Ожидание света

Тишина ночи спускалась на город густым, бархатистым покрывалом, мягким, как лебяжий пух. Она обволакивала дом, погружая его в сонную негу, где единственным светлым пятном была узкая полоска под дверью спальни и крошечный светильник в форме полумесяца, отбрасывавший на потолок призрачные лунные блики. В этой уютной капсуле времени Чонгук сидел на самом краю широкой кровати, поджав под себя босые ноги. Его пальцы сейчас водили тонкой акварельной кистью по шершавой странице альбома. Каждое движение оставляло за собой след — нежные переливы синего и фиолетового, рождающие россыпи звезд, и воздушные клочья облаков, будто выплывавшие из ночного неба прямо на бумагу. Воздух был напоен сладковатым запахом акварели и воска от горящей свечи на тумбочке. Рядом с ней лежала открытка — письмо их будущему малышу, начатое на прошлой неделе, когда радостная новость еще отзывалась легким головокружением. — Ты будешь омежкой или альфочкой, наше маленькое чудо? — шептал Гуки, почти не отрывая взгляда от рождающегося на странице мира. Его кисть вывела двух человечков, беззаботно держащихся за руки под радугой, каждый цвет которой переливался всеми оттенками надежды. — Хотя знаешь… — Голос его стал еще тише, интимнее, обращенный к едва заметной округлости под мягкой футболкой. — Это совсем не важно. Потому что мы уже любим тебя. Любим сильнее, чем все звезды на этом небе, сильнее, чем все созвездия, что когда-либо светили человечеству, вместе взятые. Ты — наша самая яркая звездочка. В дверном проеме, окутанном мягким полумраком, возникла тень, а затем и сам Тэхён. В его руках аккуратно дымились две кружки какао, аромат теплого шоколада и ванили тут же наполнил комнату, смешавшись с запахом красок. Он вошел беззвучно и присел рядом с мужем на край кровати, пружины тихо вздохнули под его весом. Осторожно, стараясь не задеть раскрытый альбом на коленях Чонгука, Тэхён обнял его за плечи, притянув к себе. Его подбородок коснулся макушки омеги. — Опять рисуешь ему приключения? — прошептал Тэхён, его губы растянулись в теплой, знакомой до боли улыбке. Он заглянул в альбом, где среди причудливых цветов, похожих на инопланетные создания, прятались зверюшки с прозрачными крыльями стрекоз, а в ветвях фантастического дерева мерцали светлячки-звезды. — Целый мир создаешь. — Это не просто «приключения», — фыркнул Гуки, но не смог сдержать ответное движение и прижался затылком к надежному плечу альфы, ощущая его тепло сквозь ткань футболки. — Это… карта. Карта нашего мира. Того мира, в который он придет. Чтобы он с самого начала знал: здесь, в этом доме, в наших сердцах, всегда, всегда есть место чуду. Самому настоящему. Тэхён молча поставил кружки на тумбочку, аккуратно сдвинув открытку. Затем он потянулся под подушку и достал небольшую, потрёпанную тетрадь в мягком переплете. Его письма были иными. Не такие красочные, как рисунки Чонгука, но не менее глубокие. Страницы были испещрены ровным, немного угловатым почерком и… усыпаны засушенными цветами: крошечными фиалками, лепестками роз, травинками. Каждый цветок хранил память о моменте, а слова, тщательно подобранные, были полны того, что Тэхён часто не решался произнести вслух, боясь показаться слишком сентиментальным:

«Если ты, малыш, будешь альфочкой, я научу тебя завязывать шнурки особым узлом. Так крепко, что они не развяжутся даже в самой отчаянной драке или в самой долгой погоне за мечтой. А если омежкой… тогда папа Гуки обязательно покажет тебе самый главный секрет: как превращать любые, даже самые горькие слезы, в краски. В краски, которыми можно нарисовать новую радость»

Они создавали свой ковчег воспоминаний и обещаний. Письма, рисунки, открытки — все это бережно складывалось в старую деревянную шкатулку, стоявшую на комоде. Ее крышка была украшена искусной резьбой в виде созвездий и летящих комет. Внутри, на бархатной подкладке, уже лежали сокровища: крошечные, нежно-голубые носки, купленные Чонгуком в порыве безудержного счастья сразу после того самого УЗИ, где они впервые услышали стук маленького сердечка. И серебряный свисток на тонкой цепочке — подарок Тэхёна, подаренный с важным видом и словами: «Для первого футбольного матча. Или для созыва армии игрушек на обед».

***

Чонгук часто просыпался среди ночи, когда весь мир замирал в глубоком сне, а луна высоко плыла за окном. Неяркий свет ночника выхватывал из темноты лист бумаги, на который его рука торопливо выплескивала мысли и образы. Иногда это были короткие, рваные стихи, рожденные во сне. Иногда — зарисовки их прошедшего дня: как Тэхён героически пытался приготовить «особый витаминный суп» для омеги и малыша, но пересолил его так, что даже сам не смог нормально его пробовать; или как они провели целый вечер, споря до хрипоты в магазине, выбирая коляску, и главным камнем преткновения стало — нужны ли на её капюшоне вышитые серебряные звездочки или свирепые, но милые дракончики. Каждая деталь казалась важной, значимой, частью грядущей жизни. — Ты представляешь? — Гуки спросил однажды, отрываясь от альбома, пока Тэхён заботливо поправлял подушку у него за спиной, создавая более удобную опору для спины и растущего животика. Глаза омеги светились волнением и нежностью. — Когда он подрастет… лет в десять, а может, в пятнадцать… мы откроем эту шкатулку. Достанем все эти письма, рисунки… И скажем ему: «Смотри. Вот так. Вот так мы скучали по тебе. Так ждали тебя. Каждый день. Каждую ночь. Даже не зная еще твоего личика, твоего смеха, твоих глаз… Мы уже любили тебя всем, чем могли». Альфа не ответил сразу. Он взял руку Чонгука — руку, которая только что выводила слова любви — и медленно, очень бережно приложил ее к своей щеке. Его собственная щека была теплой, чуть шероховатой от щетины. Его письма в тетрадке часто были полны практичных, «мужских» советов: как правильно сложить поленья для костра, чтобы он горел ярко и долго; как починить сломанные качели во дворе с помощью отвертки и куска прочной веревки; как не бояться темноты, потому что она хранит свои собственные, тихие чудеса. Но между этими строками, в скупых пометках на полях, в оброненных невзначай фразах, проступало то, о чем Тэхён редко говорил вслух, что клокотало в глубине его сердца:

«Если ты родишься альфой, малыш, я клянусь тебе — никто и никогда не посмеет сказать, что ты слабее только потому, что у тебя два папы. Я научу тебя стоять твердо. А если ты будешь омегой… — тут почерк становился чуть менее уверенным, — тогда я научу тебя главному: как оставаться мягким, нежным, открытым… даже когда весь этот мир будет требовать от тебя стать жестким, как камень. Твоя мягкость — твоя сила, запомни это».

Однажды, листая тетрадь в поисках чистого листа, Чонгук нашел между страниц аккуратно засушенный, уже пожелтевший цветок магнолии. Тот самый, огромный и душистый, что Тэхён сорвал в городском парке в тот самый солнечный, ошеломляющий день, когда две полоски на тесте изменили всю их вселенную. Чонгук поднес цветок к носу — сладкий, призрачный аромат все еще витал над ним. — Ты… сентиментальный пингвин, — пробормотал омега, чувствуя, как предательская улыбка расползается по лицу. Он попытался спрятать её в ладони, но глаза выдавали его. Тэхён, услышав это, только фыркнул, но не стал отрицать. Он наклонился и поцеловал Чонгука в висок, его губы были теплыми и мягкими. — А пингвины, между прочим, — парировал он, — отличные отцы. Самые преданные. Они носят яйцо на лапах, согревают его своим теплом, не сходя с места, не спуская глаз, пока птенчик не вылупится. Вот и я… — Его рука легла поверх руки Чонгука на чуть округлившемся животе. — Ношу. Ношу вас обоих. Мое самое драгоценное яйцо. Гуки снова фыркнул, но на этот раз звук был сдавленным от нахлынувших чувств. Он крепче прижал ладонь Тэхёна к своему животу, к тому месту, где уже угадывалась новая, хрупкая жизнь. «Наше яйцо», — подумал он, и сердце сжалось от любви и нежности.

***

На следующее утро, когда солнце только-только начало цепляться розовыми пальцами за линию горизонта, окрашивая небо в пастельные тона, Чонгук резко проснулся. Не от звука, а от странного, нового ощущения внутри. Он схватил за руку спящего рядом Тэхёна, его пальцы впились в запястье альфы. — ТэТэ… — Голос Чонгука дрожал, был прерывист от волнения и не до конца ушедшего сна. — Проснись… Кажется, это… это оно… Тэхён вскочил на кровати мгновенно, как будто его ударили током. Сознание еще плавало в остатках сна, тело было вялым, но инстинкт уже включился на полную мощность. Его рука автоматически потянулась к животу Чонгука, ладонь легла на теплую кожу под футболкой, на ту самую легкую округлость. Сначала — ничего. Только привычное тепло, тишина, биение сердца Чонгука под его ладонью. Чонгук замер, боясь пошевелиться, его взгляд впился в лицо мужа. И потом... Едва заметный. Слабый, как дуновение. Толчок. Будто крошечное крылышко мотылька коснулось его кожи изнутри. Легкое трепетание жизни. — Чонгук-а… — Тэхён замер. Его глаза, еще слипавшиеся от сна, вдруг округлились, стали огромными и ясными, как у ребенка, увидевшего чудо. Он не дыша смотрел на свою ладонь, прижатую к животу. — Это же… Он? Это он? — Да! Да, Тэхён! — Чонгук рассмеялся, звук смеха был сдавленным от накативших слез, но невероятно счастливым. Он прижал руку Тэхёна еще сильнее, как будто хотел вдавить ее внутрь, ближе к малышу. — Он проснулся! Он… он шевелится! В этот миг, в лучах восходящего солнца, они оба, без слов, поняли одну простую и великую истину. Будь их кроха омежкой или альфочкой, нежно трепещущей под ладонью Тэхёна, он унаследует все самое лучшее от них обоих. Их любовь, их силу, их мечты. Тэхён, не отрывая ладони, наклонился и прижался губами к тому месту, откуда пришел толчок. Его шепот был смешным, нелепым и бесконечно нежным, полным защиты: — Слышишь, малыш? Если ты будешь омежкой, я научу тебя ставить подножки всем, кто посмеет обидеть тебя хоть словом. А если альфочкой… тогда мы с папой Гуки купим тебе настоящие, сверкающие доспехи! И научим, как ими сверкать! Чонгук сквозь смех и слезы, струившиеся по щекам, вытирал лицо рукавом пижамы. Его свободная рука вплелась в темные, растрепанные сном волосы Тэхёна, притягивая его ближе. И в этот момент малыш снова толкнулся. Сильнее. Увереннее. Будто отвечал на их слова, на их смех, на их любовь. — Смотри, — прошептал Чонгук, его голос дрожал от переполнявших чувств, — он уже упрямится. Прямо как ты. Уже показывает характер. — Это не упрямство, дорогой, — парировал Тэхён, его губы коснулись макушки омеги в нежном поцелуе. — Это характер. Наш. Общий характер. С тех пор каждое утро в их доме начиналось с особого ритуала. Тэхён, как самый преданный оруженосец, приносил в постель большую кружку теплого молока с ложечкой липового меда. Затем он садился на корточки перед Чонгуком, который полулежал, опершись на подушки, и терпеливо, с сосредоточенным видом, прижимал ухо к обнаженному животу омеги. Он замирал, вслушиваясь в таинственные звуки пробуждающейся жизни внутри. — Сегодня наш футболист решил взять выходной, — ворчал он однажды утром, отрываясь от живота с преувеличенно обиженным видом. Лицо его было смято от подушки, волосы торчали в разные стороны. — Молчит. Наверное, унаследовал твою любовь поспать до обеда, Гуки-я. — Или твое знаменитое утреннее упрямство и нежелание вставать, — засмеялся Чонгук, тыкая пальцем в смешную щеку Тэхёна. — Может, он просто ждет, когда папа Тэ окончательно проснется и скажет что-нибудь умное? Но через неделю малыш решил ответить на все сомнения с удвоенной силой. Толчок был таким неожиданным и сильным, что Тэхён вскрикнул и чуть не отпрянул, а Чонгук, схватившись за бок, едва не уронил свою кружку с молоком. — Ой! Вот это да! — Видишь? — Чонгук сиял, как само солнце, заглядывавшее в окно. Он погладил живот ладонью, успокаивая разбушевавшегося жильца. — Он просто хотел, чтобы мы знали: все в порядке. Он здесь. Он с нами. И он полон сил. Наш маленький боец.

***

Иногда, особенно в предрассветные часы, когда тени казались длиннее, а тишина — громче, страхи накатывали на Чонгука ледяной волной. Он просыпался в холодном поту, сердце бешено колотилось. Картины, рожденные тревогой, были яркими и пугающими: вот он засыпает уставший и не слышит плач малыша; вот кроха голоден, а молоко почему-то не приходит; вот Тэхён, измотанный бессонными ночами и заботами, перестает улыбаться, его глаза теряют привычный блеск. Однажды ночью страх стал таким сильным, таким реальным, что Чонгук не смог лежать. Он встал, накинул халат и тихо, как тень, прошел в уже почти готовую детскую. В полумраке он начал нервно, почти бессмысленно перебирать сложенные на полке вещи: крохотные комбинезончики нежных цветов, которые они покупали наугад, не зная пола, мягкие пледы, погремушку в форме полумесяца — парную к их ночнику. Его пальцы сжимали и разжимали плюшевого зайца с длинными ушами. — Гуки? — Голос Тэхёна, хриплый от сна, прозвучал в дверях. Он стоял там, прислонившись к косяку, его фигура была расплывчатой в темноте. — Что случилось? Опять не спится? Чонгук обернулся. В свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах, его лицо казалось бледным, глаза огромными и испуганными. Он сжал в руках плюшевого зайца так, что пальцы побелели. — ТэТэ… — выдохнул он, и голос его сорвался. — А если я… не смогу? Не справлюсь? Если он заплачет… а я не пойму почему? Не пойму, что ему нужно? Если я… окажусь плохим омегой? Плохим папой? Тэхён не сказал ни слова. Он просто подошел, осторожно обнял Чонгука сзади, прижавшись всем телом, как бы стараясь согреть его, прогнать ледяной страх. Его большие, теплые ладони легли поверх рук омеги, сжимавших игрушку, и прижали их к животу, где под их прикосновениями малыш, убаюканный ночью, спал, свернувшись калачиком в своем теплом мире. — Помнишь, — начал Тэхён тихо, его губы почти касались уха Чонгука, — как ты боялся в первый раз рисовать на том огромном холсте? Для выставки? Ты говорил, что испортишь его. Что твои линии будут кривыми, краски — грязными. Что это будет катастрофа. — Он сделал паузу, чувствуя, как тело Чонгука постепенно расслабляется в его объятиях. — А потом… ты создал тот самый портрет. Тот, что висит в гостиной над диваном. Им все восхищались. Он был… совершенен. — Но это же… это другое, — прошептал Чонгук, но в его голосе уже не было прежней паники. Была усталость и потребность в поддержке. — Холст… это просто холст. А тут… он. Жизнь. Наша ответственность. — Нет, Гуки, — Тэхён покачал головой, его щека прижалась к щеке омеги. — Суть одна. Ты научился тогда доверять своим рукам. Своему таланту. Своему видению. Ты переборол страх ошибки. Сейчас… сейчас тебе предстоит научиться доверять своему сердцу. Оно знает. Оно подскажет. Мы оба… мы научимся. Вместе. Они так и остались стоять, а потом медленно опустились на мягкий ковер в детской, прислонившись спиной к стене под окном. За стеклом медленно таяли последние звезды, уступая место бледному рассвету. Тэхён не отпускал Чонгука, обнимая его одной рукой, а другой нежно поглаживая живот. Чтобы успокоить и омегу, и малыша. Чтобы передать им свое тепло и уверенность. — Когда родился мой младший братик, — начал Тэхён тихим, ровным голосом, глядя в темноту комнаты, но видя прошлое, — мне было лет семь. Папа… он впервые дал мне подержать его. Он был таким крошечным. Омежка. Весил, наверное, меньше нашей кошки. Я боялся… Боялся дышать рядом с ним. Боялся пошевелиться. Мне казалось, одно неловкое движение — и я сломаю эту хрупкость. — Он усмехнулся про себя, вспоминая тот давний детский страх. — А он… знаешь, что он сделал? Он просто ухватил мой палец своей малюсенькой ручкой. Крепко так. И… засмеялся. По-младенчески, беззубо. Будто знал. Знал, что я ни за что, никогда не уроню его. Что буду держать крепко. Всегда. Чонгук слушал, прижавшись щекой к груди Тэхёна. Он слышал ровный, сильный стук его сердца. Гулкий, надежный ритм. И в этот момент, будто отозвавшись на этот ритм, на тепло, на слова, малыш внутри него тихонько, едва заметно шевельнулся. Как будто говорил: «Я верю. Я здесь. И я не боюсь».

***

Moon River — Sandro Gibellini Trio, Ronnie H Jones Недели текли, живот Чонгука становился круглее, заметнее. Ночи казались длиннее, наполненными не только ожиданием, но и калейдоскопом эмоций, управляемых гормонами. Страхи, радость, внезапная уязвимость, приступы безудержного веселья — все смешивалось внутри омеги в странный, непредсказуемый коктейль. Он мог заливаться смехом до слез над глупым роликом с котом, застрявшим в коробке, а через полчаса — плакать, вспоминая, как Тэхён много лет назад, еще студентом, подарил ему первый в жизни «букет» — охапку ярко-желтых одуванчиков, сорванных у обочины. Однажды, в самый глухой час ночи, около трех, Чонгук ворочался в постели, пытаясь найти хоть какое-то положение, при котором малыш перестал бы бить его ножкой поддых. Казалось, маленький жилец устроил там футбольное поле или танцпол. — Опять наш будущий чемпион усердно тренируется? — Тэхён пробормотал, не открывая глаз, и потянулся через кровать, нащупывая рукой Чонгука в темноте. Его голос был густым от сна. — Или концерт устроил? — Или дискотеку, — вздохнул Гуки, пытаясь приподняться на локте. — Ой! — Он вскрикнул от неожиданности — малыш резко и сильно толкнулся именно в то место, куда только что бил. — Вот! Получил по полной программе! Тэхён мгновенно открыл глаза. Без лишних слов он включил ночник-луну, мягкий свет залил часть комнаты. Альфа встал с кровати, голый по пояс, его волосы были дико растрепаны. Он подошел к колонке, подключенной к телефону, и через минуту тишину ночи нарушили первые, знакомые до боли аккорды. Из динамиков полилась нежная, меланхоличная мелодия «Moon River» в джазовой аранжировке Sandro Gibellini Trio — их мелодия. Та самая, что играла в кафе в вечер их первого настоящего свидания. Тэхён обернулся. В мягком свете ночника его фигура казалась немного сюрреалистичной. Он сделал преувеличенно галантный, чуть нелепый поклон, протягивая руку в сторону кровати. — Мистер Чон Чонгук, — произнес он с напускной серьезностью, в которой сквозила нежность, — разрешите пригласить вас и вашего… э-э… капризного, но очаровательного маленького гостя на танец? Ночь слишком прекрасна, чтобы тратить ее на сон и пинки по ребрам. Чонгук не смог сдержать улыбку. Он осторожно спустил ноги с кровати и встал. Тэхён подошел и обнял его сзади, его сильные руки сомкнулись на животе омеги, согревая его, защищая. Они начали медленно раскачиваться в такт музыке, едва переступая ногами по прохладному полу спальни. Тэхён прижался губами к шее Чонгука. Его шепот был теплым дыханием на коже: — Слышишь, малыш? Если ты будешь омежкой, мы с папой научим тебя танцевать под самым сильным летним дождем. Босиком. И смеяться, когда капли стекают по носу. А если ты альфочка… — он сделал паузу, будто представляя картину, — тогда мы будем вместе сочинять песни. Самые красивые песни. И петь их громко, так, чтобы их слышали звезды. Они будут нам подпевать. Чонгук закрыл глаза, полностью отдавшись музыке, теплу тела Тэхёна сзади и нежным вибрациям его голоса. Он представил ясно, как будто наяву: вот пройдет пять лет. Они втроем на кухне их дома. Солнечное утро. Музыка льется из колонок. И они кружатся, смеются. Он и Тэхён, а между ними, зажатый, как самая драгоценная бусина в ожерелье, их малыш. Его смех звенит, как колокольчик, самый прекрасный звук на свете. Внезапно Чонгук почувствовал, как тело Тэхёна сзади слегка дрожит. Не от холода. Дрожь была глубже. — ТэТэ? — Чонгук обернулся в его объятиях, пытаясь разглядеть лицо альфы в полумраке. — Что ты? Все хорошо? Но Тэхён лишь крепче прижал его к себе и опустил лоб на его плечо. Его дыхание стало чуть прерывистым. — Все… Все хорошо, солнышко, — прошептал он, и голос его звучал сдавленно, будто через силу. — Просто… Просто я так сильно хочу… Чтобы он знал. Когда вырастет. Чтобы знал наверняка, без тени сомнения, как мы его ждали. Как мечтали. Как… как любили уже тогда. Еще до первой встречи. Вот так сильно. До дрожи. Они танцевали в тишине спальни, нарушаемой только музыкой и их дыханием, до самого рассвета. Moon River сменялась нежной колыбельной, потом снова джазовыми композициями. Они двигались медленно, плавно, Чонгук иногда чувствовал, как малыш внутри него отзывается на вибрации музыки тихими, убаюкивающими движениями. Когда первые, робкие лучи солнца пробились сквозь щель в шторах и упали на обложку тетрадки с письмами, лежавшей на тумбочке, Чонгук взял руку Тэхёна, все еще лежавшую у него на животе, и крепче прижал ее ладонью к себе. Там, внутри, маленький жилец наконец затих, уснул под их ночные танцы. — Знаешь, Тэ, — прошептал Чонгук, глядя на золотую полоску света на тетради. — Это правда неважно. Омежка он или альфочка. Потому что мы… мы уже семья. Вот прямо сейчас. Втроем. Это уже есть. И это — главное.

***

Утро было свежим, прозрачным после ночного дождя. Тэхён, пока Чонгук отдыхал, вышел в маленький садик перед домом. Он развесил на натянутой между деревьями бельевой веревке гирлянду из десятков бумажных журавликов, которых они мастерили долгими вечерами. Каждый журавлик был аккуратно сложен из цветной бумаги, а на его крыльях Тэхён тонким фломастером вывел имена. «Чонхи» — если родится омега. «Тэян» — если альфа. Легкий утренний ветерок играл с гирляндой, журавлики качались, словно пытаясь взлететь, их крылья с именами трепетали на солнце. Тэхён и Чонгук сидели на крыльце, укутанные в один плед, согревая руки большими кружками чая с медом и имбирем. Они спорили, как всегда, но теперь этот спор был легким, наполненным теплом и предвкушением. — Если это будет омежка, — ухмылялся Тэхён, указывая на журавлика с именем «Чонхи», — он точно унаследует твою страсть к творчеству. И будет разрисовывать все обои в доме своими шедеврами. Придется покупать ему холсты размером со стену! — А если альфочка, — парировал Чонгук, делая глоток горячего, обжигающего чая, — то он унаследует твое упрямство и аппетит! Будет драться за последнюю печеньку в пачке, как настоящий тигренок! Вот увидишь! — Но он вдруг замолчал, его брови поднялись от неожиданности. Знакомое ощущение — сильный, уверенный толчок прямо под ребра. Малыш явно имел свое мнение на этот счет. Они переглянулись. В глазах Тэхёна и Чонгука отразилось одно и то же: удивление, радость и безмерная нежность. И они рассмеялись одновременно. Звонко, счастливо. Малыш уже вовсю участвовал в их разговоре. Как и все в этом доме — письма в шкатулке, ночные танцы под Moon River, утренние споры о будущем, гирлянда журавликов с именами — это был не просто подготовка. Это было начало. Начало их общей истории. Истории, где любовь не делилась на «альф» и «омег», не определялась гендером. Она просто… была. Безусловной. Нежной. Сильной. Бесконечной, как небо, раскинувшееся над крышей их дома, в котором уже жили трое.

***

В тот вечер, когда за окном сгущались сумерки, окрашивая небо в фиолетовые и оранжевые тона, Чонгук поставил последнюю точку в своем альбоме. На огромном развороте расцвело фантастическое дерево. Его ствол был крепким и узловатым, словно выдержавшим века, а корни, уходящие глубоко в землю, были сплетены из нотных линий и знаков — символ их общей мелодии, их истории. Листья дерева были не простыми — каждый имел форму сердца, и каждый был раскрашен в разные оттенки любви: от нежно-розового до страстно-алого. У самого основания дерева, в его надежной тени, стояли три силуэта: два больших, крепко держащихся за руки, и один маленький, едва доходивший им до колен. В руке маленького силуэта была кисть (наследие папы Гуки), а в другой — свисток (подарок папы Тэ). — Готово, — Чонгук отложил кисть и с чувством глубокого удовлетворения выдохнул. Он провел пальцем по еще влажной краске на листе в форме сердца. — Это… наша вселенная. Наша маленькая, совершенная вселенная. — Он бережно передал тяжелый альбом Тэхёну. Тот молча взял его. Листал страницы, впитывая каждую деталь, каждый штрих, каждую каплю любви, вложенную в эти рисунки. Дойдя до последнего, только что законченного листа с деревом и тремя силуэтами, Тэхён задумался. Затем он открыл старую тетрадь, нашел между страниц давно засушенный, почти прозрачный одуванчик — тот самый, из их студенческого «букета». Он аккуратно, с помощью тонкой полоски скотча, вклеил его в угол последней страницы альбома, рядом с корнями-нотами. — А это, — сказал Тэхён, его голос был тихим и очень серьезным, — наше обещание. Обещание тебе, малыш, и нам самим. Что мы всегда, всегда найдем дорогу друг к другу. Даже если жизнь разбросает нас на тысячи миль, как этот одуванчик разлетается на сотни парашютиков. Мы найдемся. Потому что наша связь — в корнях. В сердце. Когда через месяц, в прохладном кабинете УЗИ, они услышат четкий, гулкий, невероятно быстрый стук маленького сердца — стук, который будет биться в абсолютно точный такт с их собственными сердцами, замершими в этот миг от счастья, и увидели человечка, который вот вот должен был появится на свет — Чонгук достанет альбом. И на чистый лист после дерева он вложит новый рисунок. Простой и глубокий: большое, теплое, золотое солнце, нежно обнимающее серебристую, улыбающуюся луну. А Тэхён, взяв его любимую ручку с черными чернилами, выведет рядом, под рисунком, слова, к которым он шел долгие месяцы, которые носил в себе:

«Добро пожаловать домой, наше маленькое, долгожданное чудо. Мы с папой Гуки ждали тебя. Готовили для тебя место под солнцем и луной. И уже собрали… нет, не собрали — вырастили, выпестовали, выносили в сердцах… Всю любовь этого мира. Она твоя. Навсегда»