Fuck cops

      Очередной сильный, а вместе с тем более ощутимый прохладный ветер, заставляет свободной от обнимания собственных плеч рукой, дотянуться до офицерской фуражки, стоит той на миллиметр предупреждающе слететь с головы, едва не улетая вслед за редкой пылью, шквалом сыпящейся с трассы в погоне за мчащими по ней автомобилями: Форд, Шевроле, Плимут. Ситроен ДС, Кадиллак, снова Форд... От скуки, кажется, Серëжа скоро номера запоминать начнëт.       Одному Александру совсем не скучно. Он, оперевшись о капот самого обычного полосатого бобика — не такого, как машины на трассе — лишь лыбится, активно клацая кнопки, освещающего его довольное лицо, смартфона, совсем не обращая внимания на сверлящий прихотливый взгляд коллеги. Наверное, тот в миллионный раз придумывает глупую отмазку, чтобы смыться домой пораньше, к любимой жëнушке и двум подрастающим чернокожим деткам, оставляя негодующего Серëжу в паре с каким-нибудь другим наиболее неряшливым и тупым американским полицейским, словно из фильмов, которому несомненно будет точно так же плевать на обстановку на дороге, а единственное что он сделает за ночь — это непременно выпьет кофе из картонного стаканчика с заправки и закусит свежей коробочкой шоколадно-малиновых пончиков из пекарни, от которой так соблазнительно тянет ещë с начала смены. Но, быть честным, на месте этого «тупого американского копа», он не сделал бы ничего отличного от того, что представил себе только что.       Последнюю сигарету Акума скурил ещë около получаса назад, о чëм невыносимо вмиг жалеет, ведь в носу знакомо свербить начинает, а нервные подëргивания обрушиваются на усталые глаза, не закрывающиеся больше чем на четыре часа уже около недели. Хотел было у Александра позаимствовать, хотя бы наполовину скуренную, так нет же — святоша, единственное что во рту державший — это мамкину сиську и жвачку, противно чавкающую ему под ухом. Ничего у него не попросит, даже последнюю воду пить с одной бутылки брезгует, пусть и знакомы не первый месяц. Он же и не стесняется ему за мат предъявить, за всë те же вредные привычки, выставляя себя правильным. «Праведным», — парирует Серëжа по-украински, искренне наслаждаясь мнимой победой, когда замечает непонятливый взгляд Александра, не обидевшегося на него только потому, что других языков не знает. Хотя, чего обижаться на правду? Скорее всего, Акума ему даже завидует. Ведь собственный телефон привычно стоит на беззвучке — всë равно никто не напишет. Никто не напишет и не побескоится о небесконечном запасе никотина и севшей электронке.       Взгляд мутных глаз, утомившихся от частых сине-красных миганий на крыше седана, снова переводит на дорогу. Вдыхает полной грудью запах бергамота и свежей выпечки, пытаясь вытеснить из головы навязчивые мысли о сигаретах и недостатке здорового сна, как ушами улавливает отчëтливый скрип колëс где-то в метрах трёхсот от них. Торопливо делает пару шагов вперëд и замечает, за проехавшим мимо Доджем, петляющий, словно от группы снайперов, чëрный спорткар. И кто там жаловался на скуку? Александр, успевший вовремя обогнуть капот и посигналить, с заднего достаёт дубинку, что не удивительно, никогда прежде не висевшую на его поясе, а затем деловито шагает к дороге, выставив руку перед собой, отдав очевидный приказ съехать на обочину водителю Мустанга. Эта напыщенная серьёзность ни к чему, как Серëже кажется, но его раздражëнность уходит на второй план — что странно, ведь его всегда это бесило — когда авто, всë же медленно начавшее к ним подъезжать, начинает казаться ему слишком знакомым.       Страж порядка, не долго думая, стучит по тонированным окнам костяшками пару раз. Через какое-то время, не дождавшись реакции, а лишь услышав неразборчивую болтовню и смех, Александр почти впритык наклоняется к двери машины, как стекло резво опускается вниз.       — Молодые люди, а чего ж не пристëгиваемся-то? — не беря во внимание очевидную претензию, начинает офицер, выпрямляясь, тут же пафосно поправляя выбившиеся из-под фуражки русые пряди. Он не стесняется заглянуть, почти полностью просунув в салон голову, и на соседнее сидение, пока активно болтающие сзади пассажиры сами не мелькают пьяными лицами перед глазами. — Или не в состоянии?       На последнем предложении он намекает на явственный запах перегара и расфокусированный взгляд водителя, не перестающего весело ему улыбаться.       — Понял, дядь, пристëгиваюсь, — наконец отвечает, на ломаном английском, парень. В сдающемся жесте поднимает перед собой обе ладони, прежде чем неуклюже потянуть ремень за плечом, который и пристегнуть удаëтся не сразу, только с помощью светловолосой попутчицы, охотно лезущей руками даже туда, куда изначально никто не просил. — В стоянии, не стоянии... Если не стояние, то лучше у врача провериться, — растягивает на лице улыбку, под звонкий хохот таких же выпивших друзей позади.       Серëжа, противоположно остановившемуся, флегматично складывает руки на груди, опуская к переносице тëмные брови, как только замечает всë тот же, сфокусировавшийся будто только на нëм, взгляд. Александр, как добросовестный полицейский, в отместку задорному смеху, тянется на пояс за небольшим аппаратом с трубочкой и цифрами.       — Шутки в отделение сейчас поедем шутить, — очередь улыбаться дошла и до офицера, но компанию, кажется, это ещë больше раззадорило.       — А вы, наверное, тоже шутите, — встревает блондинка с круглым личиком и большими глазами. Вероятно, она пьяна не так сильно, как еë товарищи, — вы что за штучку сюда суëте? Он трезв, просто всегда такой весёлый, — оправдывает девушка, хлопая ресницами, цепляясь пальцами за рукав кофты водителя.       Тот этого, похоже, даже и не заметил, но Акума всë равно снисходительно выгибает брови. Обнимает себя руками, ведь снова дует ветер. Это потому, что они стоят здесь в одних лишь рубашках. Только поэтому. ‎      — Не-е, он в щи наебенился, — сдаëт с поличным другой патлатый парень с заднего сидения, такой же вусмерть пьяный — видно и так, даже тестером проверять не надо. Вихрь его слов тут же подхватывает немногочисленная компания, безостановочно продолжающая смеяться, видимо, с самой гениальной шутки за последние ими слышимые.       Александр, засунув в кожаный карман ремня маленький аппарат, хлопает по крыше машины, уже более серьëзно продолжая:       — Вылезаем все, — кивает в сторону служебной полицейской мигалки, — мест хватит. Поедем протокол составлять.       Слышится расстроенный и крайне возмущëнный гул из авто. Этим всë, по стандарту и законам справедливости, должно закончиться. Нарушители понесут ответственность, Серëжа почистит себе карму за спасëнные несколько жизней и вероятно предотвратившуюся аварию, а может там и премию дадут. Но вот один факт ему всë не позволяет поступить так, как считается правильным, по чести. Он кладëт ладонь на чужое плечо, чуть стискивая пальцами ткань синей рубашки, заставляя перевести внимание Александра, обращëнное на вылезающих из спорткара студентов, видимо контролируя, чтобы те не сбежали, на себя.       — Я отвезу.       — Ты? — заносчиво всматривается в лицо товарища, прищуривая и без того постоянно хитрый взгляд.       Пожав плечами, Акума выдаëт самый очевидный ответ, на самый бессмысленный вопрос:       — Оставайся, всë равно смена заканчивается.       По лицу Александра было видно и замешательство, и раздражение одновременно, ведь уйти ещë раньше при таком раскладе уж точно не выйдет, но иных поводов отрицать или не доверять коллеге у него всë равно нет. Остаëтся лишь следить за тем, как группа нарушителей порядка по одному залезают в полицейскую машину, в которой места, как оказывается, едва на всех хватает. И лишь водитель Мустанга, обернувшись, пока его не начал активно заталкивать в салон после сказанного Серëжа, улыбчиво произносит напоследок:       — Между делом, с вами мы бы точно не поехали. А вот с вашим сотрудником... Его обворожительная задница — достаточный предлог, для того, что бы... — ойкает на последних словах, ведь ударяется о крышу автомобиля, под ругань и ворчание Акумы, который даже не постеснялся физически воздействовать на задержанного.       Полицейский, будто растеряв всю свою авторитетность, лишь в замешательстве открывает рот. Александра смутил сам факт сказанного или вид того, как мгновенно вспыхнуло лицо его коллеги?

***

      Ещë в школе, выбранный, как самый ответственный, на роль старосты, Серëжа всегда всех оправдывал. Своих друзей перед учителями, уговаривая не ставить опоздания. Старшего брата перед родителями, утверждая, что тот действительно пошëл к однокласснику заниматься проектом, а не к возлюбленной на всю ночь, заливаясь крепким алкоголем под тихий шансон. Удивительно только, как с такими принципами, его вообще в полицию взяли. И в особенности, проявить максимум своих убеждений, он старался только ради одного человека.       — Снова телефон в руки целый день не брал? — прерывает тишину Кир, расслабленно откидываясь на спинку сидения, будто на своё, переводя взгляд на напряжëнного, что очевидно, стража правопорядка. — Ты же полицейский, вдруг позвонят.       — Ты совсем идиот? — на выдохе, тут же летит встречный вопрос, заставивший Курседа заëрзать на месте, отворачивая к окну голову, в попытке скрыть непроизвольно лезущую на лицо улыбку, которая уж точно выбьет Серëжу из колеи. До его предела, Кир точно знает, не далеко, — Для этого у нас есть операторы, люди напрямую со мной не связываются, — сил на то, что бы подыгрывать парню, на которого он, между прочим, сейчас очень зол и обижен, совсем нет. ‎      — А если мне срочно понадобится с тобой связаться? — слишком наигранно-жалко отзывается Кир, делая акцент на местоимении.       Надменно фыркнув, Акума чуть ли не под самое веко закатывает глаза. Кир часто так себя ведёт. Так, словно он ребёнок, получающий слишком мало внимания.       ‎— Для того, чтобы скинуть мне фото своего члена или умаливать о сексе по телефону? — мгновенно разоблачает его Серëжа. Хотя такой себе из него разоблачитель. Ведь это предположение, конечно, является очевидным фактом для них обоих, — Поэтому и не беру.       Хочется взвыть от всей несправедливости этого мира и от того, какого всë-таки плохого мнение о нëм его же парень.       — Не пойму, на что ты обижен.       — От тебя помойкой несёт, — Серëжа серьëзно заглядывает в чужое лицо, когда светофор переключается на красный. — Учти, я тебя отмазывать больше не собираюсь. Ты пьяный за рулëм. Ещë и разъезжаешь по городу непонятно с кем и...       — И в этом вся проблема?       По голосу кажется, что Кир, с невероятной скоростью, всего за мгновение протрезвел. Несмотря на свой характер, устраивать представления он не любил. Но, видимо, идя на поводу выпитого им алкоголя, вместо банальных извинений, серьёзно спрашивает, припоминая всю компанию, в числе которой оказалась девушка, неоднозначно просящая к себе внимание:       — Ты меня ревнуешь?       И пока цифры на светофоре дают отсчёт от сорока, Кир наклоняется к Серëже ещë ближе. Кладëт ладонь на его бедро, послушно, больше от неожиданности, отодвинувшееся в сторону. Сам же, не получив никакой реакции, прижимается обветренными, провоцирующими на коже лёгкую дрожь, губами к бледной шее. Оставляет за собой едва ощутимые, почти щекотные поцелуи, то осторожно сжимая пальцы на чужом бедре, царапая острыми ногтями тëмную ткань штанов, то разжимая, спускаясь на их внутреннюю сторону. В процессе не следит за изменениями на лице Серëжи, но даже так он уверен, что ему до безумия это нравится.       — Хватит, — с усталым вздохом произносит Акума, убирая одну ладонь с руля, для того что бы отодвинуть от себя Кира.              — Ты не ответил на вопрос, — настойчиво произносит Курсед, капризно выгибая брови, понимая, где накосячил.       Позади свистят колëса, водитель другого автомобиля нетерпеливо сигналит. Если поднять глаза выше, то можно узнать почему — цвет светофора меняется с ярко-красного на не менее кислотный зелëный. И если Серëжа не уследил за дорогой, то это определëнно значит то, что он действительно задумался над ответом. Но вместо того, чтобы сказать о том, что его гложет — лишь вжимает педаль газа в пол, трогается с места и продолжает молчать.       За окном резво пролетают, привыкшиеся за пару лет проживания в штатах, Калифорнийские многоэтажки, улии, с бесчисленным количеством загорающихся окон, пчелиных сот. Вдоль трассы лениво качаются, клоня свои длинные листья к проезжающим мимо машинам, высокие пальмы. Кир не предпринимает больше попыток заговорить, знает, что если Акума сам не захочет, то не ответит, поэтому лишь продолжает выжидающе на него смотреть.       Когда Серëжа чем-то увлечëн и строит слишком сосредоточенное лицо, у Кира ладони потеть начинают. От серьёзного взгляда, насупленных бровей, никогда не умевших скрывать яркие эмоции. От напряжëнных плеч, рук, боящихся тяжëлой работы, но продолжающих её выполнять, и, несмотря на всю концентрацию, неровного дыхания, которое он безуспешно пытается скрыть, закусывая истерзанные чужими зубами губы.       Но сейчас, как бы служитель правопорядка не пытался на чëм-то сосредоточиться, лишь бы не отвечать на заданный вопрос — снова не выходит. Конечно, его пальцы, сжимающие кожаный руль, нервно царапают поверхность, дыхание сбито, но вот взгляд сфокусировать не удаëтся. Не удаëтся точно так же скрыть и того, как он время от времени поглядывает в сторону Кира, слишком многозначительно, из-за чего не получается делать вид, будто всë в порядке. И продолжалось бы так, скорее всего, до самого приезда в их уютную обитель на тридцать первом этаже, если бы Акума не свернул под один из небольших жилых комплексов, на подземную парковку.       Курсед и слова обмолвить не успевает, как Серëжа занимает одно из свободных мест, глушит двигатель, выключает свет фар и разворачивается к нему, вжимаясь в губы настойчивым поцелуем. Кир, чуть медля, отвечает, целует мокро, желанно, замечая лëгкую дрожь в руках, сжимающих собственные плечи. Сам кладëт на чужую щеку прохладную ладонь, глубоко проникает во влажный рот языком, сплетаясь с чужим, до ужаса жадным и горячим. От мысли о том, как всего минут пятнадцать назад Акума носом воротил, говорил что-то о неприятном запахе алкоголя и ломался, словно в их первый раз, становится смешно. И этот же человек, упорно трудящийся в участке и около дорог, приезжающий на каждый призыв о помощи, прямо сейчас ненасытно продолжает целовать припухшие губы своего парня, перелезая, неловко ударяясь о крышу машины и роняя куда-то в ноги фуражку, на его колени.       — Мне плевать, что за женщины ездят с тобой, но, — бормочет Серëжа, в перерыве от поцелуев, почти задыхаясь от необходимости получить больше контакта, ведь видятся они только, если и это удастся, поздно вечером, когда один из них уже давно спит.       Кир — потому что выпил, Серëжа — потому что не смог выпить. После тяжëлого рабочего дня, когда этого непременно хочется больше всего, помимо объятий на ночь и приятных слов, прилетающих не только тонной сообщений на телефон, но и на ухо, когда ты почти уже засыпаешь, ловя тихий шëпот на грани сознания.       — Но? — повторяет за ним Курсед, целуя щëки возлюбленного, обвивая руками его талию. Не хочется, чтобы он прекращал говорить.       — Но не позволяй им касаться тебя, — говорит серьëзно, несмотря на то, что плавится от нежных рук на пояснице, притягивающих к себе так по-собственнически, уверенно, не дающих забыть ни на секунду о своей важности для человека, оставляющего засос прямо под ухом, что бы видно не было. А если бы и было — даже лучше, — нигде.       Вроде бы Кир отвечает что-то положительное, но Серëжа его почти не слышит, когда наклоняется следом, на откинувшееся назад кресло. Случайно трëтся об уже затвердевший в штанах член парня, на что получает мгновенную реакцию — запрокинутая вверх голова, дëрнувшийся кадык и, раздвинувшие собственные ноги в стороны, руки.       — Это всё ясно, но… Шериф, я не врал насчëт вашей охуенной задницы, — шумно сглатывает Курсед, пальцами пробегаясь вдоль бëдер, съезжая ими на ягодицы, так выгодно подчëркнутые чëрными брюками.       — Лестью так просто не отделаешься, — прикусив губу, всë же решает подыграть Акума, шлëпая того по ладоням, в немом приказе заставляя вернуть их на прежнее место.       Раньше казалось, что до ролевых в сексе они не опустятся. Казалось и то, что это слишком вульгарно. Для Серëжи. Кир же, единственное что и делал, как переехали они сюда, а парень его устроился на работу — это уговаривал на подобного рода игры, стягивая в один из вечеров, после первого дежурства, полицейскую рубашку, из-под ворота которой постоянно трогательно выглядывали молочного цвета ключицы. Приходилось с тех пор постоянно напоминать недогадливому Акуме носить под формой футболку.       — Лесть? Прошу прощения, господин офицер, но я понятия не имею, о чём речь, — нагло и до жути довольно улыбается Кир, ведь наконец его мечты исполняются наяву.       Серëжа над ним, отстëгивает, начиная сверху, пуговицы рубашки, хотя и мысленно Курсед его уже несколько раздел. Хочет снять, уже скатив ту с плеч, но задержанный тут же хватает за запястья.       — Оставьте, — категорично прерывает Кир, — мне доставляет.       — Извращенец, — хмыкает Акума, но поправляет тëмную ткань, возвращая еë обратно на тело, — не стыдно?       Серëжа нагибается к парню ближе, выдыхает в его приоткрытые губы, явно готовые к поцелую, но в последний момент отстраняется, дразня, только спускается на шею.       — Стыдно так явно об меня тереться, Серёж, — сквозь зубы втягивает воздух, когда Акума кусает чувствительную кожу. На грани, даже дурачиться перестал.       А Серёжа только распаляет больше: оставляет укусы и засосы где только можно, метит, чтобы обозначить для всех сразу, горячо дышит, лижется, прижимаясь всем телом — до жути ненасытный. Припоминает ту девушку, в полностью пропахшем Киром салоне, почти прокусывая от злости кожу, получая от парня снизу тихое шипение, понимая, что да. Он пиздец ревнует. Ревнует каждый вечер, прекрасно зная о страсти Курседа к езде по ночной Калифорнии на дорогой машине, в компании друзей, обязательно находясь под градусом. Ревнует, ведь знает, что среди них обязательно будет несколько девушек. И даже несмотря на то, что полностью уверен в верности и трезвости ума своего парня, в отношении таких вопросов, всë равно недовольно хмурит брови каждый раз, стоит хотя бы представить, как одна, невзначай, закидывает ногу на ногу, чтобы юбка непроизвольно сползла выше, оголяя всë более непристойные участки женского бедра. И не важно, что в мире его возбуждает лишь одно тело — Акумы.       Теперь и служебное авто полностью пропахло мужским парфюмом. Серёже каждый раз приходилось напоминать возлюбленному о своей непереносимости к резким запахам, но, кажется, сейчас это заводит его только сильнее. Скользит руками с татуированной шеи вниз по груди, прощупывает торс сквозь мягкую ткань очередной брендовой шмотки, а затем цепляет резинку штанов. Слышит, как сразу на это Кир тихо хмыкает, довольно закусывая нижнюю губу.       — Ты даже не представляешь, как мне тяжело сдерживаться, когда ты такой… — вздыхает, словно это первое в его жизни откровение, слишком личное, настолько похабное, что воздуха в лёгких не хватит, чтобы произнести.       Все последующие, неозвученные в сладком порыве слова тонут в слабом стоне, стоит ощутить влажную ладонь, так привычно обхватившую горячую плоть в штанах. Руки Серёжи всегда тёплые, всегда мягкие, независимо от тяжести работы. Он постоянно мажет их какими-то приторно-сладкими кремами, пускай часто в ответ на это от Кира летит новая порция неуместных подколов. Но, возможно, именно в этом он своему парню обязан. Ему же прямо сейчас, этими же руками, пахнущими чем-то свежим, ягодным, доставляют удовольствие в служебной машине, где на дню бывает не меньше десятка разных людей. С разным поведением, с разной причиной задержания, с разными мыслями, которых у Курседа в голове сейчас почти нет. Лишь красная сигналка пищит в висках мыслью о том, как бы прямо сейчас перехватить тощие запястья, заломать, будто это Кир несколько лет в академии учился, расстегнуть бляшку ремня и, стянув надоевшие и слишком тесные штаны шерифа, опустить с блаженным стоном Серёжу на свой член. Что бы после, на следующий день, у местной шпаны, часто бегающей от полицейских, было преимущество в виде больной поясницы у одного из них.       И долго Кир не терпит. Просовывает пальцы под пояс строгих брюк, заставляя Акуму машинально махнуть бёдрами, давая парню беспрепятственно спустить часть гардероба, насколько это получилось, ещё ниже. Возможно то, как неуклюже Серёжа от этого пошатнулся и едва не ударился о крышу снова, должно было рассеять пелену, застелившую всё перед глазами чистейшей похотью, но, кажется, Курсед наоборот только разгораться начинает, замечая как Акума, словно в самой попсовой порнухе, с самым заезженным сюжетом, с раскрасневшимися щеками и расширенными зрачками, оставляет на слегка запотевшем окне автомобиля, смазанный отпечаток собственной ладони.       Чувственно выдыхает, сводя брови, когда ощущает холодные пальцы, медленно давящие на горячее отверстие. Не может не опуститься к Киру ближе, чтобы напомнить, проиформировать о том, что: «я итак всегда готов для тебя». Он никогда не скажет напрямую, слишком горд, хоть Кир и сам знает, что Серёжа любит, когда он берёт его грубо.       Всё же Курсед даёт ему то, чего он хочет. Хватает свободной рукой чужое лицо, впиваясь в губы голодным поцелуем, направляя уже давно вставший член, не вставляя ещё даже на половину, а уже ловя ртом болезненный стон. Акума скулит, подобно брошенному щенку, но сам насаживается почти до упора, пока Кир ласкает его, раздвигая половинки, не без удовольствия замечая, как дрожит и сжимается внутри офицер. Может, если бы Серёжа сам не начал активно двигать бёдрами, Курсед бы действительно поверил катящимся по горячим щекам слезам и остановился. Но вместо этого он лишь от души шлёпает ладонью по бледным, начинающим почти гореть ягодицам.       — Тот «дядя», наверное, думает, как профессионально ты сейчас стелишь, — отрываясь от блестящих в слюне губ, шепчет на ухо Кир, — как, не теряя самообладания, отчитываешь меня в участке, — несмотря на ангельское личико, Акума был извращенцем не меньше, чем его парень. Иначе бы внутри с каждым сказанным словом не становилось так до одури тесно. — Даже представить не могу, как ты ему завтра в глаза будешь смотреть. Наверное напиздишь, что я как в горячке перед тобой трясся, — Курсед хмыкает, прерываясь, мокро проводя горячим языком по уху Серёжи, мгновенно вызывая табун мурашек на чувствительной коже, — а-а-а, или, может быть, скажешь правду и в красках опишешь как грубо я взял тебя на пассажирском сидении, где обычно сидит он?       Акума действительно пытается сказать что-то, лишь бы закрыть этот грязный рот, постоянно говорящий полную несуразицу, но, когда прижимается слишком близко, может лишь простонать, возбуждением потеревшись о напряжённый торс Кира, безмолвно подтверждая чужие слова и вздрогнуть, повернув голову вбок, когда слышит гул на парковке, совсем недалеко от машины. Примерно в метрах пятидесяти, Серёжа замечает пожилую пару. Они, вроде как, говорят о чём-то своём и ничего не замечают. Но явно идут в их сторону.       Страж правопорядка даже вымолвить ничего не успевает, потому что Кир, заметив как тот сбавил темп, начинает помогать Акуме двигаться — берёт за талию, опуская трясущегося то ли от страха, то ли от возбуждения парня до упора. Он определённо тоже заметил, что они на парковке не одни. Он понимает, что подозрительно трясущаяся полицейская машина должна привлечь достаточно лишнего внимания, но, в отличие от Серёжи, вероятность быть пойманным, его, очевидно, совсем не пугает.       — Кир, блять, ещё раз ты… — кое-как выдавливает из себя Акума, когда Кир, вместе с тем, что вбивается в него ещё быстрее, в контрасте медленно помогает рукой спереди, сжимая возбуждённую плоть у основания.       Вменяемо пригрозить не получается. Вместо слов Серёжа выстанывает что-то нечленораздельное, чего разобрать из-за прикрытого рукой рта не выходит.       Офицер кончает ровно тогда, когда пожилая пара хлопает дверями соседнего от них автомобиля. Заметили они их или нет — Акума ещё долго будет гадать. Но только после того, когда убьёт вновь задорно рассмеявшегося Кира.