Плейлист «На случай, Когда Твой Парень Перестанет Дышать»

Временами Джейсу снится, что Виктор умирает, и никто ему об этом не говорит. Что он возвращается в их квартиру — а там пусто. Не физически. Душой. Он бросает ключи — и никто не отзывается. Воздух втягивает щеки. Вещи — немы. Во сне все остается на своих местах. Будто кто-то ушел, прервавшись на середине фразы. И именно поэтому он понимает: что-то не так. Он стоит так какое-то время. Смотрит. На все сразу. И ни на что вообще. На пыль в луче света. На уголок книги, забытой на полу. На вмятину от веса Виктора на матрасе. Комната смотрит в ответ. Словно спрашивает: А чего ты ожидал? Он опускается на кафель в ванной и прижимается лицом к полу. Ждет, когда вернется тепло от ступней Виктора. Оно не возвращается. Звонит ему. Телефон отзывается в соседней комнате. Когда Джейс просыпается, он идет на кухню и открывает холодильник. Касается коробки с миндальным молоком. Смотрит срок годности. Не потому что нужно молоко. А потому что ему нужно доказательство времени. Потому что ему нужно верить, что он еще здесь. Что не выпал из реальности окончательно.

***

Фармацевт произносит его имя слишком бодро. — Джейс Талис? Он поднимает голову. Его руки огрубели от частого мытья, истончились от антисептика. Она протягивает ему белый пакет по прилавку, словно это выпечка, а не то, что есть на самом деле: двадцать блистеров с таблетками, которые душат печень, сгущают кровь, потом разжижают ее снова, делают черт-знает-что, лишь бы сердце Виктора не вырвалось из груди, как загнанный зверь. Джейс кивает, расписывается, выходит под ветер, не поблагодарив. Пластик шуршит под курткой. Раньше они шутили про легкие Виктора. — Паровой двигатель, — говорил Джейс, и Виктор корчил гримасу, будто это не было смешно, хотя всегда его забавляло. Это было до того, как в раковине начала появляться кровь. До того, как шипение в его голосе стало застревать между фразами. Теперь Виктор сидит на полу их квартиры, спиной к батарее. В тапочках. И поношенных штанах. В толстовке с надписью «Университет Пилтовера» — дань памяти. Джейс купил ее на eBay за два бакса. Виктор присвоил ее себе. Джейс сжимает таблетки в дрожащем кулаке. — Они изменили упаковку. Виктор закрывает свой ноутбук. — Механизм смерти тоже или только шрифт? — Мне кажется, шрифт стал изящнее. — А, ну хоть умру в Helvetica, — он кашляет разок. Тихо, будто отзвук ломкой травы. Джейс хочет сказать: не говори так. Хочет сказать: я ненавижу, когда ты шутишь над этим. Но молчит. Потому что каждый раз, когда он так делает (Виктор зовет это «над душой стоять»), Виктор замыкается. Как пес, забивающийся подальше в клетку. Вместо этого Джейс режет таблетки Виктора пополам. Не потому что поменялась дозировка. А потому что горло Виктора больше не справляется. Глотание давалось ему с трудом. Он зовет Виктора сесть с ним за кухонным столом. Выравнивает таблетку в резаке. Нажимает. Тихий щелчок. Белые половинки — как обломки лун. Виктор наблюдает за ним. — Я кокаин так же резал, — негромко говорит он. Джейс испуганно вскидывает голову. Виктор приподнимает бровь. — В университете. Всего раз. Успокойся. — Я ничего не сказал. — Сказал. Своим лицом. Джейс смеется. Виктор улыбается — еле заметно. Трогательно. Идеально. Рио прыгает Джейсу на колени, и он выпускает резак из рук. Рио мяукает, трется лбом о его грудь. — Похоже, наш ребенок проголодался, — говорит Виктор. — Покормишь? Джейс чешет Рио за ушами: — Да, могу, — он опускает кота на пол, говорит по пути на кухню, — ты знал, что теперь он ест только паштет? Виктор выдыхает — будто шелест старой бумаги. — Божественная маленькая сволочь. Утром Виктор не может открыть банку с персиковым джемом. Не потому что слаб — не совсем, пока нет — в его запястьях еще хватает сил, чтобы дотащить Джейса до центра умирающей звезды со спущенными штанами и именем, вырвавшимся из горла, словно расписка. Но сегодня его пальцы не слушаются. Дрожат, как столовое серебро, забытое в кипятке — скрюченные у горлышка банки, неуверенные в том, что именно держат. Крышка не поддается. Липкая от сахара. Ласковое, обыденное: катись нахрен. Джейс застает его в момент созерцания банки. Без злости. Просто разглядывает свои руки с каким-то странным интересом. Как будто это — последняя вещь, которую он сможет удержать без посторонней помощи. — Хочешь, я...? Виктор протягивает банку. Руки до сих пор трясутся. Джейс открывает. Возвращает банку. Смотрит, как Виктор намазывает джем на тост с такой забавной сосредоточенностью, будто старается не расплакаться. Или не засмеяться. Или не рухнуть. Они едят молча. Под окнами кряхтит дворник.

***

Доктор говорит, что времени осталось мало. Может, месяцы. Может, недели. А может — дни. Черт, а может это оно и есть, здесь и сейчас — прощай, Виктор! Занавес. Пол разверзается под ногами. Выход со сцены слева. Виктор кивает так, будто ему выписали штраф за парковку. Даже благодарит. Джейс смеется над этим на парковке. Не может остановиться. Смех, будто в груди у него ломается мебель. По дороге домой Виктор говорит: — Это было щедро. Джейс не спрашивает, что он имеет в виду. Не хочет знать, какая именно часть была настолько, в рот ее дери, щедрой. В последнее время он ничего не говорит вслух. Но он все считает. Не шаги. Не часы. Потери. Виктор снова кашлял кровью прошлой ночью. Минус один. Не допил свой чай. Минус один. Забыл слово «батарея». Назвал ее «шумной коробкой с теплом». Минус. Минус. Минус. Время не идет. Оно отслаивается. Время — это обшарпанный коридор без света, где слышно только дыхание — впереди, позади — и ты не знаешь, чье оно: его или твое. Джейс хочет содрать со стены календарь и съесть его. Держать во рту цифры, как расшатанные зубы. Проглотить каждую страницу, прежде чем это случится.

***

Он подписывает форму через неделю. Не в больнице. За кухонным столом. Между остывшими макаронами, вечно голодным до внимания комком шерсти по имени Рио и реалити-шоу на беззвучном, где двое красивых незнакомцев притворно влюбляются друг в друга — пока Виктор держит ручку. Над головой жужжит лампа. Соседская собака лает. Смерть придвигает стул, и никто не уступает ей место, но она остается. Между ними лежит металлический браслет. DNR. Три буквы. Веселенькие, в шрифтe без засечек, как жизнерадостное самоубийство. Они прислали его по почте, как мерч. Типа "Поздравляем, вы умираете — вот браслет в подарок!" Универсальный размер. Водонепроницаемый. Медицинский. Он предназначен для Виктора — носить на случай, если умрет прилюдно. Например, если он сложится пополам прямо в магазине между апельсинами и кнопкой «кэшбэк». Если его тело рухнет, как марионетка, в очереди у кассы, и кто-то с руками, готовыми к непрямому массажу сердца, кинется спасать... Стойте! — браслет блеснет, — не трогайте его! Пусть он умрет под люминесцентными лампами. Рядом с жвачкой. Пусть кто-то уронит курицу-гриль от ужаса. Джейс прокручивает это в голове слишком часто. Виктор на полу. Монеты катятся. Кассовый чек все ещё печатается. Никто не помогает. Только браслет, кричащий громче любого голоса: Оставьте его. Оставьте его. Оставьте его. Тем же вечером Джейс застает Виктора за письмом. Не за печатанием. За письмом. Ручкой. По бумаге. Пальцы скрючены, как вороньи лапы. Мелкий, плотный почерк. С порога Джейс не может разобрать, что там, но строки выглядят ровными. — Что это? Виктор захлопывает блокнот. — Не для тебя. Пока. — И это должно меня успокоить? — Нет. — Он не поднимает взгляда. — Это должно заставить тебя ждать.

***

В магазине Джейс забывает купить имбирные леденцы, которые Виктор рассасывает от тошноты. На полпути домой его осеняет. Он разворачивает машину. По пути обратно в магазин — авария. Яркие огни, искореженный металл, женщина кричит в телефон. Объезд на десять минут растягивается на час. Он пишет Виктору. Тишина. Пишет еще раз. Ничего. Звонит. Раз. Два. Шесть. Гудки ввинчиваются в череп. Ответа все еще нет. Он швыряет наличку на ленту, говорит кассиру оставить сдачу. На обратном пути пролетает два знака «стоп». Замечает только на третьем. Глотает сердце, как прогорклую таблетку. Виктор лежит на диване, свернувшись калачиком, как ребенок. Колени к груди, рот приоткрыт. Спит. Джейс смотрит на пустой стакан на столе, на жирный отпечаток губ Виктора по краю, на телефон, заткнутый между подушками. Не беспокоить. Джейс взрывается. — Ты, блядь, прикалываешься? — его голос трещит, дичает. — У тебя был выключен звук? Я думал... я думал, что-то случилось, Вик. Я думал, ты… Виктор моргает, заспанный. — Я спал. Джейс смеется, но без света в голосе — сплошные помехи. — Тебе нельзя так спать. Не тогда, когда я там, снаружи, думаю, что ты подавился или упал, или... черт возьми, Вик! Черт. Виктор приподнимается. Трет глаза тыльной стороной ладони. — Господи, Джейс… — Нет! Не надо этого «господи». В следующий раз включи, блядь, телефон. Мне плевать, если тебе не нравится звук. Мне плевать, если это испортит твой сон. Мне нужно знать, жив ли ты еще, черт побери. Комната теперь гудит. Виктор смотрит на него. Тишина. Грудь Джейса ходит ходуном, как будто он пробежал через огонь. — Ладно, — наконец говорит Виктор. Тихо. — Ладно, — повторяет он. — Прости. Джейс выдирает имбирные леденцы из пакета и бросает их на стол.

***

Джейс все время думает о смерти. Не о той, что в киношном варианте, с закатом на фоне. Не о мифе с задутой свечой и душой, улетающей в дымоход. Не о душе, ускользающей, как вежливый пердеж, в потную подмышку Бога. Он думает о бюрократии. О бумажных порезах. О канцелярии утраты. О тупой, липкой смерти. Той, что засоряет сток. Он думает о том, что будет с аккаунтом Виктора в Spotify. Его заблокируют? Пришлют бодрое письмо: «Мы заметили, что вы давно не создавали плейлист!» Кто-нибудь нажмет play в последний раз и услышит песню, до сих пор хранящую следы его призрака? Он думает, сколько у Виктора черных футболок. Пять? Восемь? Какие оставить? Все — и дать им превратиться в тряпки для пыли? Или закопать в ящик, как ампутированные конечности? Он думает, какие пароли он знает. От ноутбука — нет. От телефона — да. Думает обо всем, что скрыто за ними: банковские приложения, медкарта, архивы в Instagram, незаконченные статьи, закладки за двадцать девять лет. Он гадает, есть ли у Виктора папка с названием «Важное». И пустая ли она. Или там что-то с его именем. Джейс стоит под душем и думает, о том, чтобы избавиться от вещей. О выбрасывании. Зубной щетки. Полфлакона ветиверовых духов, которые пахнут больным мальчиком и соленой кожей. Что оставить? Что — свято? А что — просто волосы и пластик? Теперь в его голове таблица. Цветная схема горя. Синим — приемы у врача. Красным — лекарства. Серым — потом. Пустое, незаполняемое потом. Он дополняет ее на светофорах. Помешивая суп. Во время секса. Он думает: кем я стану, когда того, кого я люблю, больше не будет рядом со мной? Он думает: мое лицо все еще будет иметь форму? Или я растворюсь в функции — платить счета, скрести плитку в душе, говорить «он до конца боролся» незнакомцам, которые будто бы заботятся и пахнут бумагой для принтера, утренним кофе и жалостью в кожзаме? Джейс гадает, есть ли где-то группа поддержки для мужчин, потерявших единственного, кто слышал их голос между строк. Тот уродливый, промежуточный. Который появляется, когда ты болен, или в отчаянии, или влюблен так, что это похоже на обратную рвоту. Он гадает, будет ли по-прежнему спать на левой стороне кровати, когда останется один. Он задается вопросом, заговорит ли дом в прошедшем времени. Начнет ли воздух говорить был, а не есть. И будет ли свет по-прежнему литься через окно никотиновым шепотом — будто все еще не понимая, кого он перестал освещать?

***

Они смотрят старый фильм на ноутбуке Джейса. «Небо над Берлином». Черно-белый, зернистый, словно горе, растертое между пальцев. Выбрал Виктор. Фильм на немецком. Ни один из них не говорит по-немецки. Почти. Джейс три дня учил язык в Duolingo прошлой весной, но сдался на «Guten Tag». Джейс сидит на диване по-турецки. Рио втиснулся между ними. Виктор полулежит, одна рука покоится на животе, будто удерживает душу, чтобы не выскользнула. Свет с экрана ложится на его лицо мягкими вспышками. Печь, больница, луна. Джейс наблюдает, как Виктор смотрит фильм. Он слишком редко моргает. Теперь он забывает это делать. Еще одна вещь, которую забывает тело — как голод, как умение прощать. Он такой худой. Как скульптура из проволоки и несбывшихся желаний. Сейчас он ест только кислое. Говорит, что тянет именно на это. Любимые — бритвенные лимоны, визжащие яблоки и уксусно-вишневые шарики. — Ты веришь в ангелов? — спрашивает Джейс. Виктор поворачивается к нему очень медленно. Шея хрустит. — Только в тех, что уклоняются от налогов, — говорит он. Джейс фыркает. — То есть нет? — Верю в бюрократов с крыльями и пассивной агрессией. Джейс тянется к полуживой миске с попкорном. — А если ты умрешь и попадешь в рай, там будут бумажки? — Кто сказал, что я вообще попаду в рай? Джейс кидает зернышко в Виктора. Оно отскакивает от плеча. Виктор даже не вздрагивает. Просто подбирает его и ест. — Я серьезно, — говорит Джейс тише. — Как думаешь, что будет? — Не знаю, — отвечает Виктор. — Но я точно канатоходец в этом фильме. — Серьезно? Ты не стоял на одной ноге без покачивания уже месяц. — Я многогранен. Джейс почесывает голову. — Если бы ангел отказался от бессмертия ради меня, я бы чувствовал себя паршиво. — Я и чувствую. Из-за тебя. — Потому что ты умираешь? — Нет. Потому что ты добровольно смотришь со мной этот невнятный немецкий фильм про ангелов, в субботу вечером, вместо того чтобы заняться сексом или есть жареное, как нормальный взрослый американец. Джейс потянулся за пледом, пахнущим кожей Виктора, горячей и лихорадочной. — Я бы предпочел смотреть на тебя, чем на фильм. Виктор приподнимает бровь. — Это отвратительно. Джейс пожимает плечами. — Ты отвратительный. — Я умираю. — Только поэтому я разрешил тебе выбрать фильм. — Жаль. Так возбуждает. Джейс улыбается. — Тебе нравится, когда я мягкий. Виктор снова смотрит на экран. — Нет. Мне нравится, что ты тупой и преданный. А ты именно такой. Джейс кладет руку на колено Виктору. Чувствует дрожь. Отсутствие плоти. Только пульсация того, кто еще рядом, но уже ускользает. Ангел на экране касается щеки женщины, будто никогда не прикасался к тому, что может истекать кровью. Джейс не произносит вслух, но думает — так сильно, что стекло могло бы треснуть: Не оставляй меня здесь. Не в этой комнате. Не в этой пародии на фильм. Не в этом теле, которое мне не нужно без тебя. — Нам стоит выучить немецкий, — говорит он вместо этого. Смех Виктора звучит, как финальные титры. — Слишком поздно. Я уже начал забывать английский.

***

Он смотрит, как спит Виктор. Он делает это часто. Джейс наблюдает за ним и каждый раз гадает, какой вдох станет последним — и все еще будет выглядеть, как обычный. Ему хочется спросить: Тебе страшно? Но знает — Виктор соврет. Или хуже: скажет правду. И Джейс не уверен, что переживет этот звук. Вместо этого он просто смотрит. Считает вдохи. И когда Виктор шевелится, открывает глаза, Джейс наклоняется и прижимает губы к горячему изгибу его лба.

***

В тот вечер, когда они должны были сидеть в бархатных креслах и слушать, как флейты играют «Унесённые призраками», Виктор блюет кровью в раковину. Не немного. Даже не эффектным всплеском. Просто медленно, тягуче алым. Джейс стоит в дверях, зубная щетка все еще во рту. Они встречаются взглядами в зеркале. Конечно, это не в первый раз. За пять лет отношений Джейс привык к виду его крови. Джейс подает ему полотенце. — Я в порядке, — говорит Виктор. На губе кровь. От этого его зубы кажутся острее, чем есть. Джейс сплевывает: — Это не похоже на «в порядке». — Бывает, — отзывается Виктор. — Слишком сильно кашлянул. — Хочешь прилечь? — Я не гребаный пес, Джейс. Джейс вздрагивает. Совсем чуть-чуть. Виктор замечает. — Извини. Я… я устал, — говорит он. — Прости. Билеты лежат на кухонном столе. Распечатанные. Сложенные. Джейс не смотрит на них. Просто включает воду и держит Виктора за плечи, пока раковина окрашивается в розовое, а музыка так и остается в обертке.

***

В другой вечер Виктор спрашивает: — Ты бы соврал мне? Джейс складывает белье. Поднимает одну из старых футболок Виктора. — Зависит, — отвечает Джейс. — От чего? — От того, будет ли это милосердно. Виктор кивает. Опускает взгляд на руки. Они покоятся у него на коленях, как мертвые птицы. — Тогда ври мне, — говорит он. — Просто иногда. Не всегда. Но иногда. Джейс опускается рядом с ним на колени. Откладывает футболку. Берет руки Виктора, осторожно. — Ты никуда не уходишь, — говорит он. Изгиб улыбки Виктора рассекает слезу пополам.

***

Джейс гадает, есть ли у горя запах. Как у озона. Или мяса, забытого на столе. Или фиалок, раздавленных в кармане пальто. Он пытается уловить его на наволочке Виктора, когда тот не в постели. Вдыхает, как зверь, надеясь найти хоть какой-то след. Ничего. Только порошок. Шлейф жара. Он гадает — может, его тело уже начинает забывать. Может, мышечная память знает, что Виктор уходит, раньше него самого. Может, руки уже репетируют жизнь, в которой некого будет держать. Он гадает, что снится Виктору. Хочет спросить. Хочет пролезть в его череп и наблюдать, как разматывается кинопленка: Ты идешь? Бежишь? Ты снова в лаборатории, с легкими, как у богов? Ты уже мертв в своих снах? Иду ли я за тобой следом?

***

Он гадает, не сделала ли болезнь Виктора красивее. Это нормально — так думать? Но теперь Виктор будто светится изнутри — весь из горькой ромашки и тлеющего пепла, глаза слишком велики для лица. Грация на грани изнеможения. Дикое существо, цепляющееся за остатки сдержанности. Джейс почти ненавидит себя за то, что замечает это. Хочет выскрести эту мысль из головы металлической мочалкой.

***

Иногда он представляет себе похороны. Представляет, как кто-то незнакомый коверкает имя Виктора. Представляет, как кричит при всех. Представляет, как крадет прах и хранит его в банке от протеинового порошка — потому что только она достаточно велика. Представляет, как лежит в этом прахе, как траурная птица. Представляет, как замешивает прах в тесто и кормит этим хлебом голубей в парке. Представляет, как проглатывает его сам.

***

Одним вечером Виктор спрашивает: — Ты ненавидишь меня за то, что я выбрал этот путь? Джейс сидит на полу, привалившись спиной к его коленям. — Нет, — отвечает он. И это почти правда. Но в его груди тихий голос шепчет: Я ненавижу, что мне не дали попытаться. Ненавижу, что больше нет сил бороться. Ненавижу, что любви недостаточно. Ненавижу, что ты смелее меня.

***

Виктор чистит яблоки длинными спиральными лентами и раскладывает кожуру на бумажном полотенце. Теперь он ест только кожуру. Джейс снова наблюдает, как он это делает — большой палец Виктора вдавливается в мякоть фрукта, нож чуть-чуть дрожит. — Тянет на горькое, — говорит Виктор. Поднимает взгляд, встречает глаза Джейса. — Знаю, — отвечает Джейс. Садится на соседний барный стул, смотрит, как Виктор грызёт прозрачный край кожурки, как мышь. Джейс тянется к выброшенной мякоти, откусывает. На вкус — ничего. — Хочешь сходить к реке? — спрашивает он. — Нет. — Пауза. — Может, завтра. Джейс кивает. Ему хочется прижать ладонь к груди Виктора — почувствовать биение, убедиться, что оно еще есть. Подсчитать секунды между вдохами. Вместо этого он достает телефон. Открывает Spotify. Включает плейлист. Тот самый, что называется «На случай, Когда Твой Парень Перестанет Дышать». Виктор не должен был о нем знать, но все равно случайно обнаружил. Нет, это ложь. Он нашел его, обыскивая телефон Джейса, пока тот спал. Джейс не хотел признаваться. Песни грустные, да. Но что хуже — они слишком конкретные. Та, под которую они танцевали на кухне, когда обрубилось электричество. Та инструменталка, которую Виктор включал, дрожащей рукой рисуя чертежи. Та самая от The Smiths, которую он назвал слишком уж очевидной. Джейс закрывает глаза и дает первой песне заиграть. — Помнишь тот камень у реки, с которого ты навернулся? — говорит он. — Ты себе все бедро ободрал. Крови было, как в дешевом хорроре. — Ты вызвал скорую. — Я запаниковал. Подумал, ты бедренную кость сломал. Ты орал на трех языках. Виктор фыркает: — Я на тебя орал. За то, что ты орал. Улыбка Джейса смягчается. Ему хочется коснуться Виктора. Хочется прижать ладонь к его спине, нащупать позвонки, напомнить себе, что это все еще его. Но в последнее время они редко касаются друг друга. Не из-за дистанции, а из осторожности. Виктор покрывается синяками, как фрукт, забытый на солнце. Вместо этого Джейс доедает то, что осталось от яблока Виктора. Теперь оно горчит. Но он жует, словно иначе никак. — Не знаю, видел ли ты, но тебе звонила мама, — говорит Виктор немного погодя. — Телефон на зарядке был. — Что хотела? — Спросила, уговорил ли я тебя сделать предложение. Джейс выдыхает: — Господи. — Я сказал — пока нет. Но ты легко поддаешься манипуляциям. Джейс невольно смеется - резко, сорвано: — Ну ты и сволочь. Виктор чистит еще одно яблоко. Джейс смотрит на бумажное полотенце, усыпанное красными кожурками. Они блестят. Как кровь. Как вырванные языки, осмелившиеся сказать правду. Он встает, заваривает чай. С медом и имбирем. Виктор пьет без возражений. Они сидят на кухне под тусклой лампой, оба делая вид, что это просто вторник. Не обратный отсчет. Не середина истории без кульминации. Просто медленное погружение в то, что они клялись пережить. Город снаружи проглатывает себя в сумерках. Внутри Виктор держит кружку обеими руками. Пальцы слишком длинные для нее. Он похож на старую фотографию. Пересвеченную, прекрасную, исчезающую. Джейсу хочется закричать. Вместо этого он говорит: — Если не к реке, то может, сходим завтра в книжный? Виктор улыбается, не показывая зубов. — Только если в тот, где кот. — Но тот кот тебя ненавидит. Он шипит, как только ты к нему подходишь. — Он просто непонятый, — отвечает Виктор. — В этот раз я подкуплю его угощением. Классическая манипуляция. Той ночью Джейс добавляет в плейлист ещё одну песню. «I Will Follow You Into the Dark» от Death Cab for Cutie.

***

Они припарковались у аптеки, дождь стучит по лобовому стеклу. Виктор слишком устал, чтобы зайти внутрь, даже за имбирными леденцами и кислыми конфетами, поэтому Джейс сбегал один. Вернулся весь промокший. Пакет у него на коленях начинает истекать бумагой. Джейс сидит за рулем и не заводит двигатель. Виктор смотрит прямо перед собой. Выглядит ужасно. Капюшон натянут. Лицо осунулось. Губы потрескались. — Ты в порядке? — спрашивает Джейс. Глупый вопрос. Пустышка. Что-то, что можно бросить в пустоту вместо звука собственной паники. Виктор пожимает плечами. — Холодно. Джейс включает обогрев. Тот потрескивает. Старый автомобиль. Нет денег на ремонт. Всё уходит на счета. Рецепты. Такси в клинику в плохие дни. Джейс говорит это, потому что больше не может держать слова под своими ребрами: — Я не знаю, как это делать. Виктор не поворачивается. — Я, блядь, не понимаю, что я делаю, Вик. — Его голос дрожит. — Я хожу на работу, возвращаюсь домой, смотрю, как ты угасаешь. И я ничего не говорю, потому что не хочу пугать тебя. Но я напуган постоянно. Виктор закрывает глаза. Джейс сжимает кулаки на коленях. — Я хочу говорить об этом. Но ты не даешь. Ты шутишь, или меняешь тему, или говоришь что-то вроде «Мы все равно когда-нибудь умрем, Джейс», и я чувствую себя ребенком. Тишина. — Ты не ребенок, — наконец говорит Виктор. Его голос изношен. — Ты человек, который любит умирающего. Для этого нет инструкции. Джейс опускает взгляд. В глотке — сплошные помехи. — Ты всё равно позволяешь мне любить тебя. Виктор кивает. — Я не знаю, легче ли или тяжелее от этого, — говорит Джейс. Еще пауза. Затем Виктор произносит, очень тихо: — Я бы тоже на тебе женился. Джейс издает звук, не совсем всхлип. Скорее как смех без костей. Правда в том, что ему хочется разбить тарелку и крикнуть: Скажи мне, что делать. Скажи, как удержать тебя, не удерживая. Но он этого не делает. Той ночью он обновляет плейлист. И учится правильно писать EXECUTOR. Потому что любовь скучна, да. Она остается, чтобы собирать осколки. По дороге домой они слушают «Black Flies» Бена Ховарда.

***

Джейс думает о жидкости для бальзамирования. Слово звучит как мед и убийство одновременно. Он задается вопросом, пахнет ли она химикатами или детством. Задумывается о том, посчитал бы Виктор это практичным. Он думает о том, чтобы положить Виктора в морозилку. На время. Просто чтобы сохранить. Представляет, как складывает его, как остатки еды. Подписывает дату. Периодически проверяет, смягчилось ли над ним время. Он думает, как выглядел бы смех Виктора, будь он материален. Чем-то, что можно держать в руках. Прижать к горлу. Джейс думает о том, чтобы сжечь диван, на котором они занимались сексом. Он думает о зубах. Конкретно: оставить ли себе один? Виктора. Как реликвию. Как мощи в золотых ларцах. Это было бы безумно? (Да.) Это поможет? (Нет.) Он думает о клонировании. О том, чтобы загрузить сознание Виктора на диск. Черный рынок Виктора. Виктор 2.0, сделанный из пикселей и памяти, и без болезни. Он думает о волосах Виктора в щетине своей расчески. Он думает о пометках Виктора на полях книг. Перечитывает их снова и снова. Одна гласит: «Этот аргумент рассыпается под собственным весом». Джейс пишет это на стене. Позже Виктор говорит ему: какого хрена. Он думает о звуке. О том, какой звук издадут легкие Виктора, когда остановятся. Будет ли это как хлопнувшая сетчатая дверь? Как сдувающийся шарик? Как полная тишина? Он думает о том, чтобы встроить динамики в стены. Наполнить квартиру голосом Виктора на повторе. Его манера читать лекции. Его придирчивые монологи о кофе. Он представляет дом, где говорит только Виктор. Он гадает, будет ли Виктор являться ему. Услышит ли его на кухне, поправляющего: «Никто так не замешивает соус». Почувствует ли вес рядом в постели — как память, надевшую пальто. Он думает никогда больше не стирать наволочку. Он думает о том, чтобы позволить квартире сгнить вокруг себя. Молоко прокисает. Растения увядают. Тарелки обрастают собственным плесневелым языком. Будто сами стены скорбят. Будто они тоже имеют на это право. Он думает, что любовь бессмысленна. Что это нелепое плотское таинство. Эта лихорадка. Этот синяк, который говорит: ты был здесь. Он думает, во что превращается любовь, когда некому ее принять. Куда она уходит? В стены? В печень? Она каменеет? Скисает? Или просто становится яростью? Он думает: Если бы мог, я бы расстегнул свое тело и отдал ему. Сказал бы: Вот. Пользуйся. Мне оно все равно больше не нужно. Он думает о последнем месте, куда Виктор поцеловал его утром. Не в губы. Не в шею. В кончик среднего пальца. Джейс держит этот палец в кулаке долгое время, в некоторые дни. Иногда Джейс представляет, как заползает под больничную рубашку Виктора и остается там.

***

Виктор читает книгу под названием «Тайная жизнь умирающих клеток». У нее потрепанный корешок и обложка, похожая на увеличенную кожную сыпь — красную, пятнистую, и будто пульсирующую, хотя это просто бумага. Джейс нашел ее в букинистическом магазине между «Продвинутой столяркой» и «Эротической поэзией Средневековья». Он подарил ее Виктору в шутку. Теперь Виктор одержим ею. Они на диване. Виктор свернулся калачиком, с пледом на плечах — как викторианское привидение. Джейс рядом, в полудреме, без носков, с кружкой чего-то, что когда-то было чаем. Виктор переворачивает страницу и тихо ахает. — О, это отвратительно, — говорит он. — Послушай: «Апоптоз — это не хаотичная смерть от травмы, а скоординированная. Клетки сжимаются, фрагментируются и упаковывают себя, как сожалеющие путешественники». Джейс приоткрывает один глаз: — Это прекрасно. И тревожно. — Правда? — Виктор сияет, его глаза за очками широко распахнуты. — Они складываются сами. Не хотят устраивать беспорядок. — Очень вежливо с их стороны. — Смерть через уборку. Честно говоря, понимаю их. Джейс улыбается: — Ты бы точно сложил себя в чемодан, лишь бы избавить меня от уборки. — Я бы подписал каждый орган. «Для Джейса. Не разогревать в микроволновке». Джейс фыркает. — Ты ужасен. — Я прелесть, — Виктор толкает Джейса ногой в бедро, носок сползает с его пятки. — Знаешь, некоторые клетки, наоборот, взрываются. Некроз. Это грязный способ. — Знаю. — Джейс отставляет кружку и потягивается, суставы щелкают. — Так что, выбираешь апоптоз? Опрятную смерть? — Я еще решаю, — отвечает Виктор и постукивает по книге. — Тут целая глава о том, как умирающие клетки посылают прощальные сигналы соседям. Химические напутствия. Разве это не романтично? Джейс смотрит на него. На скулу-лезвие, на свитер — шерстяную комету, слишком большой, однажды пропитанный потом спортзала и зимним дыханием. — Ты уже это делаешь, — тихо говорит Джейс. Виктор поднимает бровь: — Читаю тебе мерзкую науку вслух? — Нет, — говорит Джейс. — Прощаешься. По чуть-чуть. Каждый раз, когда смеешься над чем-то ужасным. Каждый раз, когда смотришь на меня так, будто знаешь — я не буду знать, что делать без тебя. Виктор замолкает. Потом мягко закрывает книгу, будто укладывает ребенка спать. — Я не прощаюсь, — говорит он. — Я просто рассказываю историю. Джейс тянется к нему. Виктор позволяет притянуть себя ближе. Позволяет голове упасть на плечо Джейса. Он пахнет мятой и страницами. — Почитай мне ещё, — просит Джейс. — Даже мерзкие части. — Я только мерзкие и читаю, — говорит Виктор.

***

Врач отпускает его домой с маленьким белым пакетиком химического милосердия. Принимать «по необходимости» — что на медицинском означает «когда станет невыносимо». Джейс переводит это как «скоро». Виктор уже надевает пальто, передвигаясь полушагом, полуплывя. В нем слишком много энергии. Слишком много солевого блеска в глазах. Джейс уже видел такое. Не у Виктора, а у своего деда. За несколько дней до смерти старик вдруг встал, станцевал на кухне и попросил мясной рулет. Он не ходил неделями. Это называлось терминальной ясностью, но больше походило на то, как смерть примеряет чужую кожу. А сейчас Виктор напевает. Напевает в лифте. Напевает на улице. Говорит слишком много о пустяках: голуби, атмосферное давление, что-то, что он однажды читал про время — что оно как плоский шарик. Джейс смотрит на него с водительского места. Смотрит, как беспокойно дергается нога Виктора. Смотрит, как пальцы выбивают по колену сбившийся сердечный ритм. — Ты в порядке? — спрашивает Джейс. — Как себя чувствуешь? — Прекрасно, — тянет Виктор. Его глаза стеклянные, блестящие, будто кто-то выкрутил контрастность его лица. — Я под кайфом от таблеток счастья. Так хорошо мне не было уже несколько месяцев. Джейс не улыбается. Виктор откидывает голову к окну. Уличные фонари рисуют на нем полосы. Джейс сжимает руль. Ладони потеют. Дома Виктор сбрасывает ботинки, будто он снова двадцатилетний. Ставит пластинку. Что-то джазовое и приторно-сладкое. «I Fall In Love Too Easily» Чета Бейкера. Он танцует на кухне со стаканом апельсинового сока и флаконом таблеток в заднем кармане. Смеется, когда Рио путается у него под ногами. Он съедает два ужина в тот вечер. Убирается. Протирает столешницы. Организует специи. Складывает полотенца. Перекладывает их заново. Слишком громко смеется над повтором по ТВ. Снова включает музыку. Подпевает. Спрашивает Джейса, не хотят ли они собрать пазл под музыку. — Пожалуйста? — говорит он. Джейс кивает. Сглатывает с трудом. Но все, чего он хочет — это закричать. Упасть на колени и умолять. Хочет высыпать таблетки в раковину. Но вместо этого он подходит. Обнимает Виктора за тонкую талию. И держит его — пока музыка не оборвется в любую секунду

***

Когда Джейс встретил Виктора, он подумал: вот человек, который оставляет вмятины на вещах. Но не как повреждение. А как отпечатки пальцев на свежей краске или мягкие провалы на подушке, на которой кто-то лежал головой. Сначала ты не замечаешь этого, но потом, когда обернешься, то все еще видишь очертание. Он встретил его на втором семестре в университете. Джейс опоздал, промокший от дождя до нитки. Его обычное место уже заняли, поэтому он затащил свое тело на задние ряды аудитории. И вот тогда он его и увидел. Красивого. Волосы слишком длинные для парня, которому на это все равно; очки, сползающие по переносице, старая футболка со стертым до пепельной тени логотипом — когда-то на ней было что-то написано. Название группы, может быть. Или последнее слово. Надпись потрескалась и свернулась на груди, как увядающая лоза. Джейс не узнал тогда. Спросил об этом позже. Намного позже. Наверное, уже в постели. Наверное, наполовину раздетый. Наверное, пытаясь не влюбиться слишком быстро. Виктор сказал: Květy. Они поют о гниении. Мне нравится. Джейс не заметил трость, прислоненную к сиденью, и когда попытался сесть, то коленом задел ее — она едва не описала изящную дугу по пути к полу. Парень поймал ее в полете. Быстрое движение запястья. Длинные пальцы. Порхающие, как мотылек. — Извини, — прошептал он. — О, не волнуйся. Моя вина, — сказал он, весь как молния в мокрых джинсах. — Спасибо. Я что-то важное пропустил? Виктор покачал головой. Он не делал записей. Он вырезал что-то на полях тетради — нечто среднее между скелетом, орхидеей и призрачным цветком, пробивающимся сквозь собственные ребра. То, что цветет и гниет с одинаковой скоростью. Джейс, наверное, сказал что-то еще — бессвязное и незначительное, слепленное из нервов и мальчишеского трепа. Он имел привычку заполнять тишину, будто это дыры, в которые он мог провалиться. Виктор посмотрел на него — и в этом взгляде была целая пьеса, на которую Джейс даже не проходил прослушивание, но в которой внезапно оказался в главной роли. Ни фейерверков. Ни ангельского хора. Просто щелчок. Ощущение, будто металл, входящий в кость. Что этот человек, этот незнакомец с волосами как сумерки и глазами — как окаменевший огонь, уже вырезает в нем дверь. Дверь без ручки. И когда Джейс заметит это, то будет уже слишком поздно ее запереть. Позже Джейс будет пытаться вспомнить, кто первым сказал «я люблю тебя». Так и не вспомнит. Только синяк от признания. Только очертания того, как это — быть увиденным. Кто-то тихо напевал его имя еще до того, как оно прозвучало.

***

Джейс сидит в уродливом кресле и смотрит, как Виктор спит. Хотя это не настоящий сон — а та странная, полубессознательная дрема, которая приходит с болезнью — его веки подрагивают, будто он видит сны из помех. Рот приоткрыт. Одна рука дергается на одеяле. В его носу — трубка. В руке — капельница. Монитор пищит раз в шесть секунд. Джейс встает, пересекает комнату в два широких шага. Касается лба Виктора. Теплый. Не жар, и не лихорадка — просто тепло жизни. Виктор открывает глаза. — Привет, — говорит Джейс. Виктор моргает медленно. Его кожа тонкая, как бумага. Пергамент, натянутый на кости. Глаза покрасневшие. Губы бледные. Капельница висит рядом, капая тоской. — Ты принес ту отвратительную жижу? — спрашивает Виктор. Джейс щурится: — Что? — Зеленый смузи. Который на вкус как болото, но потом я пускаю газы витаминами. Джейс улыбается. — Нет. Ты спал. А мне не хотелось пить его в одиночку и умереть от сожаления. — Слабак. — А ты умираешь. Слова отдаются болью, но Джейс знает — они делают Виктора счастливым. Тот ухмыляется, как маленький король, всякий раз, когда кто-то называет смерть настоящим именем. Это странно — как это его питает тем способом, который Джейс не понимает. Он садится рядом с кроватью. Стул скрипит. Джейс опирается локтями на бортики. Виктор шевелится. Морщится. — Долго я спал? — Пару часов. Ты пропустил две мыльных оперы и мужика снаружи, который орал на дерево. — Это был я? Джейс смеется: — Я бы тебя не остановил. Виктор медленно поворачивает голову. Его глаза встречаются с глазами Джейса. В них — что-то расплавленное. Что-то за гранью боли. За гранью понимания. Они сидят так минуту. Машины бормочут. Время просачивается под дверь. Снаружи мимо проезжает медсестра с каталкой. Гремит поднос. Внутри Джейс тянется к кнопке вызова. Не потому, что Виктор попросил. А потому что он выглядит слишком уставшим, чтобы продолжать притворяться. — Тебе что-нибудь нужно? — спрашивает Джейс. Виктор не отвечает. Его глаза снова закрыты. Грудь поднимается. Опускается. Джейс садится обратно и смотрит. И смотрит. И смотрит.

***

В ту ночь Джейс забирается в кровать, стараясь не задеть провода. Бортики скрипят. — Свалишься, — бормочет Виктор. — Не выдумывай. — Твой бок впился мне в ребро. — Это ребро тебе уже не нужно. Виктор хрипло смеется, и звук выходит надорванный, но такой настоящий. Джейс двигается, пока они не складываются в несовершенное совершенство — его рука обнимает грудь Виктора, и ледяные ступни Виктора зажаты между его икрами, будто монетки, оставленные на глазах. Джейс прижимается лицом к его затылку. — Ты теплый, — шепчет Виктор. — Как и ты. — Вовсе нет. Джейс слушает дыхание Виктора. Не чтобы считать или замерять — просто чтобы запомнить ритм. Сейчас уже не имеет смысла считать. И замерять тоже. Виктор шевелится. Почти незаметно. — М-м, смотри, — мурлыкает он. — Мы подходим друг другу. Джейс опускает взгляд. Их запястья рядом. У него — браслет, подаренный Виктором, с голубым камнем, похожим на небо перед грозой. У Виктора — серебро с гравировкой DNR. Последняя инструкция. Джейс склоняется, прижимается лбом к ключице и целует полоску лунного света, что уже забрала его себе. — Эй, — говорит Виктор. — Не грусти так. — Я не грущу, — голос Джейса будто забит пчёлами. — Хорошо, — шепчет Виктор. — Потому что я тоже. Я не грущу. — Хорошо, — повторяет Джейс. — Ты сделал достаточно, — говорит Виктор, а потом шепчет. — Тебя — достаточно. Джейс сглатывает крик. Он выгибает шею, чтобы разглядеть его лицо, чтобы запомнить: линию носа, родинку на щеке, изгиб ресниц. Это не клише. Это факты. Это якоря. Виктор прекрасен. Он узнан. Он любим. Где-то в коридоре пищит монитор. Виктор обнимает Джейса своими руками, делает его маленькой ложечкой в мире, полном ножей, осыпает его волосы поцелуями. Затихает, продолжая держать. — Джейс, — чуть позже говорит Виктор. — М-м? — Я устал. — Ты и правда выглядишь усталым, — отвечает Джейс. — Могу я теперь поспать? — Да, — шепчет Джейс, кусая язык, пока рот не наполняется медью. — Спи. — Хочу уснуть в твоем дыхании, — говорит Виктор. Джейс кивает, уткнувшись лицом в его плечо. — Хорошо. Он целует его плечо снова, и снова, и снова. Потом осторожно сдвигается, чтобы голова Виктора устроилась на мягкой клетке его груди. Они засыпают вот так. Как и всегда последние пять лет. Медленно, как затухающая сама по себе свеча. Тихо, как последняя нота песни. А утром проснется только один. Только один останется, чтобы смотреть, как медсестры снимают постельное белье. Только один доплетется до раковины. Только один почистит зубы. Только один будет стоять перед зеркалом с их двумя именами, распухшими у него во рту — тяжелыми как синяки, цветущими фиолетовым за зубами. И по дороге домой, одинокий и наполовину вне собственного тела, из динамиков польется «Asleep» от The Smiths — тягучая и медленная, колыбельная для той части, что навсегда останется в той постели. Слезы не польются сразу. Они соберутся в тишине. Осядут солью на воротнике. И дождутся припева.