О способах борьбы с простудой (и не только)

Из сна его легким толчком выбросила Сила — как приливная волна выталкивает пловца на берег. Он моргнул. Энакин стоял рядом с его кроватью — Оби-Ван не видел его лица в темноте, но мог угадать по силуэту широких плеч, обтянутых легкой тканью туники, и растрепанных, отросших волос. Оби-Ван не вздрогнул, потому что это, на самом деле, не было странно. Или, по крайней мере, не слишком странно. Или, по крайней мере, не для них двоих. С тех пор, как Энакин появился в его жизни, Оби-Ван часто просыпался по ночам от его присутствия рядом — физического или ментального. Он до сих пор помнил тот первый раз, когда Энакин — маленький мальчик, несколько месяцев назад впервые расставшийся с матерью — пришел к нему, осторожно ступая, и замер на пороге, вглядываясь в темноту его комнаты, не видя лица Оби-Вана, и осторожно позвал его: учитель? И это, наверное, было неправильно, непедагогично и непрофессионально, но Оби-Ван не мог просто развернуть его, не мог отправить обратно, в липкие, когтистые лапы кошмаров; вместо этого он откинул одеяло в сторону и позволил Энакину свернуться в клубок рядом с ним. Тогда они еще могли уместиться вместе на одной кровати. Он взрослел, и кошмары приходили к нему все реже, а когда приходили, он учился справляться с ними самостоятельно, и иногда Оби-Ван просыпался посреди ночи с колотящимся в груди сердцем и пóтом, бегущим по вискам, и у него уходило несколько секунд, чтобы сообразить, что все это — чужое, а у Энакина уходило несколько секунд, чтобы захлопнуть щиты своего сознания плотнее и послать волну неловких извинений через их связь. Наутро они никогда об этом не разговаривали — не потому, что Энакин не хотел рассказывать, а потому, что Оби-Ван никогда не находил в себе сил спросить. Иногда он был просто паршивым учителем. И все же… Энакин не приходил к нему ночью уже лет… семь, должно быть? Оби-Вану пришлось снова моргнуть, чтобы на месте девятилетнего короткостриженного мальчишки появился двадцатидвухлетний юноша с искусственной рукой, со шрамом возле глаза, с ворохом нерешенных внутренних конфликтов и неудовлетворенных амбиций, с таким количеством подвигов, каким не каждый другой генерал мог похвастаться. — Оби-Ван, — позвал Энакин — таким странным, скрипучим голосом, что Оби-Ван почувствовал, как болезненная дрожь зарождается в самом основании шеи и спускается ниже, вдоль позвоночника, холодно перебирая кости. — Я умираю. — Что? Он подскочил на кровати, с помощью Силы включая свет, чтобы осмотреть Энакина. Тот поморщился, прикрывая глаза ладонью. У него был усталый, изможденный вид, слегка бледный оттенок кожи и испарина на лбу, но Оби-Ван не видел никаких критических повреждений. Его бывший падаван не был искалечен и не истекал кровью — что ж, хотя бы этому стоило порадоваться. — В чем дело? Ты плохо себя чувствуешь? — спросил он, требовательно утягивая Энакина за руку вниз, вынуждая сесть на кровать. Сам он встал перед ним и, отодвинув руку Энакина от лица, заглянул в глаза, проверяя зрачки. С глазами тоже все было в порядке. Он выпрямился, неожиданно смутившись тому, как близко находятся их лица друг к другу. — Я думаю, это фелуцианская лихорадка, — сказал Энакин, глядя на него снизу вверх. Оби-Ван скрестил руки на груди, с легким скепсисом выгибая бровь. — Ну, помнишь нашу прошлую миссию? Пираты и все такое. Я слышал, как они рассказывали про эту лихорадку. Один их товарищ заболел, посетив Фелуцию в момент эпидемии, и сначала его просто знобило — день или два, а потом температура становилась все выше и выше, пока его организм не перестал справляться, в конце концов у него начали выпадать зубы и… и глаза налились кровью и… и лопнули, кажется, я не помню. Энакин рассказывал тихо, почти шепотом, будто делился секретом, который не должны услышать посторонние; его голос звучал спокойно, бесстрашно, и Оби-Ван вдруг понял, что это было принятие. Энакин уже решил, что со дня на день умрет от фелуцианской лихорадки, он уже успел побороть свой страх, зная, что с этим ничего не поделаешь, и храбро смотрел в лицо смерти, как настоящий солдат. — Вот как, — сказал Оби-Ван. Энакин удивленно посмотрел на него, будто бы ожидая большей реакции на свое признание. Он приоткрыл рот, чтобы сказать что-то, но Оби-Ван взмахнул рукой. — Одевайся и иди за мной. — Куда? — В медотсек, разумеется. Посмотрим, что целительница скажет. Может, тебя еще можно спасти. Энакин, казалось, готов был поспорить с ним, но Оби-Ван снова остановил его осторожным жестом руки. Когда Энакин вернулся к себе в комнату, он быстро переоделся в джедайскую форму и через несколько минут уже ждал его за дверью. Энакин присоединился к нему всего минутой позже, и вместе они двинулись по непривычно пустым коридорам Храма джедаев в медицинский отсек. Вокара Че приняла их у себя без излишнего радушия, и Оби-Ван, в общем-то, прекрасно ее понимал — он никого не был бы рад видеть столь поздно ночью. Энакин был исключением, но он всегда был исключением. Впрочем, на словах о фелуцианской лихорадке всякая усталость пропала с лица целительницы, а глаза загорелись таким интересом, будто Энакин собирался раскрыть ей все тайны галактики. — Правда, Энакин? — спросила она, подводя его к кушетке. — Что ж, это действительно серьезное заболевание, ты молодец, что так быстро спохватился и пришел ко мне. Посмотрим, может, я могу что-нибудь с этим сделать, пока не… ну, знаешь, пока не поздно. Когда Энакин отвернулся, Вокара Че взглянула на Оби-Вана с таким выражением во взгляде, что тому пришлось приложить все усилия, чтобы не рассмеяться. Он вышел за дверь и уселся на один из стульев у противоположной стены, через стекло отрешенно наблюдая за тем, как Вокара и несколько медиков-дроидов проводят все необходимые манипуляции, чтобы обследовать Энакина вдоль и поперек. Кажется, это заняло минут двадцать или тридцать — Оби-Ван не знал точно, потому что успел задремать, откинув голову назад, и проснулся только от звука разъезжающихся дверей. Энакин вышел в коридор вместе с целительницей, на чьих губах играла легкая насмешливая улыбка. Энакин, казалось, был… смущен. Оби-Ван постарался припомнить, когда в последний раз он видел своего бывшего падавана смущенным. У него не вышло. — Все в порядке? — спросил он, изображая настороженность. Энакин взглянул на него исподлобья, тут же отведя взгляд в сторону. — Да. Я не умираю, — сказал он, поджав губы, и на секунду Оби-Вану показалось, что он действительно жалеет об этом — что, на самом деле, могло быть правдой, ведь это означало, что Энакин ошибся. Энакин не любил ошибаться. — Славно… — Оби-Ван осекся и замолчал, потому что Энакин, вдруг резко развернувшись, пошагал обратно, в сторону их покоев. В Силе он ощущался сконфуженно и неловко, и Оби-Ван покачал головой, глядя ему вслед. — Значит, переживать не о чем? Вокара Че покачала головой, мягко улыбаясь. — Даже генерал Скайуокер подвержен такому явлению, как простуда, — сказала она. — У меня, к сожалению, нет чудодейственной таблетки, которая заставит его выздороветь через минуту, но я дала ему кое-что, что ускорит процесс выздоровления, если он будет как следует выполнять все остальные мои предписания. Вы проследите, чтобы так оно и было, генерал Кеноби? — Разумеется, — сказал он, игнорируя тот факт, что она, казалось, забавлялась теперь над ним самим. — Что именно от него требуется? Вокара, загибая пальцы, охотно составила ему список, и все это ожидаемо было обычными рекомендациями по борьбе с обычной простудой. Оби-Ван еще раз поблагодарил ее, извинился за беспокойство и, слегка поклонившись, готов уже был уйти, когда она снова окликнула его: — Генерал Кеноби. — Да, магистр? — Откуда у генерала Скайуокера взялась эта… идея о фелуцианской лихорадке? — Скажем спасибо Хондо Онаке, магистр, — сказал он, мягко рассмеявшись, снова поклонился и ушел, чувствуя недоуменный взгляд, направленный ему вслед. Когда он вернулся в их покои, Энакин сидел на диване в общей комнате, в неподвижном напряжении, поставив локти на колени и спрятав лицо в ладонях. Оби-Ван задержался перед ним на секунду, прежде чем прошествовать на кухню. — Я бы хотел, чтобы твое «я умираю» больше никогда не было первым, что я слышу, проснувшись, — сказал он, делая тон голоса нарочито легкомысленным, хотя все еще помнил, как от страха за Энакина ему сковало льдом позвоночник. — Принести тебе воды? Энакин застонал, запуская пальцы в волосы. Оби-Ван метнул взгляд в его сторону, чувствуя горячие, почти обжигающие волны смущения, исходящие от него. — Прости, учитель, — сказал он, и Оби-Ван слегка вздрогнул от неожиданности, но решил его не поправлять. Он помнил, как тяжело Энакину было научиться называть его так, когда они только-только начали притираться друг к другу, и помнил, как тяжело Энакину было перестать называть его так, когда он сам стал рыцарем-джедаем. С тех пор прошло много времени, и на публике они уважительно обращались друг к другу с приставкой «генерал», а в личном общении — по имени, но Энакин все равно иногда использовал старое, привычное «учитель», тянущей болью отдающееся у Оби-Вана в подреберье. Он не знал, почему Энакин это делает. Иногда он был уверен, что это произошло случайно, по старой памяти, но иногда Энакин выглядел так, будто бы на самом деле вкладывает в это слово что-то… что-то, чего Оби-Вану никогда не постичь. — Все в порядке, — сказал он, возвращаясь к Энакину со стаканом воды, хоть его вопрос и был проигнорирован. Энакин проигнорировал его и сейчас, когда Оби-Ван осторожно коснулся холодным стаканом его пальцев, предлагая. — Я был уверен, что умираю, — пробормотал он, в конце концов поднимая взгляд. На глубине его голубых глаз плескалось столько стыда и вины, что у Оби-Вана немедленно сжалось сердце. — Я был уверен, что подцепил эту заразу. Криффову фелуцианскую лихорадку. Оби-Ван вздохнул, ставя стакан на стол перед Энакином. Затем уселся рядом с ним, плечом к плечу. — Но ведь это хорошо, что не умираешь? — Ну, да, но… — Что? — Я заставил тебя волноваться. Как будто тебе недостаточно всех остальных поводов для волнения в виде войны и… прочего. — Это не страшно, Энакин. Я волнуюсь за тебя каждую секунду своей жизни, хотел сказать он. Когда ты на миссии без меня, когда мы в самой гуще битвы, бьемся рука об руку и твой световой меч рассекает дроидов, как нож масло, когда ты пропадаешь на неделю, а потом возвращаешься, как ни в чем не бывало, как будто в очередной раз не вернулся с того света, когда ты спишь, ешь, общаешься с солдатами, даешь наставления Асоке, смеешься шуткам сенатора Амидалы. Я всегда волнуюсь за тебя, Энакин, и я всегда буду волноваться за тебя, и нет ничего лучше этого, потому что это означает, что ты все еще жив, хотел сказать он. И, вдруг озабоченно нахмурившись, проверил прочность ментальных щитов. Все было в порядке. — Послушай, мне нужно… сказать тебе кое-что. Он, видно, перестарался с добавлением серьезности в свой голос — Энакин уставился на него такими глазами, будто ожидал новостей о собственной казни. — Что? — В общем, фелуцианская лихорадка… — пробормотал Оби-Ван, задумчиво касаясь бороды пальцами. — Ее как бы… не существует, понимаешь? — Что? — Энакин изумленно открыл рот. — Этого не может быть! Я же сам слышал, как Хондо рассказывал своим дружкам-пиратам про товарища, который… — Умер от фелуцианской лихорадки, да, — кивнул Оби-Ван. — Ну, он, вроде как, выдумал ее, потому что знал, что ты слушаешь, и хотел напугать тебя, а все остальные ему подыграли, помогая сочинять эту страшилку на ходу. Энакин снова уставился на него, открывая и закрывая рот. Оби-Ван вытянул руку, сделав легкий жест в воздухе, и через несколько секунд в его ладонь врезался датапад. Он открыл на нем последнюю редакцию «Общего галактического справочника по медицине» и позволил Энакину пролистать все болезни на букву Ф, среди которых, естественно, не наблюдалось ничего даже отдаленно похожего по звучанию на несчастную фелуцианскую лихорадку. Затем Оби-Ван открыл болезни на букву О и, быстро пролистав, указал на выделенные жирным шрифтом четыре буквы: «ОРВИ». Энакин нахмурился, пробегая невидящим взглядом вниз по краткой клинической картине и методах лечения. — Неужели ты ни разу ничем не болел, Энакин? — Нет, я… в смысле, может быть, давным-давно… кажется, когда мне было пять или шесть лет, у меня была небольшая температура, но… — Он не договорил, вдруг чихнув, а потом резко выпрямился, выглядя таким изумленным, как будто совершенно этого не планировал и был возмущен, что так вообще случилось. Оби-Вану пришлось с силой прикусить щеку изнутри, чтобы не засмеяться. Иногда Энакин был таким нелепым, что все внутри него сжималось от ужасной, всепоглощающей нежности. — Сила, я просто… — Он снова прервался, содрогнувшись в очередном приступе чиха. Оби-Ван сочувственно покачал головой, призвав при помощи Силы пачку сухих салфеток с кухонного стола. Вот так великий и ужасный Энакин Скайуокер, мальчик, рожденный от Силы, рыцарь-джедай, учитель своего падавана, Герой-без-страха, храбрый солдат, без колебаний бросающийся в самую гущу сражения, генерал Великой армии Республики, чьи приказы всегда выполнялись четко и неукоснительно, — вот так Энакин Скайуокер был сражен обычной человеческой простудой. — Неужели с этим… ничего нельзя… сделать? — спросил Энакин, едва успев поднести локоть к лицу, чтобы чихнуть в рукав плаща. Оби-Ван вздохнул, наблюдая за ним. — К сожалению, нет. Только ждать. Целительница сказала, что ты выздоровеешь быстрее обычного, если будешь выполнять ее рекомендации. Это означает отдыхать, пить много жидкости и не нагружать себя никакими физическими упражнениями. — Никакими физическими упражнениями?! Но я обещал Асоке потренироваться, пока нас снова не послали на миссию, — горячо возразил Энакин. — Она хотела попробовать новую технику боя… — Уверен, Асока не обидится, если ты пропустишь тренировку по такой уважительной причине. — Но… — Энакин, я не позволю тебе выйти из наших покоев ни на шаг, пока ты в таком состоянии. — Это всего лишь простуда, Оби-Ван, зачем так драматизировать? Оби-Ван прищурился. Энакин смел обвинять его в излишнем драматизме? Он не ослышался? Ему не показалось? — Час назад ты сказал мне, что умираешь. — Ну, я думал, что болен. Потом выяснилось, что не так уж и сильно. — Если ты попытаешься сбежать отсюда, пока я на что-нибудь отвлекусь, я попрошу целительницу засунуть тебя в бакта-камеру до самого конца твоего лечения, мой дорогой бывший падаван. Энакин открыл рот, но так и не нашелся с ответом. Оби-Вану не хотелось бы делать ничего подобного, но он знал, что, в общем-то, может, и Энакин знал, что Оби-Ван может, поэтому бросать вызов у него не было никакого желания. Он снова отвернулся. — Ладно. А затем, как был, повалился на бок, и Оби-Ван машинально потянулся к нему Силой, прежде чем коснуться рукой плеча. — Эй, ты чего? — Устал, — пробормотал Энакин. — Я почти не спал, и у меня это зудящее чувство в носу и в горле, и я чихнул столько раз, что это, по-моему, вышибло из меня все силы. Оби-Ван тихо рассмеялся, снова чувствуя нежность, такую сильную, что на мгновение даже вздохнуть стало трудно. Он поднялся на ноги, притянул к себе биосканер, который им благосклонно одолжила целительница Че, и направил его на Энакина. Через секунду тот издал тихий писк. — Что это? — спросил Энакин, смотря на него из-под прикрытых век — любопытно, но доверчиво, без единой мысли о том, что Оби-Ван может сделать что-то, что навредит ему. Оби-Ван не ответил, вместо этого поворачивая к Энакину прибор миниатюрным экранчиком, на котором ярко отображались цифры. — Тридцать семь и пять, — сказал тот. — Это температура моего тела? — Верно. Слегка повышена, но не критично. — Оби-Ван кивнул сам себе, убирая прибор в сторону. Затем указал на стакан: — Выпей воду, пожалуйста. И возвращайся к себе. Скоро уже утро, и было бы здорово, если бы мы оба поспали хотя бы немного перед тем, как оно наступит. Энакин даже не пошевелился, продолжая наблюдать за ним из своей странной позы на боку. — Знаешь, я, наверное, просто останусь здесь. Не хочу шевелиться. — Это не лучшая идея. Диван слишком маленький — тебе будет не удобно на нем спать. — Да? Ну, думаю, я это как-нибудь переживу. Оби-Ван на секунду отвернулся, щипая себя за переносицу и корча гримасу. Раздражение было вторым по популярности чувством, которое у него вызывал Энакин. Шло сразу за удушающей нежностью. Иногда они приходили в причудливых комбинациях. Он выдохнул, быстро выпуская эмоции в Силу. — А если я помогу тебе? — спросил он, протягивая ладонь, позволяя легкой усталости, которую он чувствовал, просочиться в их связь. Энакин моргнул, затем моргнул снова. Нехотя поднялся и, залпом выпив стакан воды, решительно вложил живую ладонь в ладонь Оби-Вана. Он почему-то всегда старался касаться его только настоящей рукой. Вместе они прошли в его комнату, и на мгновение Оби-Ван замер на пороге, осматриваясь. Он был здесь редким гостем с тех пор, как Энакин стал подростком, а потом и юношей, заглядывал лишь изредка, только в том случае, когда Энакин сам на этом настаивал. У него были очень четкие представления о личном пространстве. Как и у Энакина, в общем-то. Что в детстве, что сейчас — его комната была сплошным хаосом, местом, где, казалось, концентрировался весь механический мусор — детали, обломки, инструменты. Оби-Ван время от времени ворчал на него из-за его неряшливости и небрежного отношения, особенно если какие-то из деталей вдруг перекочевывали в общую комнату или кухню, где он о них то и дело спотыкался, но вообще-то… комната ему нравилась. В ней была та самобытность, которой, как правило, были лишены комнаты всех остальных джедаев ордена, предпочитавших строгий, почти болезненный минимализм. Комната Энакина была как он сам, целиком и полностью отражала его, его характер, настроение и привычки. Оби-Ван любил Энакина. Оби-Ван любил его комнату. Все было просто. И одновременно с тем — нет. Энакин пробежался взглядом по комнате, потом оглянулся на него, будто бы ожидая упреков и лекций. Ни для того, ни для другого у Оби-Вана настроения не было. Энакин, пожав плечами, двинулся вперед. Несколько секунд Оби-Ван рассеянно наблюдал за тем, как тот скидывает с плеч джедайский плащ, чтобы забраться в постель; потом, качнувшись на пятках назад, пробормотал: — Тогда я… ладно. Спокойной ночи. — Вот так ты, значит, бросишь меня, да? Своего бедного бывшего падавана, своего брата по оружию… бросишь бороться один на один с этой… простудой, — сказал он, выплевывая слово «простуда» с такой злобой, будто она была материальна, будто он мог взять свой световой меч и разрубить ее надвое, а Оби-Ван собирался оставить его одного в самом начале сражения. — Ты хочешь, чтобы я… остался? — спросил Оби-Ван, и Энакин посмотрел на него с удивлением, будто не ожидал, что к его словам прислушаются. — Если ты хочешь, — быстро выпалил он. — Ну, ты, вроде как, не самая плохая компания, чтобы переждать простуду, знаешь? — Как… щедро с твоей стороны, — сухо сказал Оби-Ван. Энакин невинно улыбнулся. — Ладно, только… знаешь, ты уже не такой маленький, каким был, когда… — Оби-Ван осекся, почувствовав, как Энакин настороженно замер на этих словах, и качнул головой. — В общем, нам придется потесниться, чтобы лечь тут вдвоем. Энакин, казалось, не видел в этом никакой проблемы; шустро отодвинувшись к стенке, он взмахнул рукой, демонстрируя, сколько свободного места осталось. И не то чтобы его действительно было много, но Энакин так старался ему угодить, что Оби-Ван не смог сдержать легкой улыбки. Сбросив плащ, он осторожно забрался на кровать рядом с ним. И только в этот момент задумался о том, куда деть руки. Энакин, видимо, думал о том же самом — с таким напряжением на лице, что Оби-Ван успел пожалеть о собственном решении остаться. Он уже было открыл рот, чтобы сказать, что лучше пойдет к себе, как в этот момент Энакин прошелестел быстрое «спокойной ночи» и отвернулся от него, утыкаясь носом в стену. Оба они заснули в напряженных, нелепых позах, будто бы два игрушечных солдатика в стойке «смирно», у которых руки не двигаются. Позже этот вопрос, видимо, разрешился сам собой — Оби-Ван проснулся от ощущения чего-то горячего, придавливающего его сверху. Это был, конечно, Энакин; его голова покоилась у Оби-Вана на груди, искусственная рука была расслабленно переброшена через торс, а его собственная рука — о, Сила, его рука — обнимала Энакина за плечи, как будто бы это было самым естественным процессом на свете, как будто ей ничего не оставалось, кроме этого. Оби-Ван осторожно поднял ее, стараясь двигаться тихо и медленно, чтобы не разбудить Энакина, и, сдвинув пряди волос, коснулся лба. Энакин был горячим, таким горячим, что на секунду Оби-Вана прошила дрожь. Но ведь целительница предупредила бы его, если бы Энакин был в опасности, верно? Оби-Ван не должен был сомневаться в ее профессионализме. И он, конечно, не сомневался. Но Энакин был ребенком Силы, и кто знает, как скажется на нем обычная простуда? Вряд ли у Вокары Че было так уж много подобных случаев в лечебной практике. — Как же громко ты думаешь, — пробубнел Энакин. Затем осторожно поднялся, оглядывая его сквозь полумрак комнаты. На его щеке виднелся след от туники Оби-Вана. — Я спал на тебе? Прости. — Все в порядке. Прости, что разбудил, мне следовало быть осторожнее. Как ты? — Как будто мое сердце перекачивает не кровь, а лаву, — подумав, ответил Энакин. — И голова раскалывается. — Тебе нужно поспать еще. — А тебе? — Энакин нахмурился. — Я никуда не денусь. Только… — И он вытянул руку, притягивая биосканер при помощи Силы. Цифры, высветившиеся на дисплее, были, впрочем, не такими большими, как боялся Оби-Ван, — тридцать восемь и три, вполне приемлемо. Организм боролся с вирусом. Все было под контролем. Он отложил прибор в сторону, и они неуверенно посмотрели друг на друга, не зная, что делать дальше. Потом Энакин — осторожно, почти не дыша — опустился обратно, укладывая голову ему на грудь. Оби-Вану ничего не оставалось, кроме как вернуть руку на ее законное место и стараться не думать о том, что все это уже давно и очень сильно вышло за границы, которые он сам себе мысленно начертил. Но что он мог сделать? Энакин плохо себя чувствовал и нуждался в его заботе. Он никогда бы не посмел оставить его одного в таком состоянии. Он слегка провел ладонью по его плечу, ставя точку в своих размышлениях. Энакин удовлетворенно выдохнул, засыпая, его сознание было светлым и безмятежным. В следующий раз он проснулся от звука входящего на его комлинк сообщения. Ему пришлось быстро вынырнуть из объятий Энакина, несмотря на все невнятные возражения, прозвучавшие ему вслед, накинуть плащ и вылететь из комнаты, на ходу принимая сообщение. Это был Мэйс Винду; он напоминал о том, что через полчаса планируется заседание Совета, на котором все ждут от него подробный отчет с прошлой миссии, а также делился печальными известиями о магистре Ки-Ади-Мунди, взятом в плен сепаратистами. Винду не упомянул о том, кого назначат разбираться с этим, так что вопрос, вероятно, все еще был открытым. Оби-Ван скользнул в освежитель, продолжая размышлять, и вышел оттуда через несколько минут, наскоро закончив все водные процедуры. У него не оставалось времени даже на то, чтобы позавтракать, и он успел только заглянуть в комнату Энакина, чтобы предупредить о своем уходе. Тот лежал спиной к нему, волосы разметались по подушке. Оби-Ван осторожно коснулся его Силой, мягко прощупывая сознание, пытаясь понять, спит он или нет, и если да, то стоит ли его будить сейчас. Энакин пошевелился, повернул голову в его сторону, моргая. — Эй, как ты себя чувствуешь? — Лучше, — ответил Энакин, хотя по его хриплому голосу и сухим губам невозможно было предположить ничего подобного. Оби-Ван сходил на кухню и вернулся со стаканом прохладной воды. — Меня вызывают на заседание Совета, — сказал он, наблюдая за тем, как Энакин жадно опустошает стакан. — Я постараюсь вернуться к тебе как можно скорее. Пожалуйста, просто… постарайся поспать еще немного, ладно? И никуда не уходи. Энакин кивнул, закрывая глаза, и Оби-Ван отвел пряди волос с его лба, прежде чем развернуться и уйти. Заседание, как назло, длилось целую вечность: Оби-Ван быстро пересказал подробности своей прошлой миссии, а потом только слушал остальных, то и дело выпадая из повествования, потому что мысли его тянулись обратно, в покои, к Энакину, который нуждался в нем, и он прилагал невероятное количество усилий к тому, чтобы не беспокоить его Силой, боясь разбудить. Потом речь зашла о Ки-Ади-Мунди, и Мэйс Винду снова коротко ввел их в курс дела, прежде чем перейти к самому главному — кто же отправится вызволять его. Оби-Ван почти наяву слышал, как Йода произносит их с Энакином имена. Это было бы ожидаемо: мало кто, кроме них, был не занят ничем полезным прямо сейчас. Поэтому он удивился, когда магистр Пло Кун выдвинул собственную кандидатуру. — Вам в любом случае не помешала бы чья-то помощь, — заметил Винду. — Я бы предпочел, чтобы падаван Асока Тано отправилась вместе со мной, если у нее нет других срочных поручений. Этому Оби-Ван не удивился: у этих двоих всегда был невероятно высокий, почти зашкаливающий уровень взаимопонимания, благодаря которому они образовывали такой гармоничный дуэт, что было бы странно со стороны Пло Куна выбирать кого-то, кроме Асоки. Он заметил вопросительный взгляд Винду, брошенный в его сторону, и с улыбкой кивнул: — Уверен, Асока будет счастлива сопровождать вас на миссии, генерал. Затем Йода поставил точку, подведя итоги, и распустил Совет. Оби-Ван едва сдержал вздох облегчения. Сила, какое счастье, что существует Пло Кун. Винду догнал его в коридоре Храма, чопорно поинтересовавшись: — У генерала Скайуокера все в порядке? — К сожалению, ему нездоровится. Но он велел передать, что просит прощения за пропущенное заседание Совета. Винду, казалось, вел внутреннюю борьбу, пытаясь понять, стоит ли верить последним словам Оби-Вана. Не то чтобы Энакин часто просил прощения за что бы то ни было… особенно у Мэйса Винду. — Что ж, надеюсь, на следующем заседании он почтит нас своим присутствием, — сказал он, и Оби-Ван кивнул с легкой улыбкой в уголках губ — разумеется. — Пусть… выздоравливает. Оби-Вану пришлось прикусить губу, чтобы не засмеяться с того, сколько сил, казалось, потратил Винду на то, чтобы выжать из себя пару любезных слов в адрес Энакина. Эти двое точно друг друга стоили. — Благодарю вас, магистр. Оби-Ван поклонился на прощание, прежде чем уйти. Он влетел в их покои с почти непозволительно широкой улыбкой, предвкушая, как перескажет Энакину его последний диалог с Мэйсом Винду и как Энакин будет смеяться над этой странной длинной паузой между словами «пусть» и «выздоравливает», которую Винду потратил на то, чтобы уговорить себя произнести следующее слово. Улыбка сползла с его лица, когда он увидел Энакина в общей комнате — в полном джедайском облачении, со световым мечом на поясе, в абсолютной готовности ринуться куда ему прикажут, за исключением того, что его лоб по-прежнему покрывала испарина, глаза слезились, а руки… живая рука мелко дрожала, сжимая пустой стакан. На секунду он даже потерял дар речи. — Энакин, что ты… Тот поднял на него стеклянный взгляд. — Мы уже выдвигаемся? — Мы? Конечно, нет, с чего ты взял? — Я слышал, как Винду сказал тебе, что Ки-Ади-Мунди взят в плен. Я подумал, что было бы логично, если бы нас назначили спасти его, и решил не терять времени… — Он вдруг скорчился, не договорив, и стакан, мягко выпав из его ладони, покатился по полу. Оби-Ван быстро наклонился, поднимая его, прежде чем усесться рядом с Энакином и прижать его голову к своему плечу, осторожно поглаживая волосы. — Сильно плохо? — Голова раскалывается, — жалобно прошелестел Энакин, но Оби-Ван чувствовал, как с каждым движением его руки напряжение и боль потихоньку отступают, словно бы… словно бы само присутствие Оби-Вана рядом было целительным. — Так мы никуда не летим? — Нет, Энакин. Магистр Пло Кун вызвался отправиться на миссию в сопровождении твоего падавана. — Асоки? — Именно так. Энакин, казалось, мысленно боролся сам с собой несколько секунд, и Оби-Ван был уверен, что мог бы услышать, как он думает, если бы подошел поближе к его сознанию, — у Энакина, похоже, не было сил особенно крепко поддерживать ментальные щиты. Но подслушивать чужие мысли он себе не позволял, поэтому просто ждал, замерев, только его правая рука продолжала двигаться, пальцы осторожно скользили сквозь спутанные медные локоны. В конце концов Энакин слабо кивнул, соглашаясь. — Она ведь справится, да? — Конечно, справится. — И он сам в это верил. Несмотря на всю свою импульсивность, безбашенность и пренебрежительное отношение к правилам, Энакин был хорошим учителем, может быть, лучшим, чем он сам. Одно только то, как он переживал за своего падавана, отправляющегося на миссию без его наставничества, свидетельствовало о многом. — Ладно, — сказал Энакин, выдыхая, и вдруг весь обмяк в его объятиях окончательно, так что Оби-Вану пришлось удерживать на весу их обоих. Какое-то время они просто сидели так, прижавшись друг к другу. Оби-Ван продолжал поглаживать его волосы, прислушиваясь к дыханию, чуть хриплому, прерывистому, которое становилось все тише и тише с каждой минутой — Энакин собирался заснуть прямо так, сидя, уткнувшись лбом ему в плечо в самой неудобной позе на свете. Оби-Ван вздохнул, ненавидя себя за то, что собирается сделать. — Энакин, — позвал он, отодвигая его от себя, и Энакин недоуменно заморгал в ответ, фокусируя на нем взгляд. — Пойдем, я отведу тебя в комнату. Ты должен лечь. Энакин смиренно кивнул в ответ, позволяя Оби-Вану поднять его и увлечь за собой. В комнате, пробравшись сквозь бардак на полу, Энакин уселся на кровать и сказал: — Мне жарко. Оби-Ван не понимал, что это значит, потому что Энакин просто смотрел на него, не делая ни единой попытки раздеться, будто бы ожидая каких-то действий от него самого. Он постарался не выдать своего замешательства, когда понял, что именно от него требуется. Тем более, что Энакин будто бы и сам не до конца понимал, кто он и что вокруг него происходит, его веки опускались и поднимались медленно, словно ему тяжело было держать глаза открытыми, взгляд не фокусировался ни на чем конкретном. Оби-Ван подошел ближе, протягивая руку: — Ты позволишь мне?.. Он не успел даже договорить, когда Энакин слабо кивнул в ответ, и все внутри него сжалось от этого бездумного, безграничного доверия. Он не знал, как ему только удалось это заслужить. Оби-Ван подошел еще ближе, встал напротив, наклоняясь, чтобы осторожно снять с Энакина плащ. Затем, двигаясь так же медленно, чтобы не потревожить, он освободил его от туники, оставив в расстегнутой наполовину рубашке из легкого, свободного материала. Его шея и грудь были покрыты испариной, так же, как лоб и виски. Оби-Ван отыскал в ванной комнате свежее полотенце и намочил его прохладной водой, после чего вернулся в комнату. Он коснулся его груди мокрым краем полотенца, затем провел выше, к шее, стирая соленый пот, и Энакин удовлетворенно промычал в ответ, запрокидывая голову. Его кадык напряженно дергался под тонкой, натянутой кожей, грудь вздымалась, ресницы трепетали, и на секунду Оби-Ван замер, просто любуясь им, его статностью, его утонченностью, его красотой, и тут же устыдился этого. Как смел он пялиться, когда Энакин был в таком уязвимом положении? когда ему было так плохо? когда он так безоговорочно ему доверял? Оби-Ван покачал головой, раздраженно вздыхая. Он еще раз сходил в ванную, чтобы заново намочить полотенце, и, свернув его, аккуратно положил на горящий лоб Энакина. Не было необходимости в биосканере, чтобы знать, что температура высокая, но он все равно решил удостовериться. Дисплей показал тридцать восемь и пять. Если температура продолжит ползти выше, им придется снова обратиться к целительнице. Он забрался на кровать рядом с Энакином, балансируя почти что на самом краю, осторожно прижал его голову к своему плечу и постарался расслабиться. Он вдыхал и выдыхал, прислушиваясь к звукам, которые издает, концентрируясь на ощущениях собственного тела, пока его разум не стал свободным и чистым. Потом он соединил их сознания, медленно и аккуратно, будто бы выполняя самую тонкую операцию на свете. Он не собирался залезать туда, куда его не приглашали, лишь желал разделить с Энакином свое умиротворение и взамен забрать себе хотя бы каплю его дурного самочувствия. Он не знал, сколько времени они провели, лежа вот так, касаясь друг друга и телом, и разумом, — в состоянии медитации часы всегда скользили сквозь его пальцы, словно секунды, — но в какой-то момент Энакин пошевелился, и его теплое дыхание, скользнувшее по шее, разбудило Оби-Вана. Их глаза встретились, и на этот раз взгляд Энакина был осмысленным, гораздо более четким, чем прежде. Оби-Ван рад был снова видеть его. Он слегка отодвинулся, касаясь его лба ладонью. Энакин был горячим, — по правде говоря, он всегда был горячим, — но уже не так сильно. Дисплей биосканера показал тридцать семь и три. — Тебе лучше? — спросил Оби-Ван, поднимаясь — разговаривать, лежа лицом друг к другу, почти вплотную, было неловко и неудобно. — Гораздо, — пробормотал Энакин, слабо улыбнувшись. — Спасибо. — Я ничего не сделал. Энакин демонстративно закатил глаза. — Сделал, конечно. Оби-Ван хотел что-то ему ответить, но в этот момент желудок Энакина издал жалобное урчание. Сила, ну конечно, он был голоден. В последний раз они ели вчерашним вечером, за несколько часов до того, как разойтись по комнатам, а теперь дело уже шло к обеду — и за все это время в его желудке не побывало ни крошки. Это нужно было исправить. — Что бы ты предпочел на завтрак? — спросил он. Энакин поморщился, подтягиваясь на руках, чтобы сесть. — Ничего. Я не хочу есть. Ну, точнее, мой организм думает, что я хочу, но я не хочу. — Ты и есть твой организм, Энакин. И тебе в любом случае придется что-нибудь съесть, если ты хочешь выздороветь. Хочешь, я схожу и принесу что-нибудь от Декса? Нерф-бургер? — Я не хочу, чтобы ты куда-нибудь ходил. Оби-Ван вздохнул. К счастью, им не пришлось продолжать этот диалог, потому что в этот момент на пороге их покоев появилась Асока. Оби-Ван всегда был рад ее видеть, но теперь — особенно, потому что это означало, что можно обменяться хотя бы парой слов с кем-то, кто не будет возражать в ответ на каждую произнесенную им фразу. — Когда вы вылетаете? — спросил Оби-Ван. — О, я думаю, у меня есть еще около получаса, — ответила она, перекатившись с пятки на носок. — Ты нервничаешь? — Немного. — Не стоит, Асока. Ты побывала на сотне разных миссий, со своим учителем и без него, и везде проявила себя просто безупречно. Уверен, все пройдет отлично и в этот раз. Магистр Пло Кун ни за что не вызвал бы в напарники кого-то, в ком сомневается. — Он ободряюще улыбнулся ей, и она просияла в ответ. — Спасибо, магистр Кеноби… Оби-Ван, — быстро исправилась она. — Могу я… повидаться со Скайгаем? Я знаю, что он, вроде как, болеет и все такое, но мне правда хотелось бы, ну, сказать ему пару слов перед тем, как я улечу. — Полагаю, он будет счастлив увидеть тебя, Асока. Она снова широко улыбнулась ему, двинувшись туда, куда жестом показал Оби-Ван. Он не пошел за ней следом — не хотел мешать их диалогу. Даже если они не собирались обсуждать ничего сверхсекретного, им все равно нужно было личное пространство; отношения между учителем и падаваном были слишком тонкой материей и не терпели, когда в них вмешивался посторонний. Вместо этого Оби-Ван переместился на кухню. Энакин не хотел, чтобы он ходил к Дексу, но это вовсе не означало, что он не может приготовить ему что-нибудь самостоятельно. Тем более, кое-какие навыки у него все еще имелись. Вроде бы. Он открыл книгу рецептов на датападе и задумчиво полистал ее, скользя взглядом по названиям блюд и спискам ингредиентов в поисках вдохновения. Большинство из того, что было представлено в книге, он никогда не видел собственными глазами и вряд ли смог бы приготовить, даже опираясь на пошаговую инструкцию, — у него не было склонности переоценивать свои силы, — но кое-что было… знакомым, таким же знакомым, как собственное имя. Он остановился взглядом на картинке с тарелкой, полной пышных оладий, приготовленных на голубом молоке банты, вспоминая, как раньше, когда Энакин был маленьким, часто готовил их ему, потому что они напоминали ему о матери, и он с остервенением жевал их, давясь слезами, думая, что Оби-Ван не замечает. Он убрал датапад в сторону, проверяя, на месте ли все необходимые ингредиенты. Затем принялся за готовку. Ему не нужно было сверяться с инструкцией, чтобы знать, что он все делает правильно, его руки двигались сами собой, будто бы и не прошло более чем десяти лет с тех пор, как он занимался этим в последний раз. Отдаленно он слышал, как Асока и Энакин разговаривают, — не слова, лишь голоса и интонации, — слышал, как Энакин дважды громко чихнул (заставив его подпрыгнуть на месте, отчего он едва не выронил миску из рук) и как Асока рассмеялась над ним. Он рассеянно улыбнулся. Его мысли блуждали, не останавливаясь ни на чем конкретном, и он так увлекся процессом, что даже не заметил, как на тарелке оказалась стопка голубых оладий — не таких симпатичных и пышных, как на картинке в датападе, но… довольно приемлемых, кажется. По крайней мере, пахли они… неплохо. Оставалось надеяться, что на вкус они тоже будут хороши. Он как раз готовил коктейль из попавшихся под руку фруктов, когда к нему подошла Асока. Он улыбнулся ей, но она не ответила тем же, вместо этого уставившись на него озадаченным взглядом. — Все в порядке? — спросил он. — Да. — Асока качнула головой, все еще размышляя о чем-то. Она смотрела на горку оладий, и Оби-Ван придвинул тарелку к ней, приглашающе взмахивая рукой. — О, нет, спасибо, я не голодна. Я просто… — Она вдруг понизила голос и придвинулась к нему, расширяя глаза. — Сила, Оби-Ван, я не представляю, как ты это терпишь. — Терплю что? — Моего… учителя. — Она озабоченно потерла лоб ладонью. — Это хуже, чем когда мне приходилось возиться с ребенком Джаббы Хатта, понимаешь? Тот болел, неприятно пах и требовал постоянного внимания к себе, но хотя бы не жаловался. — Энакин… жаловался? — О, да, на все подряд. На то, как ему надоела эта простуда, и почему вообще должен был заболеть именно он, он ведь никогда не болел, и как он устал лежать, и как у него болит голова, и как ломит конечности, и какое все вокруг противное, и как его тошнит, и как он хотел бы поскорее снова оказаться со своим отрядом вместо того, чтобы «лежать и пялиться в потолок своей криффовой комнаты». — Асока остановилась, заметив, как поморщился Оби-Ван. — Что? Я всего лишь передаю слова своего учителя. Оби-Ван, впрочем, не собирался отчитывать ее за грубую лексику; он думал о том, что во всем этом огромном списке жалоб Энакина так и не нашлось места для него, Оби-Вана, и что-то внутри него слегка дрожало от этой мысли. К тому же… к тому же, если у Энакина были силы на то, чтобы жаловаться, значит он чувствовал себя не так уж и плохо. Разве это не было хорошей новостью? — А еще он чихает так, что у меня уши закладывает, — уже более спокойно продолжила Асока, складывая руки на груди. Потом вдруг поморщилась. — И раскидывает повсюду свои сопливые салфетки. Гадость. Оби-Ван тихо рассмеялся. Он не знал, что должен ответить. Ни громкое чихание, ни сопливые салфетки его особенно не волновали, а склонность к драматизму у Энакина была врожденной, так что за долгие годы вместе он к ней, вроде как, привык, как привык ко всему остальному, что делало Энакина Скайуокера самим собой. — Пути Силы неисповедимы, Асока, — в конце концов сказал он, надеясь, что она не станет задавать лишних вопросов и сама поймет, к чему отнести эту фразу. Асока и правда ничего больше не спросила, только чуть прищурилась, посмотрев на него. Что-то в ее взгляде прояснилось, и она отвернулась, задумавшись. Правда, времени на долгие разговоры у нее больше не оставалось, и вскоре она вынуждена была покинуть его, напоследок поклонившись и многозначительно расширив глаза: — Да пребудет с вами Сила, магистр. Оби-Ван ответил ей тем же. Он быстро вернулся, захватил с кухни тарелку и высокий кубок, после чего прошел в комнату Энакина. Тот лежал спиной к нему, скрючившись, рубашка перекрутилась и задралась, частично обнажив спину, штаны были подвернуты почти до самых колен. Оби-Ван задержал взгляд на его голых лодыжках лишь на секунду, прежде чем двинуться дальше. Услышав движение у себя за спиной, Энакин перевернулся и жалобно застонал: — Сила, меня сейчас просто стошнит. Оби-Ван в замешательстве остановился, и Энакин замер, и все вокруг них замерло — всего на секунду или две, на самом деле, прежде чем глаза Энакина распахнулись, взгляд тревожно метнулся в сторону Оби-Вана. Оби-Ван неловко прочистил горло, зная, что какая-то часть его смущения все же успела ускользнуть в их с Энакином связь, прежде чем он вернул свои эмоции под контроль. — Что ж, в таком случае, я отнесу это обратно на кухню, — спокойно сказал он, делая шаг в сторону, но Энакин вдруг вскочил, едва не падая с кровати, и в два широких шага оказался рядом с ним. — Нет! — воскликнул он, его голос был чуть выше, чем обычно, губы дрожали, глаза бешено шарили по лицу Оби-Вана, будто бы пытаясь отыскать скрытую в нем смертельную обиду. Оби-Ван, конечно, и правда был слегка задет, но теперь… что ж, теперь ему было просто неловко. — Нет-нет-нет, учитель, пожалуйста… Ты знаешь, что я не это имел в виду! Точнее, я имел в виду именно то, что сказал, но не в том смысле, в котором ты подумал. — Хорошо, Энакин, — медленно ответил Оби-Ван, глядя ему в глаза, делая тон голоса глубже, чтобы Энакин знал — он правда говорит то, что думает, а не то, что должен сказать, чтобы успокоить его. — Все в порядке. Я не хочу, чтобы ты запихивал в себя еду через силу, если тебе сейчас слишком плохо для этого. Позволь, я унесу это. Энакин тоже смотрел на него, и недоверие продолжало бушевать на глубине его голубых глаз. Он вцепился в рукав его туники механическими пальцами, не давая шевельнуться, а живой рукой коснулся тарелки. — Ты все равно обижаешься на меня. — Вовсе нет… — Отдай мне оладьи, Оби-Ван, — сказал тот, схватив край тарелки, и Оби-Ван решил, что лучше будет сразу сдаться, если он, конечно, не хочет, чтобы приготовленные им оладьи разлетелись по всей комнате в процессе их борьбы за тарелку. Энакин уселся на кровать, водрузив тарелку себе на колени, посмотрел на него с легким вызовом и, не обращая внимания на слабые протесты со стороны Оби-Вана, принялся за еду. Надо сказать, аппетит его всегда поражал воображение — во время миссий, разделяя трапезу с солдатами, Энакин, как правило, справлялся со своей порцией задолго до того, как Оби-Ван успевал занять свое место, а потом шел за добавкой, и манеры его за столом можно было назвать любым словом, кроме, пожалуй, слова «элегантные». Он был еще ребенком, когда Оби-Ван научил его не ставить локти на стол, жевать с закрытым ртом, правильно держать столовые приборы, поддерживать светскую беседу во время трапезы и не горбиться. Единственное, чему он его так и не научил, это есть медленно — Энакин всегда ел так, будто каждый прием пищи был у него последним. Оби-Ван старался не думать о том, что все это, очевидно, было привычкой еще со времен рабства, когда еды не хватало и было неясно, покормят ли тебя в следующий раз, и если да, то когда этот следующий раз наступит; он старался не думать об этом, потому что у него была яркая, живая фантазия, и от всплывающих в голове картинок его сердце болезненно сжималось, а легкие переполнялись злобой, такой черной, желчной злобой, которую нелегко было просто выпустить в Силу и забыть, как он поступал обычно. Никто не заслуживал себе подобного прошлого, никто не заслуживал себе прошлого, которое приходится тянуть за собой всю жизнь. Как бы то ни было, оладьи тоже не заняли у него много времени — через несколько минут тарелка была девственно чиста, будто бы там никогда ничего и не было. — Это было… не очень плохо? — неуверенно спросил он, протягивая Энакину кубок с фруктовым коктейлем, который он выпил за несколько глотков, даже не жуя кусочки мякоти. — Замечательно. Оби-Ван поморщился, забирая посуду обратно. — Ты говоришь так только потому, что думаешь, будто я обиделся, хотя я вовсе не обиделся, просто было неожиданно ус… — Он запнулся на середине слова, когда Энакин вдруг поднял свои ментальные щиты и безграничная благодарность затопила его сознание такой мощной волной, что для надоедливых мыслей, кружащих в его голове, не осталось никакого места. — Замечательно, — повторил Энакин, делая дополнительное ударение на слове, и Оби-Ван кивнул, слегка краснея. — Ладно. Надеюсь, тебе не станет хуже от… всего этого. Остаток дня они провели, в общем и в целом, довольно мирно, если не считать той двухминутной перепалки, во время которой они пытались решить, что именно будут смотреть по голонету; в конечном итоге Оби-Ван был вынужден уступить Энакину, который вел себя как ребенок, всеми силами пытаясь добиться своего, и включить гонки на карах. Пожалуй, из всех доступных развлечений гонки стояли на последнем месте в списке Оби-Вана; он, скорее, посмотрел бы очередную глупую голомелодраму о любви, которая сначала невзаимная, а потом, конечно же, взаимная, и все радуются и плачут в конце, чем… чем это. — Я не понимаю, почему тебе так не нравятся гонки, — сказал Энакин, слегка поддевая его плечом. — Потому что это скучно, — ответил он, — и неинтересно. И я ни на чем не могу сфокусировать внимание. И мне абсолютно, абсолютно без разницы, кто же в итоге окажется первым прибывшим. — Разумеется. — Энакин фыркнул. — Разумеется, гораздо веселее смотреть твои занудные викторины, где ведущий засыпает на середине вопроса, и трехчасовые документальные сериалы про гигантских улиток с болот Дагобы. Конечно. Оби-Ван закатил глаза, ничего не отвечая. Ему и правда интереснее было бы посмотреть голофильм об улитках, нежели гонки, но по большей части он так страшился их не из-за скуки, а просто потому, что не мог перестать представлять себе Энакина на месте одного из участников. Гонки, любые гонки, на карах, спидерах или дроидах, были чрезвычайно опасным видом спорта и почти никогда не обходились без травм и смертей. Оби-Ван знал, что Энакин выиграл одну из таких, будучи всего лишь девятилетним мальчиком, но сейчас он об этом и слышать ничего не хотел — и радовался, что у Энакина, вроде как, особенно нет времени снова участвовать в чем-то подобном. Он открыл на датападе справочник о ядовитых существах Датомира и принялся читать его с места, на котором остановился в прошлый раз. Энакин искоса взглянул на него, — боковым зрением Оби-Ван видел, как его губы искривились в легкой усмешке, — но ничего не сказал, снова сосредотачиваясь на гонках. Он был так погружен в происходящее, что время от времени вздрагивал на особенно опасных моментах и шипел что-то сквозь зубы, когда очередной участник вылетал с трассы. Оби-Ван сидел неподвижно. Громкие звуки ему не мешали — он привык читать в местах, где не всегда было тихо, и с легкостью концентрировался на тексте, даже если его отвлекали, — но слегка мешало… движение. Чем дольше шла гонка, тем ниже соскальзывал Энакин, пока в конце концов его голова не оказалась на плече Оби-Вана. Он был уверен, что не заметить этого Энакин просто не мог, поэтому… что ж, видимо, это входило в конечный план. Он не был против. Энакин был теплым, тяжесть его головы на плече почти не ощущалась, и его волосы… его волосы приятно пахли. Оби-Ван, не отрываясь от текста, слегка наклонил голову, утыкаясь щекой ему в макушку, чтобы быть поближе. Энакин вздохнул — кажется, вполне довольно. К концу гонок Скайуокер заснул. Оби-Ван понял это, когда его голова начала мягко соскальзывать с нагретого плеча. Он убрал датапад в сторону и осторожно помог Энакину улечься поудобнее, устроив голову на подушке. У него снова поднималась температура, но, судя по всему, не такая высокая, как прежде. Оби-Ван выключил голонет и устроился на полу рядом с ним, возвращаясь к чтению. До поздней ночи он выходил из комнаты лишь несколько раз — чтобы заглянуть в ванную комнату и взять протеиновый батончик из запасов на кухне. Позже, когда его глаза начали слезиться от чтения, он выключил датапад и посмотрел на Энакина. На секунду ему в голову пришла мысль о том, чтобы вернуться в собственную комнату и наконец использовать кровать по назначению, но он тут же отмел ее. Энакин все еще болел. Оби-Ван не простил бы себе, если бы ему вдруг стало плохо, пока он не рядом. Он забрался на кровать рядом с Энакином, перевернувшись на бок на самом краю, сквозь темноту комнаты наблюдая за тем, как чужие ресницы трепещут во сне, как грудь равномерно вздымается при каждом вдохе и выдохе, как слегка подрагивают пальцы. Затем, не заметив этого, он и сам заснул. Ночью он почти не просыпался, только несколько раз протягивал руку вперед, чтобы осторожно коснуться чужого лба пальцами и убедиться, что все в порядке. Температура Энакина колебалась, то падая, то поднимаясь, но не выходила за пределы разумного. Утром он проснулся, когда Энакин пытался перебраться через него, чем, казалось, застал его врасплох — на секунду он замер, нависнув над ним, ноги по разные стороны бедер Оби-Вана. Затем спешно отпрыгнул в сторону, что Оби-Ван посчитал бы достаточно забавным, если бы все это не было так неловко. — Ты куда? — спросил он, проведя ладонями по лицу. Было, судя по всему, раннее утро. — Хотел сходить в освежитель. Немного гадко себя чувствую, понимаешь? Оби-Ван кивнул, задумчиво его разглядывая. — Ты достаточно твердо стоишь на ногах для этого? — Ну, слегка голова кружится, но в остальном все, вроде бы, в порядке. — Уверен, что справишься? Энакин вдруг наклонил голову, слегка поведя бровью: — Не знаю, Оби-Ван. Хочешь присоединиться и поддержать? — А затем, так как Оби-Ван не имел ни малейшего представления о том, что должен ответить, и просто смотрел на него с приоткрытым ртом, Энакин закатил глаза и пожал плечами: — Я просто шучу. А потом он ушел, оставив Оби-Вана в одиночку разбираться со всем ворохом обрушившихся на него эмоций, где было и облегчение, и стыд, и гнев, и сожаление, и он почти ненавидел себя за то, что позволил себе в очередной раз так открыто выдать свое смущение, и за то, что не нашелся с ответом вовремя, и за то, что на мгновение, одно короткое мгновение, поверил, что это приглашение могло быть настоящим. Он закрыл лицо ладонями, проигрывая в памяти случившееся, слова Энакина, легкий наклон головы Энакина, приподнятую бровь Энакина, нахальную улыбку Энакина, которую он так любил. Это было просто высшей формой издевательства. Он не придумал ничего лучше, кроме как начать медитировать, чтобы избавить голову от ненужных мыслей, но был настолько уставшим и невыспавшимся, что в конечном итоге снова заснул, и ему снилась ладонь, ласково касающаяся его головы, снился знакомый запах чужих волос. Когда он проснулся в следующий раз, Энакин сидел на полу, в паре метров от него, сосредоточенно собирая что-то, похожее на двигатель, и тихо шмыгая носом. На нем не было ни рубашки, ни туники, и мокрые после освежителя волосы касались голых плеч, капельки воды скатывались по сгорбленной спине, собираясь у пояса штанов. Энакин искоса взглянул на него, прервавшись в своем занятии, и Оби-Ван моргнул, удивляясь тому, что его поймали с поличным. — Спи дальше, Оби-Ван, — сказал он, криво усмехнувшись, его пальцы ловко подцепили очередную деталь. Оби-Ван прислушался к чужому совету, легко проваливаясь обратно в сон. Было около полудня, когда он проснулся. Он чувствовал себя более отдохнувшим, чем прежде, хоть и не таким выспавшимся, как хотелось бы. Энакина в комнате не было, но откуда-то доносился такой аппетитный запах, что несложно было догадаться, где он и чем занимается. Оби-Ван осторожно поднялся с кровати и встал, обходя уже собранный двигатель и раскиданные повсюду запчасти, которые, видимо, так и не пригодились в работе. Он заглянул в ванную комнату, чтобы освежиться, после чего двинулся на кухню. Энакин как раз раскладывал по тарелкам свежеприготовленные вафли. И на нем все еще не было одежды. То есть… ничего, что прикрывало бы торс, по крайней мере. — Доброе утро, — сказал он, слегка улыбнувшись. Оби-Ван заторможенно кивнул в ответ: — Доброе. Ты собираешься и дальше разгуливать в таком виде? Энакин удивленно посмотрел на него, будто бы не понимая, о чем идет речь, затем бросил взгляд вниз и равнодушно пожал плечами: — Мне жарко. — Замечательно, Энакин. Мне, если веришь, тоже не сильно холодно, но я, однако, не хожу по нашим комнатам в непристойном виде. — Как будто тебе кто-то запрещает, — пробормотал Энакин. Оби-Ван вскинул брови: — Прости? Энакин снова взглянул на него, прежде чем раздраженно закатить глаза и уйти. Оби-Ван покачал головой, опускаясь за стол. Этот парень собирался убить его. Вернулся он, впрочем, всего через полминуты — в рубашке, наброшенной так небрежно, что в этом почти чувствовался вызов. Оби-Ван не стал ничего говорить, вместо этого с удовольствием принимаясь за еду. Энакин часто готовил для них двоих, когда выдавалась свободная минутка, гораздо чаще, чем он сам, и Оби-Ван слегка завидовал ему, тому, как беззаботно он выглядел в процессе, как ни о чем не задумывался, как схватывал на лету, как идеально со всем справлялся, осиливая даже самые сложные, прочитанные лишь раз рецепты. Когда Энакин был маленьким, Декс часто шутил о том, что все бы отдал за такого подмастерье, и Энакин смущенно улыбался в ответ. — Спасибо, — сказал он, доев последнюю вафлю. Энакин попытался улыбнуться в ответ, но улыбка вышла бледной и слабой. Оби-Ван, даже не задумавшись, протянул руку вперед и коснулся его лба ладонью. Энакин даже не шевельнулся, только глаза прикрыл. — Опять температура поднимается, — со вздохом сказал Оби-Ван. — Это плохо? Я все же умираю? — Нет, Энакин. — Оби-Ван закатил глаза, улыбаясь. — Это все еще обычная простуда, и ты от нее не умрешь. Сегодня только вторые сутки, и совершенно нормально, что твой организм продолжает бороться с заразой. Мне просто жаль, что ты плохо себя чувствуешь, а я ничего не могу с этим сделать. Энакин, казалось, был задет его словами, хотя Оби-Ван и не мог понять, почему. — Всего, что ты делаешь, и так слишком много для меня, — сказал он; что-то похожее на вину мелькнуло у него во взгляде. Затем он вдруг спросил: — От Асоки пока не было новостей? — Нет. — Оби-Ван поджал губы, пытаясь подыскать правильные слова, чтобы успокоить его. — Она справится, Энакин. Они справятся. — Я должен быть с ними. — Ты не с ними потому, что тебя не назначил Совет, а не потому, что ты сам решил не лететь, не забывай об этом. К тому же, вряд ли ты принес бы много пользы в своем состоянии. — Я всегда приношу пользу. — Конечно. Иди приляг, ладно? — А ты? — И… — И ему нужно было сказать: нет, Энакин, достаточно, ты должен вернуться к себе, а я — к себе, иначе скоро мы окончательно забудем, что такое личное пространство, сотрем границы, а это вряд ли приведет нас к чему-то хорошему. — И я. Присоединюсь к тебе через минуту, — сказал он, мысленно проклиная себя за слабость. Ему часто приходилось отказывать Энакину в его просьбах, когда тот был маленьким, потому что, к сожалению или к счастью, путь джедая — это путь лишений и бедности, путь аскетизма, путь отвержения материального, путь обращения к духовному, и денег они почти никогда не видели. Но разве мог он отказывать, когда Энакин просил его о столь малом — просто быть рядом с ним, пока он болен? Разве мог он отказывать, когда Энакин напрямую говорил, что нуждается в нем? Разумеется, нет. Об этом не шло и речи. Когда он вернулся в комнату, Энакин лежал на боку, спиной к нему, обняв себя за колени в легкой полудреме. Его мысли, тревожные, беспокойные мысли, блуждали совершенно свободно, и он не заботился о том, чтобы сдерживать их, поэтому они легко просачивались в их связь — Оби-Ван мог уловить тоску, и вину, и страх, и полное ощущение собственной бесполезности, которое терзало Энакина, как никогда раньше. Он вздохнул, опускаясь на пол рядом с кроватью. Он не знал, что может сделать, чтобы помочь, кроме как просто быть рядом. Он включил голонет и, полистав каналы, остановился на документальном фильме о ледяных пустошах планеты Хот. Энакин дремал, и ему не хотелось тревожить его, так что он выключил звук и лишь наблюдал за бескрайними, ледяными пейзажами, почти наяву ощущая, как холод пробирает его до самых костей. В какой-то момент он, видимо, заснул, и его разбудило прикосновение чужой руки к затылку — Энакин медитативно накручивал прядь его волос на палец, не причиняя, впрочем, никакой боли. — Видишь, это настолько скучно, что даже ты засыпаешь, — сказал он, позабавленный. Оби-Ван поморщился. — Мне не скучно. Просто… смотреть без звука не так уж и интересно, честно говоря. Энакин вздохнул, выпустил прядь его волос из пальцев и раздраженно перевернулся. — Зато мне скучно. Давай, расскажи мне что-нибудь, Оби-Ван. В обычные дни такая просьба не вызвала бы у Оби-Вана ни грамма замешательства — у него всегда было, что рассказать, когда его об этом просили, был ли это скучающий Энакин или очередной юнлинг, случайно столкнувшийся с ним в коридоре Храма. Но сейчас он чувствовал себя уставшим и вымотанным, и короткий сон, казалось, сделал лишь хуже, и его шея ныла, потому что он был уже не так молод, чтобы спать в самых неудобных местах без последствий для организма. — Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказал? — спросил он, подпирая голову рукой. Энакин шмыгнул носом, задумавшись. — Расскажи мне о себе. Что-нибудь интересное. — Мне… нечего рассказать о себе. Ты и так все обо мне знаешь. — Это неправда. — Энакин ухмыльнулся. — Я уверен, что знаю не так уж и много. Ну же. Оби-Ван продолжал смотреть на него, не понимая, чего от него хотят, и Энакин пожал плечами: — Ты был влюблен когда-нибудь? О. Вот оно что. Безусловно, стоило догадаться, что для парня его возраста «что-нибудь интересное» обязательно подразумевает любовь. — Кодекс запрещает привязанности, Энакин, — сказал он, стараясь звучать ровно. Энакин фыркнул. — Я в курсе. Именно поэтому я спрашиваю о чувствах, а не об отношениях. Я понимаю, что ты вряд ли позволил бы себе встречаться с кем-то, но запретить себе чувствовать ты не можешь. В конце концов, мы просто люди, — с легкой горечью договорил он, и Оби-Ван вдруг понял, что эта тема отчего-то и правда его волнует. — Что ж, полагаю… — Оби-Ван отвернулся, не желая смотреть ему в глаза во время своих откровений. — Полагаю, ответ на твой вопрос — да, был. — Правда? В кого? — Хм-м. Ты помнишь Сатин? Энакин помедлил перед ответом. — Конечно. — Я однажды уже рассказывал тебе, как, еще будучи падаваном, провел целый год на Мандалоре, защищая ее. Только я, она и мой учитель. Мы проводили много времени вместе, и тесная связь между нами, которая была лишь вынужденной поначалу, стала плодотворной почвой для нашей дружбы, а потом и для… чувств другого рода. — Она отвечала тебе взаимностью? — Да. — Оби-Ван прикрыл глаза, вспоминая. — Да, безусловно. — Но… вы не были вместе? — Нет. — Почему? — Она была молодой герцогиней с кучей своих обязанностей, а я падаваном, которого ждало будущее джедая, Энакин. Она всегда ставила наш долг выше наших чувств. — Думаешь, она была не права? — Права, конечно. — Но что, если бы она попросила тебя? — Попросила меня?.. — Бросить Орден. Ты бы ушел? — Я бы ушел, — глухо сказал он, и его желудок скрутило, потому что это означало бы никогда не встретить Энакина, никогда не наблюдать, как он учится, растет и радуется своим достижениям, никогда не видеть, как из своенравного юноши он превращается в мужчину, гордого, упрямого, абсолютно великолепного. О, да, если бы Сатин Крайз попросила его бросить Орден, он бы не задумался ни на миг. Вот только она не просила. — Ты и сейчас ее любишь? — Скорее воспоминание о ней, — сказал Оби-Ван. — Долгие годы разлуки сделали свое дело, и мы оба уже совершенно другие люди. Она выросла прекрасной женщиной, прекрасной правительницей, но это не Сатин, которую я знал, когда был младше. На свой счет я, впрочем, тоже не обманываюсь — многое произошло… Энакин ничего не ответил, задумавшись, и на несколько минут повисла пауза. Оби-Ван прокручивал их диалог в голове, запоздало понимая, что не стоило так откровенничать, пытаясь припомнить, не сказал ли он чего лишнего. — А ты когда-нибудь?.. — начал вдруг Энакин, но мгновенно оборвал себя на середине фразы. — Нет, знаешь, забудь. Оби-Ван не знал, что именно он хотел спросить, но от вариантов, пришедших на ум, его лицо залилось краской. Сила, спасибо, что его бывший падаван умел притормозить вовремя хотя бы иногда. Энакин отвернулся от него, решив на время покончить с вопросами, и Оби-Ван вернулся к просмотру голофильма, скользя бездумным взглядом по одинаковым пейзажам, и потом, он, кажется, снова дремал, и его мысли путались, мешанина образов была яркой, он видел Сатин, молодую Сатин, беззаботно улыбающуюся ему, пока он вдевал яркий красный цветок в ее светлые волосы, он видел Энакина, криво ухмыляющегося ему в пылу драки, и он чувствовал, как чужая рука скользит по его волосам, пальцы касаются лица, невесомо обводя линию лба, носа, останавливаются на нижней губе, и он не знал, спит или бодрствует, поэтому на всякий случай не открывал глаза, чтобы не расставаться с приятными ощущениями. — Что бы ты сделал, если бы я сказал, что люблю тебя? Ты бы разозлился на меня? — спросил Энакин, и прикосновение растаяло в воздухе за секунду до того, как он открыл глаза, возвращаясь в реальность. — Разве могу я злиться на тебя из-за того, в чем сам виновен? — Боюсь, ты не понимаешь меня. Я не имею в виду любовь к тебе как к другу, как к отцу или как к брату; в этом, пожалуй, не было бы ничего нового. Я просто… Это по-другому, Оби-Ван. Не то, что я мог себе представить когда-либо, и одновременно с тем самое очевидное. Он замолчал, будто ему вдруг стало тяжело говорить, и Оби-Ван наконец обернулся. Энакин лежал на спине, откинувшись на подушки, зарывшись лицом в сгиб локтя, так что не видно было глаз, но щеки его были мокрыми, и сильнее всего на свете Оби-Вану хотелось потянуться вперед, чтобы стереть соль с его лица, успокоить, утешить. Он не шевелился. Во рту было сухо, язык прилип к небу, и он никак не мог осознать, что слышит все это — все, что говорит Энакин — в реальности, а не в очередном сладком сне, где все легко и просто, как и должно быть. Он чувствовал волны исходящего от него жара и думал о том, осознает ли сам Энакин хотя бы половину того, что говорит. — Кодекс запрещает привязанности, — беспомощно пробормотал он — единственное, что пришло ему в голову, хотя фраза эта ощущалась на языке так гадко, что хотелось вырвать и выбросить, и больше никогда рта не раскрывать, если он не может сказать ничего умнее. — Криффов ад, Оби-Ван, я знаю, — сказал Энакин, из груди его вдруг вырвался влажный хрип, перешедший в истерический, невеселый смех вперемешку с грубым кашлем. — Даже за сегодня это второй раз, когда ты мне об этом напоминаешь. Ты думаешь, я хотя бы на секунду забываю о Кодексе? — Он отнял руку от лица, вытирая мокрые глаза ребром ладони. — Не то чтобы ты сам так уж строго ему следуешь, учитель. Оби-Ван почувствовал, как загорается его лицо, как смущение красными пятнами переползает на шею. О чем он говорит? Неужели он знает? — Что ты имеешь в виду? — спросил он, стараясь звучать спокойно, но его голос дрожал. Энакин посмотрел на него, как на форменного идиота, будто бы он спрашивал о чем-то настолько очевидном, о чем стыдно было спрашивать. — Сила, ты провел двое суток, не отходя от моей постели, позволяя мне капризничать, успокаивая меня, заботясь обо мне, разбираясь с моими проблемами, как будто они твои собственные. Что, по-твоему, может ярче демонстрировать твою привязанность ко мне, чем это, Оби-Ван? Ты представляешь, чтобы хоть один другой джедай вел себя подобным образом? Разумеется, он не представлял. Ради справедливости, он в целом старался никогда не задумываться об этом, потому что даже через секунду размышлений разница между ними и всеми прочими становилась слишком очевидной. — Ты мой бывший падаван, Энакин, — в конце концов сказал Оби-Ван, и даже ему самому аргумент показался слабым, ничтожным, несостоятельным. — Я всегда буду заботиться о тебе. — Ты и сам знаешь, что это ерунда. Отношения между бывшим учителем и бывшим падаваном так не работают. Я не знаю ни одного другого примера, похожего на нас. И ты не знаешь. Потому что их не существует. — Он вдруг замолчал и, перевернувшись на бок, спросил: — Что бы ты сделал, если бы я ушел? Его взгляд был мутным, нечетким, но таким пристальным, что Оби-Вану приходилось прилагать усилия, чтобы не позволить себе вновь трусливо отвернуться. — Ушел? Ты хочешь… уйти из Ордена? — Нет… по крайней мере, не сейчас. Но если бы я вдруг решил? — Я… я не знаю, — ответил он, совершенно растерянный, напуганный и опустошенный одной только мыслью о том, что это возможно, осознанием, что Энакин всерьез размышлял над тем, чтобы уйти из Ордена. — Что бы ты сделал? — Если бы ты ушел из Ордена? — Энакин улыбнулся, ничуть не удивившись вопросу. — Перешел бы на Темную сторону, наверное. Сердце Оби-Вана тоскливо сжалось. Энакин говорил об этом легко, как будто бы это было обычной шуткой, но в его глазах читалось другое. — Ох, Эни. Не говори так. — Не было бы никакого смысла оставаться здесь без тебя, — сказал Энакин, отрывисто покачав головой, а потом, будто ставя точку в разговоре, перевернулся на другой бок, спиной к нему, и замер. Оби-Ван не ожидал, что за этим что-то последует, и потому вздрогнул, когда Энакин снова заговорил: — Ты всегда, всегда, с самого детства твердил, что я должен прислушиваться к Силе, Оби-Ван. Я так и делаю. Прислушиваюсь изо всех сил. Знаешь, что я заметил? — Что? — спросил Оби-Ван — или, может быть, просто подумал, что спросил; в любом случае, его голос звучал слишком глухо, чтобы можно было расслышать. — Я чувствую равновесие в Силе, только когда думаю о тебе, смотрю на тебя, касаюсь тебя. Сила поет во мне, когда наши глаза встречаются. Думаешь, это значит меньше, чем джедайский Кодекс? Потом он замолчал окончательно, и Оби-Ван осторожно поднялся на ноги. Он не собирался оставлять Энакина в одиночестве, не собирался бросать его, даже несмотря на весь этот невероятно тяжелый, изматывающий диалог, — он поклялся, что всегда будет рядом, и не думал нарушать свою клятву, — но сейчас ему просто… Ему была необходима минута, всего одна минута в одиночестве, где-нибудь за пределами этой комнаты, в которой каждый сантиметр напоминал о том, кто ее владелец. Он открыл дверь в свою спальню, но остановился на пороге, не в силах двинуться дальше, — комната вдруг показалась ему чужой и враждебной, как будто он никогда здесь раньше не был, и он закрыл дверь, так и не сумев перебороть возникшее из ниоткуда отвращение к пустому, безжизненному пространству. Он вышел из покоев, и ноги сами, минуя длинные коридоры Храма, привели его в Комнату Тысячи Фонтанов, где он остановился, тяжело и загнанно дыша. Никто не обращал на него внимания — те немногие из джедаев, что были здесь, спокойно медитировали, расслабляясь и успокаиваясь под шум воды, и несколько юных падаванов ухаживали за растениями, учась сохранять терпение и концентрацию, — и он прошел к одному из гротов, который занимал обычно. Внутри, к счастью, никого не было, и он опустился на специальное место для медитации. Мысли метались в абсолютном хаосе, желудок, казалось, до сих пор был скручен в тугой узел, сердце болело, и он постарался отпустить это все, как отпускал свои проблемы раньше, вдыхая и выдыхая, соединяясь со всем, что его окружало, с растениями, деревьями, каменными сводами, колоннами, бегущей по стенам водой, со мхом, забившимся в темные, влажные уголки. Слова Энакина снова всплыли у него в памяти, но теперь он слышал их будто бы со стороны, чужими ушами, и знал, что Энакин был прав — во всем, что он говорил. И когда он в поисках ответа коснулся Силы — внутри себя и вокруг себя, — он вдруг понял, что всегда знал его, этот ответ, что никакой тайны здесь не было и даже вопроса стоять не могло. Вариант всегда был только один, и когда он подумал об этом, Сила разлилась по нему, даруя блаженство. Оби-Ван не думал, что пропадет так надолго, но в итоге вернулся в покои лишь поздно ночью. Он осторожно прошел по уже заученной траектории, заглядывая в чужую комнату, боясь увидеть пустую кровать, боясь, что за прошедшее время Энакин тоже мог, плюнув на его просьбы, уйти отсюда, как несколько раз делал в детстве. Вот только тогда Оби-Ван всегда знал, где сможет найти его, а сейчас… сейчас это было бы невозможно, если бы Энакин сам того не желал. Но Энакин был здесь. Он выглядел так, будто за прошедшие несколько часов не сдвинулся ни на миллиметр, лежа в той же позе, в которой Оби-Ван оставил его. Паника вспыхнула в груди Оби-Вана, но затем так же быстро рассеялась. Энакин спал. Он был теплым, таким же, как обычно, и в Силе ощущался… слегка беспокойно, только и всего. Ему не было больно, он не страдал, он был в полном порядке. Оби-Ван опустился на кровать рядом с ним, и Энакин мгновенно повернулся, утыкаясь лбом ему в плечо. На мгновение они так и замерли. — Прости за все, что я тебе наговорил, — глухо пробормотал Энакин. — Ты жалеешь об этом? — Конечно, жалею. — Потому что это неправда? Энакин поднял на него взгляд, и их глаза пересеклись в полумраке комнаты. — Нет. Это правда. Просто… я поступил нечестно, вываливая это все на тебя. Мне жаль. Я не понимаю, почему ты не злишься. — Разве могу я злиться на тебя из-за того, в чем сам виновен? — снова повторил он, и Энакин моргнул, глядя на него снизу вверх, а потом моргнул — еще, еще и еще, пока слова наконец не осели у него в голове. Он осторожно поднялся и сел, держа себя на весу механической рукой, не отрывая от него пристального взгляда. — Скажи это, Оби-Ван. — Сказать что? — Скажи то, что сказал только что, но без всех твоих словесных изысков. Скажи просто. Так, как все остальные люди говорят друг другу во всех уголках галактики. Пожалуйста. Оби-Ван прерывисто вздохнул. — Я люблю тебя, Энакин, — сказал он, и как только слова сорвались с его языка, он понял, что все, что позволял себе говорить раньше, было грубой ложью, порочащей человеческий язык. — Я люблю тебя, — снова сказал он, потому что не было ничего важнее и правильнее, чем это. А потом добавил, не чувствуя ни страха, ни сожаления: — Если ты когда-либо решишь покинуть Орден, я отправлюсь за тобой. Энакин осторожно протянул к нему живую руку, нашарил его ладонь и сжал пальцы. А затем, так же осторожно, будто бы обращаясь с чем-то хрупким, поднял ее вверх и склонил голову, и Оби-Ван почувствовал, как его теплое дыхание скользнуло по коже, прежде чем его сухие, потрескавшиеся губы коснулись запястья в поцелуе — мягком и целомудренном, и легкая дрожь прошла по его телу, как будто поцелуй этот был самым интимным, что случалось с ним за всю его жизнь. Он перехватил руку Энакина и потянул его на себя, не сильно, но настойчиво, и Энакин, потеряв равновесие, почти упал на него сверху, в последний момент успев опереться на протез. Оби-Ван обхватил его лицо ладонями, проводя большими пальцами по щекам, наслаждаясь теплом его кожи, затем коснулся пальцем его нижней губы. Энакин податливо распахнул рот, и Оби-Ван двинулся навстречу, собираясь столкнуть их губы, когда тот вдруг отодвинулся. — Ладно, не целуй меня, — пробормотал он, задыхаясь. — Нет? — Нет. — Почему? — Ты заболеешь. — Кажется, мы уже давно выяснили, что это не смертельно, Энакин, — улыбнулся он. — Но ты все равно заразишься. — Я бы заразился хоть тысячу раз, если бы это было главным условием для того, чтобы поцеловать тебя. Энакин удивленно хмыкнул, подаваясь вперед. К счастью, ему больше нечего было возразить.