Step by step

Чан не помнил, когда это началось. Что-то настолько глупое, из школьных времён, которые он пропустил, больше сосредотачиваясь на карьере уже с тринадцати, интересуясь только надлежащим уровнем оценок из всего разнообразия школьной жизни. Но он всегда старался быть дружелюбным, старался быть вовлечённым. Он замечал. Дети всегда инстинктивно честные до первого болезненного опыта, Чан помнил школьного приятеля, любившего дразнить одноклассниц, но на всех уроках его голова неизменно поворачивалась в сторону, к третьей парте на третьем ряду, и он смотрел почти не моргая, отворачиваясь, только когда замечал за собой столь откровенную демонстрацию, краснея и поспешно перебирая слова в попытках отвлечь – себя или Чана. Но это не был тот раз, когда он понял, нет. Ему понадобилось больше наблюдений, растерянного любопытства. Хён на тренировках по танцам, всё время спотыкающийся, потому что его взгляд был далеко не в зеркале. Девочка из общей компании, которая приходила болеть за него на соревнованиях, и её взгляд преследовал его, куда бы он не пошёл. Джисон и Хёнджин, впервые столкнувшиеся рогами на репетиции к ежемесячной оценке. Пожалуй, последнее было самым интенсивным и наглядным, может, потому что Чану действительно приходилось участвовать, словно часть ауспитца, термина, настолько точно описывающего тогдашние отношения между Чаном и этими двумя, что было сложно поверить, что Чан подчерпнул его из давно забытого комикса, а не из научной статьи по психологии. Всё было разным, но неизменным. Чан поверить не мог, что долгое время не замечал за собой тот же паттерн. Это была привычка, касающаяся всех восьмерых, а затем – семерых. Мечта исполнилась, но страх, что успех утечёт, как песок сквозь пальцы, был как никогда силён, лишая сна и посылая липкие кошмары в дни, когда тревожность трубила громче всего. Постоянное наблюдение давало успокаивающее чувство контроля, возможность толкнуть вперёд, если Чан чувствовал, что кто-то готов был вот-вот оступиться. С годами он смягчился, они много говорили группой, Чан извинялся и объяснял, почему он был таким, каким был, и хоть это небольшая пропасть останется между ними навсегда, они поняли его. Взгляд перестал искать контроля, оставаясь просто мягкой проверкой. Желание работать сверхмеры, липкие кошмары и тревожность остались, но мучали словно по привычке, накатывающими приливами, когда внутренняя стабильность подвергалась особенно сильному стрессу. Было неидеально, но Чан был счастлив, чувствовал себя на том месте, где он всегда должен был быть, даже если иногда текущие быстрым потоком мысли заставляли его сомневаться. Может быть, это слишком его расслабило. Джисон всегда был самым проблемным из всех, и хотя Чан любил каждую его часть, он требовал особого внимания, наблюдения, отслеживания, и Чан смотрел на него намеренно, проверяя, чтобы успеть поймать до того, как он споткнется. Затем был Чонин, который, на самом деле не нуждался в Чане так сильно, но обладал привилегией младшего, напоминая Лукаса, которому Чан не смог быть хорошим старшим братом, и он сверхкомпенсировал здесь и сейчас с любимым макнэ, ещё во времена трейни намеренно взяв под крыло. Хёнджин и Феликс в равной степени нуждались в его внимании. Первый будучи трудолюбивым и бесконечно двигающимся вперёд с этой удивительной жаждой познать суть творчества через созидание, но при этом жадный до взглядов и чужого времени, сосредоточенном исключительно на нём. Второй был частью симбиоза Чана, чувство родного дома, даже если он уже провел вне Австралии больше времени, чем в ней. Иногда посмотреть на Феликса и получить взгляд в ответ было жизненно необходимо для них обоих. Иногда было достаточно перейти на английский, чтобы убедить отказаться от давления и дать себе передохнуть, и это работало в обе стороны. Остальные вообще не нуждались в его приглядывании, но Чан всё равно смотрел. У Чанбина бывали свои времена неуверенности и сомнений. Сынмин любил зацикливаться, когда то, за что он брался, казалось ему недостаточно идеальным и сводило с ума. Был Минхо. Чан не умел читать его так же хорошо, как остальных. В начале у них были моменты сближения, разговоры по ночам, уважительное отношение Минхо к его опыту стажерства и продюсирования за кадром игривого поведения под прицелом камер. Но Чан не мог помочь ему, как остальным. Он не знал, решал ли Минхо свои проблемы самостоятельно, с помощью Джисона или друзей вне группы, может, он был близок с родителями, или вообще был самодостаточен до такой степени, что моменты слабости просто не возникали, и тогда ему можно было только искренне позавидовать. Минхо никогда не нуждался в нём, но Чан продолжал жадно смотреть на него, понимая только спустя годы, что он делал это не для того, чтобы поймать. В комнате, полной людей, его взгляд останавливался и задерживался на Минхо, который никогда не делал ничего особенного: тот же процесс переодевания и нанесения макияжа, немного дикости, если в лицо смотрела камера, но Чан не мог перестать, бездумно отслеживая каждое микровыражение лица. Чан смотрел все выпуски шоу, которые Минхо вёл, как ведущий, занимаясь собственной рутиной перед сном или в поездках, где он мог забиться в угол и не объяснять, почему он это смотрит. Чан смотрел на тренировках. Не для того, чтобы отследить движение и повторить его правильно, не всегда. Иногда шаги Минхо были понятнее, чем демонстрация  хореографа, иногда он объяснял им элемент, который придумал сам и хотел внести изменения. Чаще всего Чан даже не задумывался о том, что смотрит. Почти как медитация. Мозг полностью отключался, был только Минхо, тяжело дышащий, с покрасневшей шеей и частью ключиц, выглядывающих из-под ворота худи. Капли пота собирались на лбу, и когда он наклонялся, чтобы перевести дыхание, они медленно стекали вниз, капая на пол. Не так обильно, как это делал Хёнджин, но Чан не смотрел на Хёнджина в своей бездумной релаксации, полной запечатленными покадрово движениями Минхо: от трепетания ресниц до напряжения мышц под кожей. И хотя было сложно понять, когда это началось, Чан точно знал, когда он понял. Когда Минхо посмотрел в ответ – удивлённо-насмешливо со своей обычной интенсивностью, заставляя Чана вздрагивать и отводить взгляд. Как оказалось, безосновательные медитативные взгляды Чана были настолько частыми, что казались почти неприличными, теперь, когда Минхо каждый раз ловил его. Чан не мог просто остановиться. То ли привык отдыхать глазами именно на Минхо, то ли... не хотелось думать об этом слишком много. Чан не умел выбирать свои битвы, но даже он осознавал, какие он проиграл ещё до их начала. Очень быстро они скатились к игре в «кошки-мышки», хотя Чан искренне старался. Он смотрел на Чанбина и Джисона каждый раз, когда те были слишком громкими, на Чонина и Феликса, когда те обсуждали стратегии в играх и свои последние матчи, на Сынмина, который разминал голос так громко, что нуны-стилисты вежливо просили его выйти в коридор, на Хёнджина, который всегда был рад вниманию к своей персоне, но всё было бесполезно. Стоило на секунду потерять концентрацию, и он сталкивался с прищуренными глазами Минхо, чей взгляд медленно, но верно трансформировался из удивлённо-насмешливого в слегка озадаченный, затем в беспокойно-вопросительный, но всё такой же слишком прямой, заставляющий Чана чувствовать себя гостем в своей собственной коже, из которой хотелось выпрыгнуть. Он всегда поспешно отводил взгляд. Неудивительно, что Минхо пригласил себя в его студию, когда Чан был один. Минхо развалился на диване, приковывая внимание, как магнит, ведь больше не было отвлекающих факторов, способных удержать глаза Чана в стороне. – Хён, что не так? – уточнил Минхо, как всегда прямолинейный и слишком ленивый для жеманных полунамеков. Чану нравилась эта черта в нем, даже когда она была направлена против него. Соблазн сделать вид, что он не понимал, о чём Минхо его спрашивал, был, мелькнул мыслью и исчез также быстро, как появился, потому что Минхо не будет играть в эти игры, оставляя Чана ёжиться под его невпечатленным взглядом с тем же висящим в воздухе вопросом. Чан вздохнул, нервно хватаясь пальцами правой руки за браслет на левом запястье. Звенья слегка холодили кожу, перекатываясь и закручиваясь, повинуясь каждому беспокойному движению. У Чана не было ответа на вопрос Минхо, не совсем. – Всё так, Минхо-я, – отозвался он, морщась от необходимости объяснить себя, потому что не озвученный вопрос сразу отобразился на недоверчивом лице Минхо. – Правда. Я просто иногда пропадаю в своей голове, и мои глаза просто... – Чан слегка махнул рукой, не в состоянии придумать что-то, что не звучало бы, как романтичная глупая чушь, вроде той, что была слишком близка к правде: его взгляд держался на Минхо, как на успокаивающих морских волнах, несущих в себе чувство родной гавани, свободы и чистого воздуха, которым можно наконец насытиться, вдохнув полной грудью. Минхо был его точкой покоя, и Чан не мог выдавить хоть сколько-нибудь приличное объяснение, почему. Ни для себя, ни тем более для Минхо. – Я на тебя не злюсь, если ты об этом. – Не об этом, – отозвался Минхо, его взгляд стал задумчивым, и Чан хотел бы и страшился знать, о чём он думал. – Пойдем пообедаем, я ужасно голоден. Чан моргнул, не ожидая настолько быстрой смены темы. Неужели его лепета было достаточно, чтобы Минхо перестал беспокоиться? Или он узнал всё, что было нужно, и удовлетворился этим? Хотелось спросить "и это всё?", но Чан примерно представлял, как Минхо выгнет свои идеальные брови, спросит, есть ли ещё что-то, что Чан хотел бы сказать, и нет, ничего не было. Чан на секунду посмотрел в потолок, словно там могло всплыть какое-то откровение, но нет, краска оставалась белой и безликой. – Я думал немного поработать... – отозвался Чан, на что Минхо закономерно закатил глаза с демонстративным пренебрежением, хотя Чан видел глубже, потому что после Минхо слегка поджал губы и напрягся, словно готов был вступить в физический спор. – Поработаешь. Когда поешь. Какой пример ты подаешь своим донсэнам, Бан Чан-ши? – Минхо всё-таки выгнул свои брови с вызовом, и Чан отступил, сохраняя прогресс, хотя он ничего не успел сделать, когда Минхо бесцеремонно ворвался к нему. – Хороший, я надеюсь. Обычно они не следят за мной, когда я работаю, – наполовину пошутил Чан, и Минхо только невпечатленно фыркнул. – А как же я? – уточнил он, поднимаясь сразу вслед за Чаном, ожидая, пока тот соберёт разбросанные по столу вещи и спрячет телефон, ведь Чан не мог оставить после себя даже лёгкий беспорядок, отходил он на пятнадцать минут или нет. – Хочешь, чтобы я тренировался до изнеможения и перестал обедать? Чан усмехнулся и, поравнявшись с Минхо, ущипнул его за небольшую складку живота сквозь худи, с весельем наблюдая, как Минхо отскакивает с чем-то, что сильно напоминало ему возмущенный кошачий мявк. – У тебя нет такой проблемы, Лино-я, – с ласковой улыбкой ответил Чан, останавливаясь перед дверью, словно их разговор должен был остаться в защищённых стенах звукоизолированной студии. – Ты самый прекрасный пример для наших донсэнов. Я твою приверженность здоровому образу жизни никак не поколеблю, зато ты сгладишь все мои недостатки. Минхо посмотрел на него убийственным взглядом, держась за бок, как будто Чан его ударил, а не слегка ухватил кусок кожи. – Не пойму, – медленно протянул он, – откуда у тебя столь сильное желание так рано закончить свою жизнь?.. Это была доля секунды, опасность, мелькнувшая в глазах Минхо, и Чан отреагировал чудом, потому что никогда на самом деле не отводил внимательный взгляд, сосредоточенный на Минхо, как планеты сосредоточены на вращении вокруг солнца. Он выбежал из студии с громким смехом, едва не попавшись в пальцы Минхо, которым не хватило длины, чтобы дотянуться и смять Чана куда больнее, чем сделал это сам Чан. Это был короткий спринт в сторону лестниц под недоумевающие взгляды сотрудников и стажёров, но Чану было всё равно, он был счастлив и весел, даже если за его спиной пыхтел крайне недовольный и взъерошенный Минхо, готовый поквитаться с ним самым жестоким образом. Чан был пойман на повороте, когда он замедлился, чтобы не сшибить даму в юбке-карандаше на высоких каблуках, что само по себе выглядело не очень удобно, но Минхо не принимал условий равной борьбы, он воспользовался шансом и зажал Чана между собой и стеной, больно впиваясь пальцами в ребра, пытаясь то ли совсем не нежно пощекотать, то ли попробовать проникнуть в межреберное пространство. Чан согнулся, цепляясь за талию Минхо, забывая про случайную свидетельницу. Немного боли его никогда не смущало, да и сдаваться просто так не хотелось, так что он прервал месть Минхо, засунув руки под ткань его худи и начиная откровенно щекотать. Минхо пискнул, хватка его пальцев ослабла, и теперь Чан был тем, кто наступал, пока Минхо извивался в его руках так активно, что иногда его кости немного скрипели, что было бы отличной шуткой для Сынмина, если бы он был здесь. Всё закончилось также резко и спонтанно, как началось. Чан вскрикнул, почувствовав укус на плече, прекратил свои безжалостные атаки и посмотрел удивлёнными глазами на запыхавшегося, лохматого и красного Минхо. Что-то перевернулось внутри его живота от вида, даже если Минхо выглядел злым и недовольным. – Временный мир, хён, – недовольно обозначил Минхо, как будто делал одолжение, хотя Чан был тем, кто «побеждал». – Временный? – уточнил Чан, даже не пытаясь скрыть свою самую широкую улыбку, полную ямочек. Плечо пульсировало, и Чан ожидал обнаружить вечером синяк в форме зубов Минхо, и это вызывало в нём какие-то очень странные чувства. – Не думай, что твое поведение сойдёт тебе с рук. Но прямо сейчас у меня всё болит, и я хочу есть. Разве ты не должен заботиться обо мне, хён? Что за ужасный человек. Как ты объяснишь все мои синяки Ханни? Прямо сейчас Чан бы сделал для Минхо что угодно. Он рассмеялся. – Если я угощу тебя обедом, смогу ли я восстановиться, как хён, в твоих глазах? Минхо фыркнул, поправляя одежду, и Чан не хотел, но всё же следил взглядом, ловя полоску кожи или то, как звучало всё ещё неровное дыхание Минхо. – Не знаю. Сможешь ли ты? – Пожалуйста, – отозвался Чан, с трудом поднимая взгляд на лицо Минхо. Тот смотрел на него в ответ, и Чан просто надеялся, что Минхо не заметил, как его глаза блуждали. Или хотя бы не захотел комментировать. – Я угощу тебя ещё и ужином? – И посмотришь фильм со мной и Джисоном, – спустя мгновения размышлений уточнил Минхо, и Чан удивился, озадаченный, но всё равно с энтузиазмом закивал. – Конечно, конечно! Я сделаю всё, что хочет мой Лино. Чан попытался обнять Минхо, но тот быстро отскочил от него и скривился. – Фу, хён, не заставляй меня жалеть, что я был с тобой великодушен. Обед. Сейчас. Чан рассмеялся, и, словно ничего и не было, они спустились ещё на пару этажей вниз плечом к плечу, пробираясь в столовую, игнорируя большинство взглядов стажёров, которые широко раскрытыми глазами приветствовали их появление. Это было довольно легко, потому что почти сразу Чан заметил Момо и Наён, которым весело махал, пока Минхо тащил его к кассе, ворча, что сначала должна быть еда, а потом разговоры. *** После разговора в студии ничего не изменилось... почти. Теперь каждый раз, когда Чан терял концентрацию, и его взгляд сам искал фигуру Минхо среди всех людей в комнате, тот неизменно уже смотрел в ответ. Первые пару раз Чан вздрагивал по привычке, спешил узнать, что происходило вокруг, будто его взгляд не был целенаправленным, а просто скользил мимо. Чан боялся, что Минхо снова поднимет тему, задаст вопрос, на который не было ответа. А потом он позволил себе смотреть дольше и понял кое-что, что сразу же начало мешать спать по ночам. Минхо больше не смотрел на него вопросительно, его тяжёлый взгляд был полон разных эмоций, но ни одна из них не была похожа на замешательство. Он смотрел так, будто точно знал ответ и ожидал, когда Чан тоже поймет, и вот это напугало по-настоящему. У них был тур, последнее, чего хотелось – это анализировать свои чувства. А затем этот вопрос вообще потерял актуальность, когда всё, на чём Чан мог сосредоточиться, было попыткой держать рот закрытым, потому что всё, что вылетало из него, рождало споры и пересуды, и он больше не искал взглядом Минхо, потому что не заслуживал чувства покоя, которое всегда приходило с его видом. *** Чан по-настоящему устал. Можно было подумать, что это ощущение всегда преследовало его на протяжении всей карьеры, учитывая ту загруженность, которую он сам на себя вешал, но нет. Обычно, чувство удовлетворение перевешивало боль  в мышцах, тяжесть костей, перестезию и ощущение гравитации, с силой тянущей мешки под глазами вниз. Удовлетворение открывало второе дыхание, прилив энергии на совершение новых рывков вперёд. Наверное, что-то похожее ощущали адреналиновые наркоманы, но в случае Чана не было периода опустошения, только удовольствие от проделанной работы и желание сделать больше. Сейчас же, что бы он не делал, всё казалось неправильным, и Чан ненавидел это чувство бессилия что-либо исправить. Ему нужно было делать хоть что-то, и он делал, проталкиваясь через сжимающие грудь тиски, но удовлетворение так и не приходило. Всего двадцать минут назад закончилась трансляция. После того, как Джисон и Чанбин ушли, он какое-то время убирался на камеру, но вскоре выключил её, понимая, что это не помогает почувствовать себя лучше, а лишь поднимает вопрос, что именно он делает, переходящий в твердую уверенность, что фанатам было ужасно скучно смотреть на него без ребят. По крайней мере, уборка успокаивала. По крайней мере, Чан действительно чувствовал себя лучше, перешучиваясь с остальной частью 3racha до этого. Им всегда удавалось вырвать Чана из кокона тревожности и распутать клубок тяжести в груди, но когда они уходили, вся лёгкость растворялась, возвращая всё, как было. После уборки Чан какое-то время смотрел комментарии в твиттере, чтобы убедиться, что их небольшой эфир спас ту катастрофу, которую Чан (снова) породил своими последними постами в bubble, и сообщения stay больше не кишили отчаянным беспокойством за его психическое состояние. Убедившись, что ход всё-таки сработал, Чан уже подумывал пойти в душ, чтобы смыть с себя остатки дня, плавно переходящие в бессонную ночь, избавиться от липкого ощущения макияжа, когда раздался короткий, но достаточно сильный стук, чтобы его громкость заставила вздрогнуть. Было уже поздно, чтобы думать на персонал отеля, поэтому Чан поспешил к двери, ожидая кого-то из детей или менеджеров с каким-то срочным вопросом, и хотя его ожидания оправдались, он всё равно был застигнут врасплох мягким видом Минхо, стоящем на пороге его номера. Минхо уже успел принять душ, его лицо было абсолютно чистым, теряя резкость, и хотя макияж всегда подчеркивал его дерзкую личность, без него Минхо был таким, каким его всегда видел Чан – ужасно милым. На нем был отельный халат, но под ним явственно виднелась футболка и пижамные штаны, и уголки губ Чана слегка поползли вверх от нелепости такого сочетания одежды. Минхо всегда был немного странным. Чан это обожал. – Ты будешь стоять и давить тупую улыбку или впустишь меня? – уточнил Минхо почти вежливо, и Чан поспешил освободить дверной проем, чтобы Минхо мог деловито пройти внутрь, осматриваясь, как будто он не врывался на их трансляцию, чтобы немного повеселить фанатов. Хотя, если так подумать, Чан понятия не имел, зачем Минхо приходил, учитывая, что он почти сразу ушел, узнав, что они ведут эфир. – Генеральная уборка? Серьезно, хён? Чан вздохнул, закрывая дверь и неловко следуя за Минхо. Его планы были нарушены, обычно, это вызвало бы раздражение, и он был бы очень недоволен, если бы пришел кто угодно, кроме Минхо. – Во-первых, это дисциплина, во-вторых, вежливость, ты же знаешь, как едят эти двое, – защищался он чуть резче, чем позволял себе обычно в настоящее время, но Минхо будет последним человеком, кого подобный тон голоса заставит стушеваться, совсем нет. Как он пригласил себя в номер Чана, он также пригласил себя развалиться на его кровати без всяких угрызений совести,  заставляя самого Чана в тревожности парить рядом. – Или это твой сексуальный фетиш. Не стесняйся, хён, я не буду смеяться над тобой слишком долго, – Минхо нагло улыбнулся, и Чан тяжело вздохнул, опускаясь на кровать рядом, чтобы не стоять истуканом посередине комнаты, зная, что это приведет лишь к новым поддразниваниям, учитывая, что Минхо пришел к нему в таком игривом настроении. – Уже поздно. Разве ты не должен спать? – уточнил Чан, не желая прямо уточнять, что именно Минхо здесь забыл. Они были знакомы столько лет, было очевидно, что если бы Минхо хотел, он бы рассказал всё в ту секунду, как только переступил порог его номера, значит, его игра состояла в чём-то другом, и вот здесь уже непредсказуемая натура Минхо давала сильный сбой в матрице предположений Чана. Это могло быть что угодно. От «мне стало скучно» до кристально ясной мотивации отомстить за что-то, ведь сейчас был самый подходящий для этого момент (по мнению Минхо). – А ты? – уточнил Минхо, и его обжигающий взгляд пустил по спине Чана неожиданные мурашки, к которым он не был готов. Только Минхо мог смотреть так, чтобы Чан чувствовал его на своей коже. И Чан боялся предположить, было ли дело в Минхо или в его собственном восприятии. – Я собирался, пока кое-кто не прервал меня, – проворчал Чан, на что Минхо ожидаемо-неожиданно рассмеялся. – Правда? Ставишь на это свой драгоценный ноутбук? Чан угрюмо промолчал, потому что даже не веря в подобного рода клятвы, он всё равно опасался спорить на что-то столь драгоценное (даже если информация дублировались на множество разных источников, было кое-что важнее: то, как Чан настроил под себя каждую программу, и делать всё с нуля было бы невыносимым подвигом). Минхо излучал ощутимое самодовольство, даже если Чан не смотрел на него. – Я так и думал. Хорошо, что я пришёл. Почувствовав горячее прикосновение руки Минхо к своему голому плечу, Чан резко повернул голову, ошарашенно прослеживая взглядом, словно в замедленной съёмке, как легко Минхо, используя его, как рычаг, приподнялся и перекинул ногу через колени, оказываясь сидящим на бедрах Чана. Минхо смотрел всё также насмешливо, как будто для них подобный физический контакт был нормой, его пальцы почти с нежностью коснулись линии челюсти Чана, а затем дёрнули вверх, отчего рот Чана закрылся с постыдным щелчком. Он не осознавал, что смотрел на Минхо, разинув рот. Минхо мягко и нежно посмеялся над ним, и голова Чана закружилась, ведь именно в этот момент он перестал верить в окружающую действительность. Должно быть, он спал. Потерял сознание и ему снилось то, в чем он не хотел признаваться. Глаза Минхо, сосредоточенные исключительно на нём, обжигали, и Чан чувствовал, как нагревается его лицо. Халат распахнулся, съехал с плеч, и хотя под ними была пижама, в которой Минхо очевидно спал, у Чана всё равно сбилось дыхание от вида. Он, наверное, выглядел нелепо, красный и тяжело дышащий. Тишина заставляла нервничать, а язык онемел во рту, сухой и тяжёлый. В беспокойство быстро вплелся страх, будто это Чан сел к Минхо на колени и признал наличие... чего-то неподходящего для друзей и товарищей по группе. Но это было тоже самое. Минхо просто пригвоздил его к месту, не давая сбежать, и что-то искал на его лице, такой уверенный по сравнению с комком нервов, которым был Чан. – Расслабься, – Минхо лениво фыркнул, его прохладные ладони прижались к горячему лицу Чана, лишь немного облегчая исходящий жар. – Это всего лишь я. В этом и была проблема, не так ли. Это не был всего лишь Минхо. Это был М-и-н-х-о. Он всегда так легко выводил Чана из равновесия, небрежно побуждал исполнять все маленькие просьбы и прихоти, приковывал внимание так тонко, что Чан и не заметил, что Минхо стал всем, на кого он когда-либо хотел смотреть. Чан облизнул губы, но это не облегчило задачу говорить, не тогда, когда он видел, как взгляд Минхо упал вниз, как расширились его зрачки, а пальцы жёстче впились в нежную кожу лица. В конце концов, кто-то был должен дать происходящему определенности, и Минхо явно не был этим человеком. Настолько в его стиле: игриво пнуть мяч к линии, ожидая, что другая сторона сама подойдёт ближе и проверит, действительно ли мяч на его поле, или расчёт был на то, чтобы оставить неопределенность неприкаянно пропитать воздух. В зависимости от того, чего Минхо хотел добиться. И Чан никогда не мог угадать его истинные желания. – Минхо, – Чан выдохнул его имя так, будто оно застряло в лёгких, и теперь они были болезненно пустыми, поэтому Чану пришлось взять паузу, чтобы вспомнить, что люди дышали воздухом, а не именами друзей. – Да, хён? – Минхо хлопнул глазами, делая вид, что не понимает, его вес на бедрах Чана, руки на его лице – всего лишь небрежная случайность, а не намерение, которое Минхо предоставил развить Чану. Для Чана это был словно прыжок веры, его руки оказались на талии Минхо для поддержания связи с реальностью, а не попытки удержать. С лёгкой надеждой, что халат впитает пот с ладоней, прежде чем... Чан не был настолько смел, чтобы закончить мысль. – Ты заметил, – наконец признал Чан, отчасти для самого себя, потому что до этого момента он отказывался признать болезненно очевидное, потому что уверен, это было безответное влечение, и ему просто нравилось смотреть издалека, даже если это звучало жутко. Потому что  не хотел ни на что рассчитывать, ни к чему принуждать, делать вещи неловкими. Потому что он боялся, что ему больше не будет позволено смотреть. – Что я в тебя влюблён. Глаза Минхо распахнулись от удивления, а затем он звонко рассмеялся, сжимая щеки Чана в тиски, сбивая с толку. Чан ожидал... чего-то другого, но это был Минхо, он всегда не соответствовал возложенным на него ожиданиям. – Лино-я! – слегка проныл Чан, он всегда так делал, когда хотел, чтобы Минхо был с ним снисходителен. Почти никогда не работало, но ради пяти процентов из ста Чан готов был пробовать снова и снова. Однажды Минхо сказал, что ему это нравилось, и Чан никогда не переставал держать это в уме. – Прости, ты просто выглядел так, будто находился в шаге от того, чтобы столкнуть меня и убежать. Я не ожидал, что ты будешь таким смелым, – губы Минхо растянулись в нахальной улыбке, его пальце разжались, изучая краснеющие щеки Чана с вдумчивой нежностью. – Ты такой трусливый, хён. Что бы ты делал, если бы я не заметил твои жалкие умоляющие взгляды? – Я не смотрел на тебя... так! – запротестовал Чан, забывая на мгновения, что должен был бесконечно беспокоиться в ожидании ответа, с которым Минхо тянул. – Разве мне не должно быть виднее? – уточнил Минхо, его пальцы спустились с многострадального лица на шею, нырнули в ворот футболки и оттянули ткань вниз. Движения Минхо были нарочито небрежными, но Чан сходил с ума, как от самой изощрённой ласки. – Ты предвзят. Тебе просто нравится надо мной издеваться, – проворчал Чан, но его голос затих в конце на странной ноте. Минхо пристально посмотрел в его глаза, заставляя снова начать нервничать. – Да, – Минхо слегка пожал плечами. – Знаешь, почему, хён? – Почему? – уточнил Чан практически одним движением губ, невольно притягивая Минхо ближе и паникуя, что это уже слишком, что Минхо будет так легко растоптать его, и Чан ему позволит. – Потому что мне нужно твоё внимание, – на губах Минхо сохранялась усмешка, но теперь, когда Чан жадно смотрел в ответ, он видел ярко красные уши и шею, чувствовал сердце, бьющееся набатом, когда невольно сжал их грудные клетки вместе. – Потому что ты мне тоже нравишься. Но ты слишком глупый и трусливый, чтобы что-то с этим сделать, не так ли? Чан открыл рот, чтобы поспорить, но ему нечем было крыть. Он действительно собирался оставить всё, как есть. И он не замечал, что Минхо тоже может быть увлечен им, ему всегда казалось, что Минхо с особым пренебрежением относится к близости с ним, но... может, у этого был подтекст. А Чан был слишком глуп, чтобы его распознать. – Но разве ты не сглаживаешь все мои недостатки? – уточнил Чан со слегка растерянной и неуверенной, но нежной улыбкой. Минхо видимо смягчился, вызывая у Чана трепет. Он видел, как Минхо смотрел таким взглядом на кошек, на пудинг, на хорошо собранную палатку, на пойманную собственноручно рыбу, но не на него. Как будто Минхо позволял ему быть глупым и трусливым, но не осуждал, а принимал, как факт. – Сглаживаю, – кивнул Минхо. – Что бы ты делал без меня? – Я не знаю, – честно ответил Чан. – Никогда не представлял свою жизнь без тебя. Минхо с силой толкнул его вниз, больно ткнув в ребра, и Чан рухнул на кровать с удивлённым смешком. Смотря на Минхо снизу вверх, он видел морщинку, пересекающую его лоб в хмуром выражении, то, как румянец всё-таки добрался до лица, делая Минхо восхитительно милым (как будто он уже не был таким в глазах Чана). – Ты не имеешь право такое говорить, – заявил Минхо, надавливая на плечи Чана, паря над ним, как хищная птица. – Ты заставил меня самому делать всю работу, и вот что я получаю? Ты наглеешь прямо на глазах. – Извини, – со смехом отозвался Чан. Он немного задыхался, потому что натянутая резинка чувств только что ударила его отскоком эмоций,  накрывая с головой облегчением, осторожным счастьем, радостью, но и тревогами, нервами. Боже, он надеялся, что завтра это окажется не сном, иначе ему будет слишком сложно оправиться. Он ведь не мог такое придумать. В глубине души Чан чувствовал, что он – это пласт работы, которую никто не заслужил делать, особенно Минхо. – Я всё компенсирую, Минхо-я. Я буду стараться. Пойдешь со мной на свидание? Мы можем вкусно поесть, я что-нибудь приготовлю. Может, пикник? Отдохнем после тура на природе? Минхо вздохнул, морщинка на его лбу разгладилась сама собой. Чан улыбнулся с нежностью. Кое-что он всё-таки про Минхо знал: Минхо был котом, который любил лежать пузом кверху, позволяя весеннему солнышку греть его тело. Ему было легко угодить. Просто Чан не думал, что у него будет шанс. – Одним свиданием ты не отделаешься, – уточнил Минхо, и Чан поспешно кивнул, готовый подготовить сотни свиданий, чтобы Минхо мог ни о чем не беспокоиться и получать удовольствие. – Но я соглашусь, если ты сделаешь кое-что. – Что? – озадаченно уточнил Чан, уголки губ дернулись в зарождающемся беспокойства. Минхо закатил глаза. – Поцелуй меня наконец. Или это тоже должен делать я? Чан улыбнулся во все свои ямочки, наконец спихивая Минхо на кровать, но только для того, чтобы нависнуть сверху, замереть, шокированный тем, как красиво волосы Минхо раскинулись по одеялу, каким очаровательным он был, когда дул свои нелепые губы. Как сильно ему шла вспышка раздражения, когда он дёрнул Чана на себя, вцепившись в ткань его футболки цепкими пальцами. – Клянусь, хён, если ты... Чан не дал ему договорить. Минхо был на вкус, как пряный соус, который, видимо, был изюминкой его сегодняшнего ужина, как запечённая курица и рис с овощами. Его губы были слегка обветрены и царапали при соприкосновении. Он интенсивно толкался в рот Чана языком, бросая вызов, испытывая.  Чан не думал, что когда-либо любил кого-то также сильно, как Минхо.