Биение сердца

Ильзат, словно зачарованный, утонул в лабиринтах книжных страниц, в библиотечном оазисе тишины. Он был пленником слов, добровольно отдавшимся на откуп волшебству повествования. Но мир грёз был грубо разорван вторжением директора, словно гром среди ясного неба. — Ахметов, — голос Игоря Владимировича резал воздух, словно бритва, — почему вчера библиотека после пятого урока зияла пустотой запертых дверей? Сбежал в закат, пока я тут пыль глотаю? — Игорь Владимирович, да что вы такое говорите! — Ильзат вскинул брови, пытаясь скрыть смятение. — Я здесь, как привязанный, всегда. — Я вчера тут весь день, как цербер, на страже! Не видел тебя, хоть лопни! — Опять с Кириллом затворились, как Ромео и Джульетта в склепе? — в голосе директора сквозила усталость и гнев. — Ну… — Ильзат потупил взор, словно провинившийся школьник. — Ну сколько можно твердить! Я же запретил превращать школу в притон страсти! — Мы больше не будем, — пролепетал Ильзат, словно вымаливая прощение. — Ещё раз услышу — головы полетят! Уволю обоих, и дружба Кирилла меня не остановит! Будете потом локти кусать, да поздно будет! Лицо Ильзата помрачнело, словно осеннее небо перед грозой, когда он встретился с гневным взглядом Акинфеева. Игорь Владимирович уже приготовил было извергнуть новую порцию огня, но внезапно в библиотеку ворвался Дзюба, как ураган, внося хаос в академическую тишину. — Что за балаган, а драки нет? — прогремел его голос, словно раскат грома, — Скучно тут у вас, как в мавзолее! Директор обернулся, словно разъярённый лев, готовый растерзать незваного гостя. «Дзюба! Что за беспардонность? Не видишь, у нас тут серьёзный разговор!» — прорычал он, сдерживая гнев, словно плотину. Дзюба, словно неукротимый вихрь, проигнорировал упрёк и, как пантера, прошествовал вглубь библиотеки. — Серьёзный разговор? Да тут у вас, как в болоте, лягушки квакают! А где страсть, где огонь, где 'буря мглою небо кроет'? — воскликнул он, размахивая руками, словно дирижёр оркестра хаоса. Ильзат стоял, словно громом поражённый, наблюдая за разворачивающейся сценой. Директор, казалось, готов был взорваться, как перегретый чайник. Дзюба, напротив, излучал какую-то безумную энергию, словно звезда, готовая вот-вот вспыхнуть сверхновой. — Вам бы тут поэзию читать, а вы тут в стражей порядка играете! Эх вы… 'Умом Россию не понять'! — Дзюба махнул рукой и, словно ураган, вылетел из библиотеки, оставив после себя лишь вихрь эмоций и недоумение. Игорь Владимирович, словно после удара молнии, застыл на месте, пытаясь переварить произошедшее. Ильзат, воспользовавшись моментом, тихонько слился с тенью книжных полок, словно растворился в пространстве, оставив директора наедине с бурей собственных мыслей. В библиотеке вновь воцарилась тишина, но тишина эта была обманчивой, словно затишье перед бурей. В кабинет ворвался заместитель директора по воспитательной работе, его глаза — два колодца ужаса, в голосе — паника: — Драка! На территории школы! Прямо на уроке физкультуры! Учитель не может их разнять! Они рванули на школьный стадион, и там картина предстала во всей красе. Кокорин. Снова. В своём излюбленном амплуа — «буря и натиск». Сцепился с кем-то в яростной схватке. И даже не нужно было гадать, кто зачинщик этого «балета». Ну, конечно, он. Кто же ещё? «Гроза над школой», «вечный двигатель хаоса», головная боль педагогического коллектива, вот уже третий год отравляющая жизнь учебному заведению. Как Дамоклов меч, висит над головами учителей. — Кокорин! Немедленно ко мне в кабинет! И чтобы духу твоего здесь не было! Директор, ощущая, как к горлу подступает тошнота от бессилия, наблюдал, как Кокорин, словно разъярённый бык, продолжает молотить противника. Учитель физкультуры, тщетно пытавшийся утихомирить драку, выглядел как жалкий мотылёк, попавший в эпицентр урагана. «Что ж, «быть или не быть», вот в чём вопрос», — пронеслось в голове у директора, но трагедии, в духе шекспировских страстей, сегодня не будет. Будет лишь утомительная беседа, от которой уже сводит зубы. В кабинете Кокорин сидел, словно изваяние на пьедестале греха, с ухмылкой победителя, застывшей на губах. Нахальный взгляд, как удар хлыста, прожигал директора насквозь. «Что ж, Кокорин, пораскинем мозгами», — подумал директор, стараясь сохранять олимпийское спокойствие. — Ты, как та самая «собака на сене», ни себе, ни людям. Вечно в драку лезешь, жизнь другим портишь. Доколе?» Кокорин, как всегда, молчал, словно воды в рот набрал. Его молчание было красноречивее тысячи слов — «мне плевать на ваши нотации». Директор вздохнул. Что с ним делать? Отчислить? Родители придут с жалобами, устроят бурю в стакане воды. Оставить? Тогда школа превратится в филиал зоны боевых действий. «Ты у меня ещё попляшешь!», — мысленно пообещал директор, отпуская Кокорина. Впереди была бессонная ночь, заполненная мучительными раздумьями о судьбе школы и одного упрямого хулигана, который, казалось, был рождён, чтобы испытывать терпение окружающих. Просторная, залитая светом учительская — тихая гавань для педагогов, уставших от бурных волн уроков. Здесь, в редкие минуты затишья, рождаются судьбоносные решения на педсоветах и небольших собраниях. Сейчас же в воздухе висит густая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг и приглушенным стуком клавиш. Алексей, словно алхимик, колдует над контрольными по математике, выискивая крупицы знаний в море ошибок. Антон, подобно Нарциссу, любуется отражениями прекрасного в ленте социальных сетей. Кирилл, скрупулезный как аптекарь, взвешивает каждое решение в самостоятельных по химии. Лишь учитель ОБЖ, словно неприкаянная тень, маялся от безделья, превращая жизнь Набабкина в филиал ада своим неуемным зудом к развлечениям. Ему, как чеховскому человеку в футляре, было тесно в рамках бездействия, и он жаждал выплеснуть свою энергию, пусть и самым деструктивным образом. Директор вошел в учительскую, и тишина, словно густой кисель, обволокла помещение. Все нутром почуяли: грядет буря, очередной педсовет, как неминуемая казнь. Словно провинившиеся школяры, физик и русист юркнули в учительскую и прильнули к окну, словно надеясь сквозь стекло сбежать от грядущего разноса. — Итак, начнем, — голос директора резанул тишину, как нож по стеклу. — Но ведь не все в сборе! — робко возразил математик, словно пытаясь отсрочить неминуемое. — Те, кто мне нужен, уже здесь, — отрезал директор, и в его голосе послышался металл. — Итак, мои дорогие педагоги, я еще раз вынужден напомнить: школа — не бордель! Не надо превращать храм знаний в вертеп разврата. — Что опять стряслось? — полюбопытствовал Антон, чье любопытство, казалось, не знало границ. — Стряслось, Антон! Некоторые забыли, куда они ходят на работу. Забыли, что здесь не место для амурных похождений! — Вот это уже интересно, — промурлыкал Дзагоев, словно предвкушая пикантную сплетню. — Не буду тыкать пальцем, — вещал директор, — виновник торжества и сам прекрасно знает, что натворил. Пусть сам почувствует жгучий стыд! Все, как один, с усердием демонстрировали, что не смотрят в сторону Набабкина. В их взглядах читалось лицемерное безразличие. Ведь каждый из них хоть раз да заставал любвеобильного коллегу с библиотекарем в самых неожиданных и, скажем прямо, компрометирующих позах. Но все молчали, храня свои маленькие тайны, словно скелеты в шкафу. Ибо, как говорится, у каждого своя «маленькая Франция». Набабкин, почувствовав, как все взгляды прожигают его насквозь, попытался слиться со стулом, стать невидимкой. Кровь прилила к лицу, словно лава вулкана, грозя извергнуться стыдом и покаянием. Он-то думал, что их маленькие шалости в архиве останутся тайной за семью печатями, ан нет, «все тайное рано или поздно становится явным». Директор тем временем, словно коршун, кружил над жертвой, готовясь к решающему удару. «Мы сеем разумное, доброе, вечное, а что жнем?» — вопрошал он, его голос звенел, словно натянутая струна. — Неужели похоть и разврат — вот плоды нашего труда?» Набабкин молчал, словно воды в рот набрал. Он прекрасно понимал, что оправдания здесь бессильны, как «горох об стену». Оставалось только ждать, когда гроза разразится во всей своей мощи. — Что ж, Набабкин, — гремел директор, — ты сам вырыл себе яму. И теперь тебе в ней сидеть!» И словно приговор, эти слова эхом прокатились по учительской, оставляя после себя лишь гулкое молчание и смрад поражения.