала, что отличает Лизетт от мебели. Иногда, когда Йорген уезжал в город, она могла погладить девочку по волосам или дать ей кусок свежеиспечённого хлеба с маслом. Однажды, когда Лизетт сильно заболела, Хельга даже позволила ей спать на лавке в кухне, ближе к очагу, а не в холодной пристройке.
Всё стало хуже, когда Лизетт исполнилось восемь. В тот год засуха погубила почти весь урожай. Йорген стал пить больше обычного, а денег на выпивку не хватало. Он начал брать ссуды у ростовщика из ближайшего городка, но долги росли быстрее, чем его способность их отдавать.
В один из осенних вечеров, когда дождь барабанил по крыше, а ветер стонал в печной трубе, Йорген вернулся из таверны злее обычного. Его походка была неверной, а глаза налились кровью.
— Где моя еда? — спросил он, грохнув кулаком по столу.
Хельга молча поставила перед ним миску с похлёбкой — жидкой, с редкими кусками мяса.
— Это всё? — взревел Йорген. — Ты думаешь, этим можно накормить мужчину?
— Больше нет, — тихо ответила Хельга. — Мяса нет. Муки нет. Денег нет.
— А пособие на девчонку? Куда ты его дела, шлюха? — Йорген схватил жену за волосы, дёрнув так, что она упала на колени.
— Ты... ты сам забрал, — прошептала Хельга. — Две недели назад. На новую упряжь...
— Лгунья! — заорал Йорген, занося кулак.
Лизетт, спрятавшаяся в углу у печи, зажмурилась, но всё равно услышала глухой удар и сдавленный стон Хельги.
Когда она открыла глаза, Хельга лежала на полу, из её носа текла кровь, а Йорген уже поднимался по лестнице на второй этаж, бормоча проклятия.
С той ночи побои стали регулярными. Йорген, терзаемый долгами и призраками собственных неудач, срывал злость на жене всё чаще. Иногда доставалось и Лизетт — особенно когда она пыталась защитить Хельгу или спрятать её от мужа.
В один из таких вечеров, когда Лизетт исполнилось девять, Йорген гонялся за женой по двору с кнутом для лошадей. Лизетт стояла на пороге дома, сжимая в руке кухонный нож. Она готова была вонзить лезвие в спину Йоргена, но Хельга поймала её взгляд и едва заметно покачала головой. «Не надо, — говорили её глаза, вдруг ставшие ясными и живыми. — Не пачкай руки».
В ту ночь Лизетт поняла, что Хельга не пустая оболочка, какой казалась все эти годы. Внутри неё жил человек — сломленный, загнанный в угол, но всё ещё способный на доброту и заботу.
После этого между ними возникла странная, молчаливая связь. Хельга стала иногда оставлять для Лизетт лучшие куски еды, спрятанные под салфеткой. Или чистую одежду, выстиранную и заштопанную. Однажды девочка нашла под подушкой маленькую тряпичную куклу — грубо сделанную, но с любовно вышитым лицом.
***
В тот день, когда всё изменилось, стояла странная тишина. Даже воздух казался застывшим, как вода в пруду без ветра. Лизетт вышла во двор и заметила, что птицы не поют, а скот жмётся к стенам загона, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. Небо было чистым, но с севера надвигались облака — тёмные, бурые, словно напитанные старой кровью. Йорген вернулся ближе к вечеру — необычно трезвый и спокойный. В доме, впервые за долгое время, не было криков. Хельга заплела свои седеющие волосы в тугую косу и готовила ужин, а Йорген сидел у очага, смазывая амбарный замок. Лизетт заметила, что его взгляд стал осмысленным, почти ясным, будто в нём проснулось что-то давно забытое. — Острушка, — позвал он её, но без обычного презрения в голосе. — Иди-ка сюда. Лизетт осторожно приблизилась, готовая отскочить при первом признаке опасности. Йорген достал из-за пазухи маленький кинжал в потёртых ножнах. Клинок был старый, с затёртыми рунами вдоль лезвия, но всё ещё острый. Рукоять, некогда богато украшенная, теперь облезла, открывая простую кость под слоями резьбы. — Это мой первый нож, — сказал Йорген тихо. — Отец дал, когда мне было двенадцать. Видишь руны? Для защиты. Носи при себе, не показывай никому. Лизетт растерянно взяла кинжал, не понимая, почему Йорген вдруг решил расстаться с вещью, о которой никогда раньше не упоминал. Ещё более странным было то, что он говорил с ней почти ласково. — Спасибо, — пробормотала она, пряча кинжал в складках юбки. Он кивнул, словно ожидал этой благодарности, и снова занялся замком, но что-то в его движениях выдавало напряжение. Будто он знал что-то, чего не знали остальные. Не успела Лизетт отойти, как воздух снаружи наполнился странным гулом. Низкий, утробный звук боевого рога, похожий на вой умирающего зверя — звук, от которого стынет кровь и леденеет душа. Собаки в деревне залились лаем, а потом внезапно смолкли, как будто их всех разом задушили. Лицо Йоргена окаменело. Он бросился к стене, где висели его старое копьё и боевой топор —напоминание из дней в ополчении Эвермора. — Вниз, — крикнул он Хельге, указывая на люк в полу. — В подпол, быстро! Хельга схватила Лизетт за руку и потащила к подполу — тёмному убежищу, куда спускались в случае непогоды или набегов. Дубовая крышка с трудом поддалась, скрипнув петлями, и из темноты пахнуло сырой землёй и прелыми листьями. — Там есть проход, — прошептала Хельга, затолкав девочку в черноту. — За картофельной ямой, узкий лаз. Доползёшь до оврага за амбаром. — А вы? — спросила Лизетт, цепляясь за руку Хельги. Но ответом ей был грохот выбиваемой двери и гортанный рёв, от которого задрожали стены дома. Хельга захлопнула крышку подпола прямо перед её лицом. Сверху послышались звуки борьбы — удары, хруст ломаемой мебели, крики её приёмных родителей. Лизетт стояла в полной темноте, прижимая к груди подаренный кинжал. Шум наверху стал глуше, словно мучители и жертвы переместились в другую часть дома. Она ощупью двинулась к картофельной яме, где, по словам Хельги, был лаз наружу. Земляной пол под ногами Лизетт был влажным, осклизлым. В спёртом воздухе подпола висел запах прелой травы, гнилого дерева и чего-то ещё, тяжёлого и медного — запах страха, запах неминуемой смерти. Она двигалась на ощупь, царапая руки о корни, свисавшие с потолка, и камни, выступавшие из стен. Когда её пальцы нашли щель в дальней стене — узкий, едва заметный проход, прорытый, вероятно, для вентиляции или стока воды — сверху раздался ужасающий крик Хельги. Такой, что Лизетт зажала уши руками, но звук проникал сквозь плоть и кость, через кровь, прямо в душу. А потом раздался низкий гортанный хохот, полный злобного веселья, и лязг металла о металл — последняя битва Йоргена. Лизетт протиснулась в лаз, ободрав локти и колени о камни. Ход был таким узким, что приходилось двигаться по-змеиному, извиваясь всем телом, чтобы продвигаться вперёд. Холодная земля налипала на лицо и руки, забивалась в рот и нос, смешиваясь с горячими слезами. Внезапно сверху раздался треск, и балка, державшая потолок подпола, провалилась вниз. Земля хлынула в узкий проход. Лизетт закричала, но звук потонул в грохоте обвала. Камни и земля погребли её, сдавив грудь так, что невозможно было дышать. Она почувствовала, как темнота наползает на глаза, как сознание ускользает...***
Когда она очнулась, вокруг стояла тишина. Болело всё тело, а в горле пересохло так, что невозможно было сглотнуть. Сквозь щели в обвалившемся лазе пробивался свет — судя по его яркости, уже наступило утро следующего дня. Земля давила на грудь, руки, ноги, превращая каждый вдох в пытку. Кинжал Йоргена, всё ещё зажатый в руке, впивался в ладонь рукоятью, оставляя глубокий след. С каждым движением ей удавалось немного расширить пространство вокруг себя, отталкивая землю и камни в стороны. Прошли часы, прежде чем она сумела выбраться на поверхность. Когда Лизетт наконец выползла из-под обломков через узкое отверстие в земле, солнце уже стояло высоко. Ферма и окрестные дома превратились в обугленные остовы. Воздух пах гарью, кровью и смертью — как могильник, выставленный под открытое небо. Йоргена она нашла у колодца — с перерезанным горлом и выколотыми глазами. Его тело было изуродовано так, что она узнала его только по серебряной пряжке на ремне — единственной ценной вещи, которую орки почему-то не забрали. Рядом валялись его старое копьё, расколотое пополам, и боевой топор, выпавший из мёртвой руки. На рукояти топора запеклась тёмная кровь, не похожая на человеческую — гуще и темнее, почти чёрная. Хельгу она искала до самого полудня. И нашла в плетёном сарае для сушки табака — обнажённую, с вырезанной грудью, изнасилованную несколько раз и наконец заколотую собственными вязальными спицами. Но страшнее всего было её лицо — абсолютно спокойное, с лёгкой полуулыбкой, словно в смерти она наконец обрела покой, которого не знала при жизни. Глазницы зияли пустотой — кто-то вырезал глаза, оставив кровавые ямы. Лизетт не могла похоронить их сама — слишком тяжёлой была земля, едва оттаявшая после зимы, слишком слабыми — её десятилетние руки. Она просто накрыла тела старыми мешками и отправилась в ближайшую деревню, чтобы сообщить о случившемся. Соседи тоже не избежали ужасной участи. Старик Торвальд, который учил Лизетт ловить рыбу, лежал у своего дома с отрубленными руками. Семья кузнеца Гуннара — все шестеро, включая младенца — были насажены на частокол, словно трофеи. У колодца на главной площади валялись тела дочерей Хагси Конопатого, совсем юных девушек, чья красота ещё вчера была гордостью деревни. Лизетт брела между руинами, не в силах плакать — ужас выжег все слёзы ещё до того, как они успели пролиться. Ночь она провела в лесу, трясясь от холода и страха, прижимая к груди ключ — единственное, что связывало её с прошлым, которого она не помнила, и кинжал Йоргена, напоминание о человеке, который не был ей отцом, но в последний день проявил заботу. Утром она побрела к соседней деревне — Рассветному Долу, в полулиге от родной. Там её нашёл старый охотник, подобрал, отвёл к старосте. Ей задавали вопросы, но она не могла говорить — только тряслась в лихорадке, сжимая в кулаке ключ, висевший на шее, и старый кинжал с затёртыми рунами. Через три дня, когда жар спал и к ней вернулся голос, она рассказала о нападении орков. Но к тому времени в деревне уже поползли странные слухи. Как она одна выжила, когда погибли все? Почему орки не тронули девочку с эльфийскими ушами? Может, она в сговоре с ними? Или, что ещё хуже — сама подожгла ферму и сбежала, а орки пришли позже? Староста не верил этим сплетням, но косые взгляды и шёпот за спиной преследовали Лизетт повсюду. В ночь четвёртого дня Лизетт проснулась от запаха дыма и приглушённых голосов за дверью. — ...на костёр её, ведьму остроухую, — говорил грубый мужской голос. — Нормальных людей вырезали, а она цела. Нечисто тут. — Погоди, Свен — отвечал ему староста. — Сначала допросим. Если призналась, что привела орков — тогда уж костёр. — Ждать чего? — прохрипел третий. — Хочешь, чтоб с нами было как с Ольховым Ручьём? Пока решаем, орки придут — и нам горла перережут. Скрипнула дверь в соседней комнате. Лизетт, сжимая в руке кинжал Йоргена, бесшумно выскользнула из-под одеяла. Шаги приближались к её двери. Лизетт вжалась в угол за шкафом, кинжал зажат в побелевших пальцах. Дверь распахнулась, и на пороге появился Свен, сын местного кузнеца — огромный бородатый детина с фонарём в руке. — Эй, где девка? — он шагнул в комнату, оглядываясь по сторонам. — Сбежала, — выдохнул кто-то за его спиной. Свен выругался и обернулся к говорившему, и в этот момент Лизетт выскочила из своего убежища, юркнула мимо него в коридор и бросилась к задней двери дома. Крики погони разорвали ночную тишину. Она почти добралась до двери, когда тяжёлая рука схватила её за подол платья, дёрнув назад с такой силой, что ткань затрещала. — Попалась, остроухая! — прорычал Свен, замахиваясь огромным кулаком. Инстинкт сработал быстрее мысли. Кинжал Йоргена сверкнул в полутьме, клинок с затёртыми рунами защиты вошёл в бедро Свена, разрезая плоть до самой кости. Детина взвыл от боли и выпустил её платье, хватаясь за рану, из которой хлестала кровь. В то же мгновение его огромная ладонь сомкнулась на запястье Лизетт. С силой, неожиданной для раненого человека, он вывернул её руку. Кинжал выскользнул из её пальцев и со звоном упал на пол, отскочив под соседний стол. Свен ударил её наотмашь, отбросив к стене, и тяжело рухнул на колени, зажимая рану. — Ты поплатишься, ведьмино отродье! — прохрипел он, лицо его исказилось от боли и злобы, как маска древнего демона на праздник Зимней Стужи. Лизетт, оглушённая ударом, оттолкнулась от стены и бросилась к двери. Кинжал Йоргена — единственная вещь, связывавшая её с прошлым, кроме серебряного ключа — остался лежать где-то в темноте, недосягаемый и потерянный навсегда. Лизетт вырвалась на улицу. Звёзды над головой мерцали равнодушно, словно глаза древних богов, наблюдающих за извечной борьбой людей со своими страхами. Она бежала через огороды, перепрыгивая через плетни, царапая босые ноги о камни и колючки. Позади что кричали преследователи, лаяли разбуженные собаки, кто-то причитал над раненым Свеном. У края деревни, там, где начинался старый тракт, стояли повозки странствующих торговцев, остановившихся на ночь. Большая часть их уже спала, готовясь к раннему отъезду на рассвете. Лизетт подкралась к последней повозке и забралась под тент, зарывшись между мешками с зерном и шерстью. Серебряный ключ, висевший на шее, был теперь её единственным сокровищем — кинжал Йоргена остался в доме старосты, вместе с кровью Свена и последним напоминанием о приёмном отце. Голоса преследователей приближались, факелы качались в темноте, как пьяные светлячки. Луч света скользнул по тенту повозки, на мгновение высветив руку Лизетт, сжимающую свой серебряный ключ. — Тут проверь, Олаф! Она могла спрятаться, — раздался голос совсем близко. Лизетт затаила дыхание, вжимаясь в мешки так, словно хотела стать их частью. В ушах стучала кровь, выстукивая ритм, древний как сама жизнь: «Беги-беги-беги». Тяжёлые шаги подошли к повозке. Мешки над головой Лизетт зашевелились — кто-то ощупывал их руками, ища беглянку. — Тут зерно, шерсть и какие-то тряпки, — проворчал голос. — Пусто. — Ищи дальше! — крикнул другой. — Она не могла уйти далеко. Глухой топот удаляющихся шагов, затихающие крики. Лизетт лежала, боясь пошевелиться, ожидая, что в любой момент её могут обнаружить. Только когда деревня погрузилась в тишину, прерываемую лишь случайным лаем собак, она позволила себе выдохнуть. Утром, когда первые лучи солнца пробивались сквозь щели в тенте, повозка тронулась. Скрип колёс, покрикивание возницы на лошадей, неровная дорога, подбрасывающая мешки — всё это сливалось в странную колыбельную для Лизетт, которая впервые за много дней провалилась в сон без кошмаров. О том, что случилось с Рассветным Долом, она узнала лишь годы спустя, от бродячего торговца в Вэйресте. Орки напали на деревню через день после её бегства, убили всех и спалили дотла, как и Ольховый Ручей. А потом пришли имперские легионы и истребили окрестные орочьи кланы, не оставив никого в живых, даже детей и женщин. Месть за месть, кровь за кровь — вечный круг насилия, закручивающийся всё туже с каждым витком. Лизетт добралась до Вэйреста на той же повозке, не выдав своего присутствия до самого конца пути. Среди мешков с зерном она нашла флягу с водой, которой хватило, чтобы не умереть от жажды – и подъедала зерно, расковыряв один из мешков своим серебряным ключиком. Когда повозка въехала в городские ворота, она дождалась ночи и ускользнула незамеченной — маленькая тень среди больших теней огромного города. Вэйрест встретил её мерцанием фонарей на мощёных улицах, гомоном ночного рынка, запахами специй, рыбы, пота и духов — всем тем коктейлем ароматов, что отличает большой портовый город. Здесь можно было затеряться, стать никем или кем угодно — в этом водовороте лиц и судеб, где никому нет дела до прошлого маленькой девочки с ключом на шее и кинжалом, спрятанным в рукаве. Но память о родной деревне, о телах соседей, о пустых глазницах Хельги, навсегда осталась с ней. И ещё — осталась ненависть к оркам, глубокая и жгучая, как раскалённое железо. Ненависть, которой хватило бы на сотню жизней.
