Его немецкий

      Начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии с самого утра был не в духе. С самого злополучного утра его подчиненные не смели даже глаз поднять на необыкновенно раздраженного начальника. Бенкендорф, будучи спокойным и безэмоциональным, сейчас метал молнии взглядом на тех, кто попадал в его немилость мелкими, казалось бы, проступками. Дозволял себе колкие замечания и действительно грубые высказывания.       Один из жандармов, совсем молодой юноша, Леонид Михайлович, по немыслимому везению попавший под крыло Бенкендорфа, сейчас об этой удаче несказанно жалел. Напряженная атмосфера кабинета на него влияла не хуже алкоголя на заядлого пьяницу - все из его рук летело на пол, буквы плыли перед глазами, а язык не мог связать и двух слов. Откровенно несвязный доклад мальчишки заставляет Александра Христофоровича подняться со своего кресла, упираясь руками в стол и нависая над подчиненным как коршун, усиливало эффект конечно и возвышенное положение рабочего стола шефа. Лицо мужчины выражало отвращение, напряжение и ужасную злость.       — Вы не думали сменить род деятельности? — Бенкендорф щурится, буквально выплевывая слова в лицо младшего жандарма.       — Никак нет, — не говорит, пищит, не думал юный Лёня, что попадет в немилость шефа в первую неделю службы.       — Кажется, роль прислуги вам бы подошла больше. Прислуги в самом грязном и злачном кабаке Петербурга. Там как раз нехватка людей, а такие безграмотные олухи, вроде вас, там отлично ценятся! — граф позволял себе такое поведение не обращая внимания на то, что отчитывать кого-либо при других подчиненных недопустимо и в общем вершина непрофессионализма.       Петров только ниже склоняет голову, не понимая, с чего граф выбрал для публичной казни именно его. Не один же он сегодня допускает ошибки! И вот как раз, у другого служивого, с шумом, отдающимся эхом в стенах кабинета, на пол падает настольный устав. Тяжелая, толстая книга неловко падает с рабочего стола забирая с собой часть листов и, черт бы ее побрал, чернильницу, которая разбивается и заливает черной лужей нефти свежеисписанные листы и сам устав.       Стоит ли говорить, насколько испепеляющий взгляд был направлен на жандарма, что тот решил тут же ретироваться за слугами, которые убрали бы этот бардак.       — Idioten... — срывается с уст графа немецкий, — Die nutzlosesten und wertlosesten aller Kreaturen! Was habe ich mir nur dabei gedacht, als ich euch Idioten für die Gendarmerie rekrutiert habe?!       Все присутствующие склоняют головы, принимая слова графа смиренно, как неизбежную божью кару.       — Ein Haufen Mistkerle. Ich will euch nicht mehr sehen. Hau ab. Raus aus meinem Büro. Raus hier!       Он уже откровенно кричит. Он устал. Он устал от постоянных ошибок своих подчиненных. Он устал перепроверять все следом. Он устал от ненадежности своих людей. Он устал нести весь груз службы на себе. Устал от безучастной жены дома. Устал от непонимания с Николаем. Устал. Безнадежно и давно.       Как только все покидают кабинет и Леонид, выходя последним, прикрывает дверь, Александр устало садится обратно в кресло, тяжело вздыхая и протирая лицо руками. Не успел он выдохнуть, как в дверь стучат.       — Что еще?!       В кабинет заглядывает один из жандармов, что обычно занимается новой корреспонденцией и доставляет письма от почтового отделения до кабинета, заметив недовольство шефа и пустой кабинет, он смекает, что нужно доложить быстро и по делу.       — Его Императорское Величество желает вас видеть...       — Scheiß... — он безмерно любил Николая и их встречи, но сейчас было явно не подходящее для этого время. Обдумывая дальнейшие действия, он все же принимает решение идти. Нельзя игнорировать Императора и его приказ.       До кабинета Николая он дошел слишком быстро. Слишком быстро, чтобы унять внутреннее раздражение и успокоиться. Даже стук в дверь прозвучал слишком грубо, за что граф сам себя отругал в мыслях. Получив разрешение войти, Александр отворяет двери и делает шаг в кабинет.       — Вы хотели меня видеть.       Слишком грубо, слишком холодно. Слишком много слишком. Граф закрывает глаза, жмурится, снова ругаясь на самого себя.       — Закройте дверь, граф Бенкендорф, — Николай выглядит как никогда серьезно, кажется такой маски холода и задумчивости на его лице не было даже в момент восстания. Александр повинуется, привычным движением закрывая тяжелые двери на замок.       Не успев полностью обернуться, он оказывается прижат спиной к дереву, накрытый телом императора. Как Николай так быстро и бесшумно преодолел расстояние от своего кресла до двери - загадка. Бенкендорф не успевает даже осознать, что происходит, как его губы накрывают чужие. Быстро, грубо, собственнически. Чужой язык уже изучает его рот, пока руки напористо и сильно сжимают его талию. Воздуха начинает не хватать, перед глазами откровенно плывет сильнее, чем в моменты злости и раздражения. Ордена больно вжимаются в тело через плотную ткань, собственные руки сжимают императорские плечи, сбивая эполеты, но разве не плевать, когда в голове пустота и туман, а по подбородку начинает течь вязкая слюна. Николай, ощущая нехватку воздуха и легкое сопротивление, отстраняется, смотря в покрытые пеленой карие глаза напротив.       — Николай Павлович... — более, чем на шепот, графа не хватает.       — Никогда не думал, что Ваш гнев на немецком такой обольстительный, Александр, — в голосе откровенная усмешка и бесконечное желание.       В глазах Бенкендорфа проскакивает осознание. Николай все слышал. Возможно даже понимал. Боже, как же стыдно за всю ту грязь, что лилась из его рта. Граф опускает глаза в пол. Что его смущало сейчас больше? Что любимый Романов все слышал? Поцелуй? Или то, какой эффект данный эксцесс произвел на Николая? Об этом Александр подумает вечером, сейчас его подбородок ловят чужие пальцы, заставляя смотреть в голубые омуты напротив.       — Что Вас сегодня так беспокоит, что ваши жандармы впали в немилость? — взгляд Николая мягкий, полный любви и искреннего интереса.       — Не могу сказать, Ваше Величество, с самого утра сам не свой... — Александр использует чин, потому что Никс плывет от этого открытого подчинения и понимания силы. Осознанно не говорит о хронической усталости. Не стоит тревожить своего императора своими низменными проблемами.       — Зато сейчас Вы полностью мой, — мягкие губы снова накрывают чужие и Бенкендорф понимает: он принадлежит ему, только в его руках он испытывает истинное спокойствие.       Александр чувствует, как напряжение уходит из его тела, растворяясь в тепле и заботе, исходящих от Николая. Каждый поцелуй, каждая нежная ласка, каждое уверенное касание, обжигающее кожу даже через плотную ткань мундира, словно снимает с него груз ответственности и тревог, которые он носил в себе долгое время. В этот момент мир за пределами кабинета теряет свою первостепенную значимость, сейчас есть только эти руки и это необходимое телу тепло.       Николай, будто чувствуя весь тот груз ответственности и тревог, что носил на своих плечах Бенкендорф, прижимает его сильнее к себе. Он знал, что рано или поздно граф не выдержит и это выльется в такое скверное настроение. Император понимал, что горячо любимый приближенный только кажется железным. Но это не так. Никто не сможет работать вечно на износ. Николай это понимал лучше, чем кто либо.       — Я всегда здесь для Вас, — шепчет Николай, отстраняясь лишь на мгновение, чтобы взглянуть в глаза графа. Его голос звучит тихо и уверенно, как обещание, — Вы не одни. Никогда не будете одни.       Эти слова проникают в самую глубь души Бенкендорфа. Он ощущает, как его сердце бьется быстрее и все его сомнения и страхи кажутся незначительными. Широко распахнутыми глазами он смотрит в голубые напротив, в попытках найти хоть один намек на шутку, хоть одну искорку баловства и издевки. Но ничего. Только бесконечная нежность и уверенность.       — Я... — начинает он, но не знает, как продолжить. Слова застревают в горле, и вместо этого он просто тянется к Николаю, прижимаясь к его груди еще сильнее.       — Не нужно ничего говорить, — Николай нежно гладит его по спине, поглаживая область между лопатками, — просто будь со мной.       Александр кивает, чувствуя, как его внутренний мир успокаивается. В душе шторм сменяется штилем, буйство эмоций, до этого топившее его, утихает. Он знает, что в этом кабинете, в этих объятиях, он может быть самим собой — без масок и притворства. Здесь он не граф Бенкендорф, Начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, а просто Александр — человек, которому нужна любовь и поддержка.       — Ваше Величество, — неуверенно начал граф, сомневаясь. Вздохнул, он продолжает, — Вы действительно хотите знать, что меня беспокоит? — наконец спрашивает он, поднимая взгляд на Николая, — это не только жандармы... Это я сам. Я боюсь разочаровать вас. Более всего на свете я боюсь, что Вы усомнитесь в моей работе или... мне самом.       Николай улыбается, его глаза искрятся пониманием и теплом.       — Вы никогда не разочаровываете меня, Александр. Я ценю вас таким, какой вы есть. И если вам нужно время, чтобы разобраться в своих чувствах — я буду ждать. Если битва с вашими чувствами будет непосильна — я всегда рядом и готов встать на Вашу сторону, мой дорогой Alexandre...       Эти слова вызывают в нем волну благодарности и облегчения. Бенкендорф понимает: несмотря на все трудности и вызовы, их связь достаточно крепка, чтобы без слов понимать чувства и тревоги друг друга. И даже если мир вокруг них полон интриг и опасностей, в этом маленьком уголке они могут найти утешение друг в друге.       — Спасибо, Nicholas, — шепчет он, снова прижимаясь к груди императора, — просто будьте рядом.       — Всегда, Александр Христофорович, всегда буду, — отвечает император, снова прижимаясь к чужим губам в нежном поцелуе.