Лекарство от эфира

***

Утро началось ровно в пять тридцать. Как, собственно, и всегда. И вовсе не потому, что сегодня был какой-то особенный день, и уж точно не потому, что он хорошо выспался. Просто его организм давно привык существовать в режиме перманентного дефицита. За годы интернатуры и последующей практики, когда выспаться за шесть часов считалось непозволительной роскошью, а сон на кушетке в ординаторской между экстренными операциями стал нормой, биологические часы мужчины адаптировались к экстремальным условиям. Будильник на телефоне успел издать всего один короткий писк, прежде чем сухая, тренированная рука накрыла экран выключая его. По большому счету, он уже просыпался даже раньше будильника, . Несколько секунд мужчина просто лежал, неподвижно глядя в потолок своей квартиры. Белый. Идеально ровный. Такой же безликий и стерильный, как большинство помещений в клинике, где он провел лучшую половину своей жизни. Тишина, накрывавшая пустую квартиру, была настолько привычной, что уже давно перестала угнетать. На экране смартфона — ни одного уведомления, ни пропущенных вызовов, ни банальных пожеланий доброго утра. Никаких лишних людей. Его это полностью устраивало: отсутствие экстренных сообщений означало лишь то, что отделение пережило ночь без эксцессов и ему не придется лететь на смену сломя голову. Он искренне не понимал людей, не способных прожить и пары часов без чужого внимания. В его системе координат подобная потребность котировалась как признак ментальной слабости. Человек должен уметь существовать самостоятельно, не превращаясь в эмоционального паразита, которому ежеминутно требуется инъекция чужого одобрения. Поднявшись с постели, он направился на кухню. Квартира выглядела практически нежилой: минимум мебели, полное отсутствие декора, вещей ровно столько, сколько необходимо для поддержания жизнедеятельности. Создавалось стойкое ощущение, что здесь обитает не живой человек, а временный постоялец, использующий эти квадратные метры исключительно как функциональную зону для сна. Впрочем, так оно и было. Информационного шума ему хватало на работе, а плодить дома лишние пылесборники он не собирался. Пока кофемашина с глухим урчанием цедила крепкий эспрессо, он уже просматривал рабочую почту на планшете. Три письма от поставщиков медицинского оборудования с однотипными уведомлениями о задержках логистики, объемный отчет по закупке нового эндоскопического комплекса, претенциозный запрос из бухгалтерии и парочка вялых жалоб от излишне чувствительных пациентов. Обычная, пресная рутина. Сделав первый глоток обжигающего кофе, он автоматически углубился в изучение графиков, даже не вспомнив о том, что полноценного завтрака у него вновь не предвидится. Если бы кто-то из интернов спросил его о здоровье, он бы, не моргая, прочитал блестящую часовую лекцию о правильном питании, циркадных ритмах и профилактике профессионального выгорания. Но если бы этот воображаемый слушатель взглянул на образ жизни самого лектора, он пришел бы к очевидному выводу: этот человек делает все возможное, чтобы заработать обширный инфаркт годам к сорока и как можно скорее лечь в гроб. Иронично. Но ■■■■■ никогда не считал собственное поведение проблемой. Результат всегда оставался важнее комфорта. Так он прожил всю сознательную жизнь, так собирался жить и дальше. Ему было двадцать семь лет. Глава хирургического отделения одной из крупнейших частных клиник города. Самый молодой руководитель за всю историю медицинского центра. Человек, которого за глаза называли единственным логичным преемником на пост главного врача. И именно сегодня должен был разрешиться вопрос, ради которого он планомерно уничтожал свое здоровье последние годы. Совет директоров собирался официально объявить имя нового главврача. Любой нормальный человек на его месте сейчас бы изнывал от мандража, но Говард не видел причин для волнения. Он слишком хорошо знал сухие цифры статистики. Лучшие показатели отделения по всему штату. Самый высокий процент успешных операций. Минимальная смертность. Максимальная чистая прибыль для инвесторов. Если этот мир подчиняется законам логики и справедливости, решение уже давно принято. Оставалось лишь услышать его вслух.

***

К семи утра ■■■■■ уже переступил порог главного корпуса клиники. Высокие стеклянные двери бесшумно разошлись в стороны, и в лицо ударил знакомый, почти родной коктейль из запахов препаратов, свежего ремонта и если так можно выразиться, запах болезней. Для большинства людей эта атмосфера могла бы даже показаться гнетущей для постоянной работы, вот только ■■■■■ Медсестры за стойкой регистрации подобрались при его появлении, синхронно выпрямляя спины. — Доброе утро, доктор ■■■■■. — Доброе. — Доброе утро, шеф. — Доброе. Он отвечал на автомате, не поднимая глаз от экрана планшета. Где-то за спиной одна из молодых сотрудниц, думая, что говорит достаточно тихо, шепнула коллеге: — Он вообще когда-нибудь улыбается? Будто робот. — Тише ты, услышит... — Да ладно тебе, я же просто спросила. ■■■■■ услышал каждое слово, но даже бровью не повел. Подобный шепоток за спиной сопровождал его всю карьеру. Кто-то считал его высокомерным ублюдком, кто-то — заносчивым циником, а кто-то — откровенно невыносимым самодуром. Однако никто из них не мог отрицать одного простого факта: когда ситуация в операционной становилась критической, именно к Хоупу бежали за спасением. Именно его вызывали на самые безнадежные случаи, и именно ему доверяли пациентов, которых остальные врачи уже мысленно списывали в морг. Чужое мнение интересовало его примерно так же, как прогноз погоды на Марсе. То есть — никак. К восьми часам хирургическое отделение окончательно превратилось в отлаженный, гудящий улей. По коридорам сновали медсестры, где-то мерно попискивали мониторы слежения, санитары катили каталку с очередным плановым больным, а из приоткрытых дверей кабинетов доносился приглушенный гул врачебных дискуссий. Для стороннего наблюдателя этот хаос показался бы пугающим. Для Говарда же это был единый, сложный механизм, где каждая шестеренка была обязана выполнять свою функцию идеально. Именно обязана. Потому что в хирургии цена чужой некомпетентности слишком быстро конвертируется в человеческие трупы. Толкнув дверь ординаторской, Говард сразу застал нескольких дежурных врачей, оживленно жестикулирующих над историей болезни. Стоило его фигуре появиться на пороге, как разговор мгновенно оборвался, а в комнате воцарилась тяжелая, осязаемая тишина. — Продолжайте, — сухо бросил он, проходя к своему креслу. Никто не шелохнулся. — Удивительно, — ■■■■■ с тихим стуком положил планшет на полированный стол. — Стоит мне оставить вас одних, и у вас прорезается потрясающий дар речи. Но как только я вхожу, вы внезапно симулируете массовую амнезию и немоту. Молодой хирург неловко кашлянул, пытаясь разрядить обстановку — Да нет, доктор... Мы просто обсуждали тяжелого пациента из третьей палаты. — Раз обсуждали — просветите и меня. Алексей заметно подобрался, подсознательно втягивая голову в плечи. — Мужчина, пятьдесят восемь лет. Вторые сутки после резекции. Послеоперационный период протекает без видимых осложнений, состояние стабильное... — Температура? — перебил ■■■■■. — Тридцать семь и один. — Анализы крови? — Пока не готовы. — Причина? — Лаборатория задерживает результаты, говорят, у них там какая-то накладка с реагентами... — Алекс, верно? — ■■■■■ медленно поднял взгляд, фиксируя интерна тяжелым, немигающим взором. — Меня абсолютно не интересует, у кого и что там задерживается. Меня интересует, почему вы до сих пор не решили эту проблему. В кабинете на мгновение стало так тихо, можно было услышать, как на стене тикают часы. — Я собирался уточнить у них позже... — Ответил парень опуская глаза в пол — Позже, — Говард повторил это слово медленно, словно пробуя его на вкус. — Какое удобное, универсальное слово. Настоящая находка для ленивых. Вы знаете, коллега, когда чаще всего умирают наши пациенты? — Именно «позже», — отчеканил ■■■■■, резко поднимаясь с кресла. — Через десять минут жду всех на обходе. И постарайтесь к этому моменту раздобыть результаты. Если лаборатория отказывается работать — идите туда лично. Если потребуется — стойте у них над душой, сами займитесь получением результатов, или на худой конец мешайте дышать, пока они не выдадут бланки. Когда дверь за Алексом закрылась, ■■■■■ тяжело вздохнул и опустился в кресло, собираясь погрузиться в медицинские карты. Но покой продлился недолго: дверь распахнулась с куда большим энтузиазмом, чем того требовал больничный этикет, и в кабинет влетела его личная ассистентка, Кейт. — Доброе утро, босс! Надеюсь, я не опоздала? ■■■■■ даже не поднял головы от бумаг. — Ты должна была быть здесь полчаса назад, чтобы к моему приходу успеть шугнуть бездельников, занимающихся здесь какой-то херней, а не обсуждением сплетен. Кейт, тяжело дыша, сбросила сумку на стул и привычным движением расстегнула пару верхних пуговиц рубашки, спасаясь от духоты. — Ну, простите, пожалуйста. Это был... ■■■■■ поднял на нее глаза — холодные, серьезные, — явно давая понять, что сороковой раз одно и то же оправдание он не проглотит. — Ладно, поняла я, — она закатила глаза. — Отработаю, как обычно. Она плюхнулась в кресло напротив, тут же выудив телефон и начав скроллить ленту, словно все предыдущие слова были произнесены в пустоту. — Напомни, по какой причине я тебя еще не вышвырнул за шкирку отсюда? С учетом того, что ты каждое утро умудряешься превращать в балаган. — Так все просто, — она даже не отвела взгляд от экрана, довольно улыбнувшись. — Я чертовски красива, умна, способна, когда хочу, и, самое главное — я одна из немногих, кто готова терпеть ваш, откровенно говоря, дерьмовый характер, за который нашу клинику до сих пор не засудили до нитки. ■■■■■ на секунду замер, глядя на нее, а затем издал короткий, усталый смешок, переходящий в тяжелый вздох. — Ладно, — он пододвинул к ней стопку дел пациентов, — этот раунд за тобой. Но от отработок тебя это не спасет. Кейт бросила взгляд на кипу бумаг и поморщилась: — Вот же блять... — пробормотала девушка, смотря на огромную кипу бумаг, понимая что теперь на ней начнут отыгрываться за всё опоздания и нарушения правил — Теперь точно можно сказать, что у нас один-один, — ■■■■■ с легкой усмешкой взял ручку. — Только учти: если ты в этих анализах пропустишь хоть одну ошибку, я заставлю тебя переписывать их от руки. И не с помощью ручки а с помощью иголки и лимонной кислоты — О, доктор, вы так добры, — она притворно вздохнула, хватаясь за верхнюю папку. — Если бы я не знала, что у вас вместо сердца — кусок ледяного металла, я бы даже решила, что это угроза. — Это не угроза, — парировал он, не отрываясь от бумаг. — Это оптимизация рабочего процесса. Приступай, пока я не передумал и не отправил тебя мыть полы в инфекционном отделении.

***

Обход начался минута в минуту. За спиной ■■■■■ безмолвной, зашуганной процессией двигалась стайка ординаторов и медсестер. В третьей палате их встретил тот самый пожилой мужчина. На его бледном лице при виде врачей появилась слабая, неуверенная улыбка. — Доброе утро, доктор, — хрипло произнес пациент. — Для кого как, — без тени иронии отозвался ■■■■■, принимая из рук медсестры медицинскую карту. — Простите?.. — Если ваши анализы окажутся в пределах нормы, утро действительно можно будет считать добрым. Если нет — у меня для вас будут плохие новости. Пациент растерянно хмыкнул. Стоящая за спиной начальника молодая медсестра едва заметно поморщилась от такой прямоты и опасения, что за такое обращение с пациентом прилетит её начальнику и ей самой. ■■■■■, не поворачивая головы, зафиксировал это боковым зрением. — Сестра за моей спиной чем-то недовольна? — спросил он, листая карту. — Нет, доктор Хоуп. Все в порядке. — Тогда смените выражение лица. Не нужно изображать скорбь библейских масштабов, пациент еще жив. — А мне нравится ваш юмор, док. Без этих ваших приторных соплей. — Больной неожиданно для всех коротко расхохотался, охнув от боли в районе свежих швов — Это не юмор, — ■■■■■ перевернул страницу. — Это констатация фактов. Самочувствие? — Болит. Тянет в боку. — Было бы странно, если бы не болело. Вас разрезали вдоль и поперек всего три дня назад. Там сейчас заживает кусок плоти, а не волшебная рана из сказки. — И когда меня спишут отсюда? — Когда вы перестанете задавать этот вопрос каждые шесть часов. — Ну, значит, никогда, — ухмыльнулся мужчина. — Прекрасно. Оформлю вас как своего постоянного сожителя. Пациент снова хрипло рассмеялся. За спиной ■■■■■ ординаторы едва заметно переглянулись, а пара хирургов поспешно укрыли улыбки за медицинскими масками. Сам ■■■■■ оставался абсолютно серьезным — он действительно не пытался шутить. Ему просто было некогда тратить время на бессмысленное утешение, которое, по его мнению, только мешало реальному выздоровлению. Когда обход подошел к концу, в пустом коридоре его помощница, Кейт, выглядела так, словно отработала смену в шахте, а не в клинике. Зная её характер, он понимал: она успела разобрать большую часть документов, и только поэтому позволила себе расслабиться и покинуть место отбытия наказания. — Сегодня заседание совета директоров, — негромко напомнила она, шагая вровень с ним. — Я в курсе. — Нервничаете? — Нет. — Врете как дышите. ■■■■■ остановился и медленно опустил очки на кончик носа, глядя на нее сверху вниз. — Удивительно. Вы провели в медицине достаточнотак много времени, Кейт, но до сих пор умудряетесь ставить диагнозы, не имея на руках даже результатов анализов. Кейт лишь мягко усмехнулась, ничуть не задетая его тоном. — Ага, конечно. А помните, как вы месяц не выходили из операционной, бодаясь с финансовым отделом, чтобы использовать более дорогое, но эффективное оборудование? Вы тогда довели до психоза двух бухгалтеров, просто "перекрыв им доступ к кислород", пока они не подписали смету. Вы непробиваемы и уперты, как самый настоящий баран. Некоторое время они шли в тишине, нарушаемой лишь мерным стуком их обуви об пол и суетящимися вокруг сотрудниками больницы. — Думаете, выберут вас? — прямо спросила она. — Я думаю, что итоговое решение руководства слишком очевидно, чтобы тратить время на дискуссии. В этой клинике нет никого, кто мог бы управлять отделением хирургии эффективнее меня. — А если они решат иначе? — спустя пару минут размышлений ответила девушка ■■■■■ замер как вкопанный. Сама формулировка вопроса вызвала у него глубинное, подсознательное отторжение. — Тогда этот многоуважаемый совет директоров окажется глупее, чем я привык о них думать. — практически не задумываясь ответил доктор, на что в ответ получил глубокий вздох своей подчиненной. —Знаете, ■■■■■... Иногда людям на руководящих постах нужны не только безупречные профессиональные навыки. Нужна еще и... гибкость. Умение нравиться. — Мы говорим про крупную многопрофильную клинику, Кейт, а не про кружок кройки и шитья, — его губы перекосила жесткая, лишенная теплоты ухмылка. — В больнице людям нужны исключительно лучшие специалисты. Все остальное- вторичная мишура для прессы и тех, кто боится собственной тени. Она ничего не ответила, лишь слегка улыбнулась своему начальнику, радуясь в его непоколебимой вере в себя. Но именно после этого короткого разговора где-то в глубине души ■■■■■ впервые зародился едва ощутимый, липкий укол тревоги. Словно его натренированный организм, привыкший фиксировать малейшие изменения в состоянии больных, почуял скрытую патологию в самом себе. Патологию, которую его холодный, аналитический ум принимать категорически отказывался. Когда на электронных часах высветились цифры 14:30, ■■■■■ закрыл последний файл. Он аккуратно снял белый халат, повесил его на спинку кресла и привычным, почти автоматическим жестом поправил манжеты строгой синей рубашки и слегка подтянул темно-серый галстук. До заседания оставалось ровно тридцать минут. Зал заседаний на административном этаже клиники был местом прагматичным, но не лишенным лоска. Здесь не пахло кровью и едким антисептиком, как в хирургии, хотя больничный дух все равно едва уловимо пробивался сквозь мощные фильтры кондиционеров. Большие окна с полуопущенными вертикальными жалюзи, длинный овальный стол, покрытый темным шпоном, и эргономичные офисные кресла — всё здесь было создано для долгих, выматывающих дискуссий о бюджетах, страховых выплатах и юридических рисках, ■■■■■ вошел в помещение в числе первых. За столом уже устроились несколько членов правления. Кто-то дежурно кивнул ему, натягивая на лицо приветливую полуулыбку, кто-то поспешил уткнуться в экраны ноутбуков, имитируя бурную мозговую деятельность. Привычная рутина бюрократов от медицины. — Добрый день, доктор ■■■■■. Он неспеша обернулся. К нему легкой, пружинящей походкой приближался Итан Картер — глава отделения педиатрии и его главный конкурент на должность главврача, которого последние полгода так активно опекало высшее руководство. Картер был младше на несколько лет, но уже успел заработать репутацию «золотого мальчика» клиники. Приятные, располагающие к себе черты лица, отлично сидящий костюм-тройка и эта его фирменная, открытая улыбка, от которой таяли как щедрые спонсоры, так и впечатлительные пациенты. Картер нравился абсолютно всем. И именно эту его глянцевую идеальность ■■■■■ искренне, но тихо, до абсолютного отвращения презирал. — Итан, — сухо кивнул ■■■■■, скрестив руки на груди. — Рад видеть, что вы нашли время оторваться от раздачи цветных буклетов о пользе здорового сна. Картер негромко, бархатисто рассмеялся, словно услышал изящную шутку от старого, доброго друга. — А вы всё такой же колючий. Знаете, хронический стресс и желчь плохо сказываются на мелкой моторике. Для хирурга это может стать фатальным. Я бы на вашем месте поберег руки. — Благодарю за заботу, — уголки губ ■■■■■ слегка дрогнули в подобии улыбки. — Но я предпочитаю держать руки в тонусе за операционным столом, а не перебирая рецептурные бланки в уютном кабинете. Улыбка Картера ни на миллиметр не дрогнула, оставшись такой же располагающей, но в глазах на секунду мелькнул холодный блеск. — Каждому свое, коллега. Однако факт остается фактом: пациенты почему-то идут в мое отделение с куда большей охотой. Им, знаете ли, важен эмпатичный подход и человеческое тепло, а не только холодный блеск скальпеля. — Пациенты любят, когда им назначают щадящую терапию и держат за ручку, пока они плачут над своим диагнозом — ■■■■■ сделал полшага вперед, понизив голос до доверительного тона. — Это делает вас потрясающим аниматором, Итан. Но когда ваши пилюли перестают работать и у них останавливается сердце, они почему-то предпочитают, чтобы в операционной был я. Помнится, полгода назад именно мне пришлось экстренно вскрывать грудную клетку сенатору и зачищать последствия вашего... Как вы тогда выражались? «Эмпатичного подхода»? Воздух между ними на мгновение словно наэлектризовался от невысказанного напряжения. Они не опускались до открытых оскорблений- их конкуренция велась на тонком льду профессиональной этики, где каждое слово было заточено и скрыто за вежливыми интонациями. Картер справился с собой блестяще. Он непринужденно поправил галстук и склонил голову набок, не переставая улыбаться. ■■■■■ подобное не просто выбешивало, у него вызывали отвращение такие люди как этот пацан. Невыносимый типаж по всем параметрам. — Что ж... Посмотрим, чья философия сегодня окажется ближе совету директоров. Удачи вам, ■■■■■. С вашим талантом заводить друзей она вам определенно понадобится. — Оставьте её себе, Итан, — холодно отрезал он, отворачиваясь к окну. — Мне не нужна удача. Мне достаточно моих умений и знаний. — Тогда тем более — удачи, — мягко бросил Картер, направляясь к своему месту за столом. Картер спокойно отошел в сторону и занял свое кресло. Говард провожал его взглядом, чувствуя, как на лбу пульсирует вена. Этот человек всегда был таким- невыносимо удобным, идеально обтекаемым и комфортным для системы. И система его обожала. Спустя пять минут зал был заполнен главами всех отделений а так же серьезными людьми в костюмах. Двери заперли, разговоры мгновенно стихли. Председатель совета директоров, грузный мужчина в дорогом костюме, поднялся со своего места. — Коллеги, приветствую всех. Сегодня у нас на повестке дня один, но ключевой вопрос — утверждение кандидатуры на пост главного врача нашей клиники, в связи с трагичным и преждевременным уходом нашего с вами коллеги. ■■■■■ выпрямился, его пальцы незаметно, но мертвой хваткой впились в кожаные подлокотники кресла. Внешне он оставался каменным изваянием, но внутри все струны были натянуты до звенящего предела. — За последние месяцы комитет провел колоссальную работу, — мерно читал председатель совета директоров, поправляя очки в дорогой оправе. — Мы оценивали не только чистые профессиональные маркеры, но и отзывы коллектива, управленческий потенциал, способность к кризис-менеджменту и коммуникации с ключевыми инвесторами нашего центра. В финальный шорт-лист, как вы знаете, вошли два наших ведущих специалиста. Доктор ■■■■■ и доктор Итан Картер. ■■■■■ кожей чувствовал, как скрестились на нем взгляды присутствующих — сочувствующие, выжидающие и, что раздражало больше всего, откровенно злорадные. — Оба кандидата — несомненная гордость нашей клиники, — продолжил председатель, и его голос наполнился корпоративной патокой. — Однако современные реалии рынка медицинских услуг диктуют новые правила. Должность главного врача сегодня — это не просто позиция ведущего клинициста или хирурга. Это лицо компании. Это лидерские качества, умение консолидировать коллектив, эмпатия, способность сглаживать острые углы и представлять наш бренд в лучшем свете. У ■■■■■ внутри всё похолодело. Эти обтекаемые, насквозь фальшивые формулировки он знал наизусть. Именно так бюрократы всегда заворачивали дерьмо в красивую обертку перед тем, как подать его к столу. — Поэтому, после длительного и всестороннего обсуждения, совет директоров принял единогласное решение назначить на должность главного врача... доктора Итана Картера. Мир вокруг ■■■■■ схлопнулся. Звук резко пропал, словно его с головой погрузили в цистерну с ледяной водой. Он видел, как шевелятся губы председателя, как члены правления взрываются вежливыми аплодисментами. Видел, как Картер плавно поднялся со своего места, прижав руку к груди и слегка склонив голову в тошнотворно-фальшивом жесте скромности, как к нему потянулись с рукопожатиями... Всё это слилось в один неразличимый, давящий на барабанные перепонки белый шум. ■■■■■ смотрел на лучезарно улыбающегося кардиолога и не мог... Не то чтобы принять или смириться. Его мозг отказывался это понимать. — "Как? Какого черта?!" Он был лучшим. Объективно. По любой метрике, по любому графику, по сухим цифрам терабайтов отчетов! Его хирургическое отделение приносило больше всего прибыли. У него был самый низкий процент послеоперационных осложнений и летальных исходов на всем побережье. Он знал анатомию и физиологию лучше, чем кто-либо из этих костюмированных клоунов в зале. Он пожертвовал личной жизнью, сном, человеческими привязанностями- всем! Он часами вырезал опухоли на ногах, пока этот «эмпат» выписывал бета-блокаторы и гладил пациентов по руке. Так почему эта чертова система выбрала улыбающийся манекен?! Официальная часть завершилась спустя целую вечность- хотя на часах прошло не больше сорока минут. Как только председатель захлопнул свою кожаную папку, возвещая о переходе к неофициальной части с шампанским, ■■■■■ резко поднялся. Колесики тяжелого кресла с громким стуком проехались по паркету, оно едва не опрокинулось. Не сказав ни слова, не удостоив взглядом ни победителя, ни руководство, ■■■■■ развернулся и стремительным, тяжелым шагом направился к выходу, чувствуя, как внутри закипает чистая, неразбавленная ярость. — ■■■■■, задержитесь на секунду, — негромкий голос председателя настиг его у самых дверей. Председатель совета директоров закрыл основную папку и перевел взгляд на ■■■■. В его глазах виднелось что-то странное. — Доктор ■■■■, я настоятельно прошу вас не унывать из-за этого решения, — мягко, но весомо произнес председатель. — Ваши профессиональные результаты — это абсолютный триумф. Статистика вашего отделения держит клинику на плаву, и совет директоров безмерно ценит ваш гений. Однако... — он сделал паузу, подбирая слова. — Нам всем нужно помнить о долгосрочных рисках. Ваша манера общения с пациентами порой переходит черту. Буквально в прошлом месяце ваша «прямота» чуть не стоила нам катастрофического судебного иска от семьи почтенного мистера Дэвиса. Слава богу, юридическому отделу удалось договориться и замять скандал до того, как он попал в прессу. Председатель слегка наклонился вперед, доверительно понизив голос: — Чтобы сгладить этот момент и дать вам возможность перевести дух, совет готов выделить вам внеочередной двухнедельный оплачиваемый отпуск. И, разумеется, мы увеличиваем бюджет вашего хирургического отделения на пятнадцать процентов со следующего квартала. Творите, доктор. Вы нужны нам именно там — со скальпелем в руках. Для ■■■■ эти слова прозвучали как подачка. Попытка задобрить цепного пса, у которого отобрали заслуженную кость. Он не произнес ни слова. Резко поднявшись, отчего колесики тяжелого кресла скрежетнули по полу, ■■■■ развернулся и стремительным, тяжелым шагом покинул зал заседаний. Пусть он был и зол на то, что всё пошло прахом, он тяжело выдохнул приводя свои мысли в порядок, так как всё же было что-то положительное. Ярость внутри него требовала выхода, но внешне он лишь сильнее сжал челюсти, пока шел по коридору к своему кабинету. Дверь послушно поддалась. ХЛОП! В лицо ■■■■ полетел сноп разноцветного конфетти. Громкий хлопок эхом разнесся по стенам, заставив хирурга буквально застыть на месте. Его глаза округлились, а брови взлетели вверх от абсолютного, непередаваемого изумления. Перед ним с пустой пластиковой гильзой от хлопушки в руках стояла Кейт, сияя самой широкой из своих улыбок. — Сюрприз! Пора праздновать, босс! — восторженно воскликнула она, победно вскидывая руки. — Я уже мысленно перевесила табличку на вашей двери! Ну что, где наше шампанское? ■■■■ медленно поднял руку, смахивая с плеча блестящий бумажный кружок. Его лицо постепенно возвращало свое привычное, ледяное выражение, но в глазах читалась глухая, тяжелая усталость. — Убери этот мусор, Кейт, — глухо произнес он, проходя мимо нее к своему столу. — Праздника не будет. Я в пролете. Кейт замерла. Опущенные руки безвольно повисли вдоль тела, а радостная улыбка мгновенно испарилась, сменившись выражением искреннего недоумения. — В смысле? Как это — в пролете? Они там совсем из ума выжили? — Главным врачом назначен руководитель педиатрии, — ■■■■ сел в кресло, не забыв надеть свой халат, и уставился в одну точку на столе. Кейт понимающе прищурилась, и на ее лице отобразилось глубокое отвращение. Она с силой швырнула пустую хлопушку в мусорную корзину. — О, нет... Только не этот приторный святоша Картер. Меня буквально тошнит от его безупречной, набриолиненной физиономии и этой фальшивой улыбочки, которую он примеряет перед зеркалом каждое утро! Он же ходячий манекен из рекламы зубной пасты! Что он вообще смыслит в управлении настоящей больницей? Будет лечить дефицит бюджета теплыми объятиями? — Совет считает, что клинике нужно «лицо бренда» — сухо констатировал ■■■■, барабаня пальцами по подлокотнику. — И что мой характер в качестве главрача может стать для них проблемой. Хотя бы нам поднимут финансирование Кейт подошла ближе и скрестила руки на груди, с сочувствием, но без лишней жалости глядя на начальника. — Если честно? Пошли они к черту со своим советом. Вы — лучший хирург на этом побережье, и они это знают. Да и потом, раз уж нам подняли финансирование, то нужно хоть это отпраздновать! Так что завязывайте сидеть как на похоронах ■■■■ поднял на нее тяжелый взгляд, и в глубине его зрачков на секунду мелькнула мрачная, недовольная искра. — Нам нужно выпить кофе, — Кейт решительно подтолкнула его к выходу, прерывая затянувшееся, тяжелое молчание. — Настоящего, крепкого кофе, а не той бурды из автомата в ординаторской. Вы выглядите так, будто готовы препарировать первого встречного без анестезии. ■■■■■ не стал спорить. Ему действительно нужно было немедленно сменить обстановку, уйти подальше от стерильных коридоров, которые еще час назад должны были стать его личным королевством. Ярость внутри немного утихла, сменившись глухой, давящей пустотой. Они вышли через тяжелые стеклянные двери главного входа клиники. На улице уже сгущались прохладные вечерние сумерки. Воздух после кондиционированных помещений казался влажным и резким. Небольшая уютная кофейня находилась прямо через дорогу, тускло подсвечивая тротуар теплыми желтыми вывесками. — Знаете, босс, Картер еще пожалеет, — продолжала Кейт, шагая чуть позади и кутаясь в легкий плащ. — Административная работа — это болото. Бюрократы сожрут его за пару месяцев, вот увидите. А вы останетесь незаменимым. Клиника держится на ваших руках, а не на его улыбках. ■■■■■ практически не слушал ее. Его мысли все еще крутились вокруг несправедливого решения совета, раз за разом прокручивая обтекаемые формулировки председателя. Гордость была уязвлена слишком глубоко. Желая как можно быстрее закончить этот проклятый день и оказаться подальше от сочувствующих взглядов коллег, он резко вырвался вперед. Сделав широкий шаг, ■■■■■ сошел с бордюра прямо на асфальт подъездной дорожки, даже не взглянув по сторонам. Он был слишком поглощен своей внутренней катастрофой. Внезапный, оглушительный рев форсированного двигателя разорвал тишину улицы. Вспышка ослепительно ярких ксеноновых фар на секунду выхватила его фигуру из темноты. Крик Кейт, испуганный и оборвавшийся на высокой ноте, долетел до него сзади. ■■■■■ успел лишь инстинктивно повернуть голову на приближающийся звук. Тяжелый, сокрушительный удар на огромной скорости пришелся точно в левый бок. Кости сломались с сухим, отчетливым треском, который он, как медик, узнал мгновенно. Тело с ужасающей силой подбросило вверх, перевернуло в воздухе и с размаху припечатало к холодному асфальту в нескольких метрах от тротуара. Машина, даже не притормозив, с визгом резины скрылась в темноте переулка. Мир вокруг перевернулся и замер. ■■■■■ лежал на боку, не в силах пошевелить даже пальцем. В поле его зрения попали прыгающие блики далеких уличных фонарей и Кейт, которая бежала к нему, на ходу падая на колени прямо в грязь. Ее губы исступленно шевелились, она что-то кричала, хватаясь за телефон, но все звуки доносились до него словно сквозь толщу ледяной воды. Его гениальный, вымуштрованный годами практики мозг профессионального хирурга включился автоматически. Совершенно хладнокровно, отстраненно, словно на очередном консилиуме, он начал ставить диагноз собственному телу. _Множественные переломы ребер. Разрыв селезенки и крупных сосудов. Массивное внутреннее кровотечение в брюшную полость. Травматический шок третьей степени. Нарастающая гипоксия._ Как врач он прекрасно понимал: счет шел на секунды. И его не успеют спасти, даже если вся реанимация клиники выбежит на улицу прямо сейчас со всеми наборами инструментов. И вот теперь на этом грязном асфальте, захлебываясь собственной кровью, медленно умирает он сам. Просто безымянный сбитый пешеход, чья финальная цель рассыпалась в прах за долю секунды. Взгляд ■■■■■ остекленел, фиксируясь на темном небе. Он более не слышал сорвавшихся до хрипа криков Кейт, превращаясь в неразличимую какафонию несвязных звуков. Последний, хриплый вздох со свистом вырвался из груди. На смену невыносимой вспышке боли пришла абсолютная, ледяная и всепоглощающая пустота, поглотившая и его последнюю мысль — "Это, сука... просто... нечестно..."

***

[SYSTEM WARNING: ZETATECH_NEURAL_OS_v4.12] ⚠️ ОБНАРУЖЕНА КРИТИЧЕСКАЯ АНОМАЛИЯ ПАМЯТИ >>> Инициализация чтения архивных данных... СБОЙ. [STATUS: 0x8007001F] ОШИБКА ЧТЕНИЯ ФАЙЛА: Сектор подсознания [0xFF-MEM-PROSTHETIC] не отвечает. >>> Запущена проверка целостности данных... [STATUS: CRC_MISMATCH] ОШИБКА ЦЕЛОСТНОСТИ ФАЙЛА: Несоответствие контрольной суммы текущему аппаратному обеспечению Наблюдается критическая фрагментация сегментов долговременной памяти. >>> Запуск экстренного протокола восстановления... >>> Поиск целостных файлов Выполнено. [FOUND]: Неповрежденный архив обнаружен в секторе [MEM_INTEGRAL_CORE]. Целостность данных: 98.7%. >>> ВНИМАНИЕ: Принудительное монтирование образа без синхронизации синапсов. >>> Воспроизведение потока памяти... [PLAYBACK START]: Декомпрессия секторов... 10%... 50%... 100%. [SYSTEM]: Воспроизведение запущено.

***

Найт-Сити не прощает слабости, и родиться здесь — уже само по себе приговор. Бесконечные лабиринты бетонных мегабашен, вечный кислотный дождь, барабанящий по ржавым крышам, и неоновое марево, выжигающее сетчатку. В этом городе корпораты делят мир из стеклянных пентхаусов, а на самом дне, в смрадных переулках Уотсона, люди гниют заживо, дыша выхлопами и дешевым синтетиком. Именно в этой клоаке появился на свет ребенок, чей разум стал тюрьмой для чужого сознания. Чужеродная, холодная и властная сущность, привыкшая к абсолютному контролю, стерильной чистоте и беспрекословному подчинению, оказалась заперта в хрупком теле младенца. Четыре года этот симбиоз напоминал вялотекущую болезнь. Мальчику снились странные вещи. Не детские страшилки из шкафов, а пугающе четкие видения: строгие кабинеты, презрительные взгляды сверху вниз, вскрытые грудные клетки и множество крови. Разум дремал в подсознании, задыхаясь от ментальной тесноты и отвращения к окружающей грязи. Но с каждым годом стены детской психики истончались, не в силах сдерживать этот давящий, словно бесконечный поток совершенно непонятной информации. Говарду было почти четыре. Возраст, когда дети в гниющих трущобах Уотсона только учатся не подходить к открытой проводке, инстинктивно замирать при звуках полицейских сирен и не пить воду из-под крана без кипячения. В ту ночь он лежал на жестком, продавленном матрасе, свернувшись калачиком под колючим синтетическим пледом. За окном мерзко мигала неисправная неоновая вывеска, заливая крошечную комнату болезненно-желтым светом. У него поднялась температура — обычная, банальная реакция слабого детского организма на токсичный смог Найт-Сити. Но этот жар стал лишь физическим катализатором для катастрофы, назревавшей внутри его черепной коробки. Сны, которые раньше приходили к нему лишь в виде размытых пятен и неразборчивого эха чужих голосов, внезапно обрели убийственную, абсолютную четкость. Хрупкая плотина, сдерживавшая этот напор в еще не сформировавшемся детском мозге, с треском рухнула. В сознание четырехлетнего ребенка единым, раскаленным монолитным блоком хлынул архив целой чужой жизни. Это было не просто воспоминание — это было жестокое, насильственное перепрограммирование нейронных связей. Перед его внутренним взором с пугающей ясностью вспыхнули сложные трехмерные схемы кровеносной системы, протоколы экстренной реанимации, точные дозировки сильнейших анестетиков. Он физически ощутил резкий, стерильный запах формалина и спирта. Он увидел свои руки — взрослые, уверенные, затянутые в тонкий латекс, сжимающие скальпель с ювелирной точностью. Он вспомнил свое ледяное презрение к сентиментальности коллег и, наконец, отчетливо пережил момент своей собственной, тихой смерти под монотонный писк кардиомонитора. Мальчик проснулся с пронзительным, захлебывающимся криком, который разорвал тишину тесной квартиры. Его маленькое тело выгнуло жестокой судорогой. Из носа хлынула кровь — горячая, быстрая струйка побежала по бледной щеке, заливая губы и пачкая серую подушку. Физически это был плачущий в истерике, насмерть перепуганный больной малыш. Но внутри этого слабого тела в этот самый момент окончательно проснулся взрослый, циничный хирург, и его охватила первобытная, ледяная паника. — "Тахикардия. Гипервентиляция. Критический скачок кортизола. Угроза гипоксии мозга" — автоматически диагностировал взрослый разум, с нарастающим ужасом понимая, что он абсолютно не властен над этими процессами. Холодный, рациональный рассудок попытался взять управление на себя. Он попытался сесть, опереться на руки, но моторные функции четырехлетнего ребенка были для него чудовищно, унизительно примитивными. Это был абсолютный шок от потери контроля. Бог операционной, гений медицины оказался замурован в беспомощном куске мяса. Борьба за контроль длилась несколько мучительных секунд. Наконец, взрослое сознание смогло полностью взять неокрепший мозг под свой контроль, подавляя животную панику тела. Говард тяжело, со свистом втянул воздух. Ему нужна была холодная вода. С трудом перебирая слабыми, непослушными ногами, мальчик сполз с матраса. Его шатало. Он пересек тесную комнату и вошел в крошечную ванную, освещенную лишь мигающей лампой на потолке. Из неплотно закрытого крана капала ржавая вода. Зеркало висело слишком высоко. Говард подтащил к раковине перевернутый пластиковый ящик, с трудом вскарабкался на него и поднял голову. В этот момент, глядя в покрытое трещинами грязное зеркало, две реальности окончательно столкнулись лоб в лоб. Он смотрел на свои пухлые, перемазанные кровью щеки, на огромные испуганные глаза — и не узнавал себя. Память безжалостно подкидывала совершенно другой образ: взрослый мужчина, жесткий взгляд, седина на висках. Детский мозг не выдержал этого титанического перегруза новой информацией. Говард оступился, соскользнул с пластикового ящика и больно ударился спиной о грязный кафель. Сидя на полу ванной, он обхватил голову руками. Его трясло. Он плакал, но это были последние слезы ребенка. Чтобы не сойти с ума, взрослый рассудок применил радикальную диссоциацию. Он всеми силами давил панику, пытаясь привести свои мысли в порядок. Если сейчас он существует вопреки законам логики мира- значит, старая логика неполноценна. Он просто выучит новые правила. Всхлипы стихли. Дыхание стало ровным но всё ещё прерывистым. Говард снова взобрался на ящик и тщательно смыл с лица кровь и слезы. Когда он снова поднял взгляд на треснувшее зеркало, от четырехлетнего ребенка осталась только телесная оболочка. Из зеркала на него смотрели глаза хирурга, который всё ещё пытался хоть как-то собрать полную картину происходящего вокруг него. Внезапно в коридоре раздался грохот торопливых шагов. Дверь в ванную распахнулась, ударившись о стену. На пороге стояли они- родители ребенка. В их воспаленных от недосыпа глазах читался абсолютный, всепоглощающий животный ужас. Мать, чье лицо было серым от бесконечных изнурительных смен, первой бросилась к нему. Она упала на колени прямо на грязный пол, судорожно осматривая его маленькое тело. — Говард! Господи, малыш, что случилось?! — её голос дрожал от паники и невыносимой нежности, когда она увидела остатки крови под его носом. — Мы услышали твой крик... Отец, крупный мужчина с въевшимся под кожу машинным маслом, опустился рядом, закрывая их обоих своей широкой фигурой, словно пытаясь защитить сына от всего Найт-Сити сразу. Его тяжелые, грубые руки с поразительной, почти невесомой осторожностью коснулись лихорадочно горящего лба мальчика. — Жар... Лили, у него сильный жар, — хрипло выдохнул отец, и в этом голосе было столько отчаянной, безусловной любви, что это мягко говоря удивляло Говарда... Но сейчас, глядя на этих измученных людей сквозь призму своего новообретенного, ледяного разума, он не чувствовал к ним ничего. Ни любви, ни привязанности, ни страха. Он видел перед собой лишь двух опекунов, чья эмоциональная привязанность была направлена на того, кого в этом теле больше нет. —"Они полезны. Они обеспечат мне укрытие и ресурсы, пока этот организм не окрепнет" — мгновенно проанализировал хирург внутри него. Подавив инстинктивное желание отстраниться от чужих прикосновений, Говард позволил матери прижать его к своей груди. Отец бережно, как величайшую драгоценность, подхватил его на руки. Мальчик обмяк в его крепкой хватке, идеально имитируя измученного болезнью ребенка. Они отнесли его обратно в комнату, укрывая от сквозняков. Отец аккуратно положил его на матрас, пока мать, лихорадочно вытирая слезы, взбивала серую подушку. Она накрыла его колючим пледом, тщательно подтыкая края со всех сторон, чтобы не пропустить ни капли холодного воздуха. Затем она наклонилась и долго, с замиранием сердца целовала его в горячий лоб, шепча ласковые, успокаивающие слова. Отец сел на край кровати, осторожно поглаживая его маленькую руку своим огромным, мозолистым большим пальцем. — Спи, сынок. Мы здесь. Никто тебя не тронет, — тихо сказал отец, не сводя с него любящих, тревожных глаз, пока отец нес лекарства из другой комнаты С той страшной ночи, когда лихорадка едва не забрала их мальчика, Лили начала замечать странные, пугающие перемены. Говард выжил, но что-то в нем безвозвратно изменилось. Он больше не плакал, когда спотыкался и разбивал коленки о бетонный пол коридора. Не устраивал истерик, не просил дешевых синтетических сладостей, когда они проходили мимо мигающих торговых автоматов. Он стал пугающе тихим, удобным, идеальным ребенком, чье послушание казалось неестественным, словно он просто выполнял заложенный алгоритм. Отец списывал это на перенесенный стресс и шок. Чтобы хоть как-то порадовать сына и вернуть в его глаза детскую искру, он потратил часть своей недельной зарплаты механика и принес с барахолки старый, потертый планшет с треснувшим экраном. Он бережно очистил его от грязи и загрузил туда с десяток ярких, шумных мультиков — тех самых, где герои в кислотных костюмах спасают город под бодрую музыку, надеясь услышать от Говарда хотя бы короткий, радостный смешок. Но однажды вечером, вернувшись после изнурительной смены на фабрике, Лили застыла в дверях крошечной кухни. Говард сидел за шатким пластиковым столом. Планшет лежал перед ним, отбрасывая на его бледное, серьезное лицо тусклое голубоватое свечение. Звук был убавлен почти до минимума. Лили с нежной, усталой улыбкой подошла ближе, ожидая увидеть на экране привычную суету мультяшных персонажей, но улыбка медленно сползла с её лица. На разбитом стекле не было никаких ярких цветов. Там сменялись строгие, монохромные схемы и архивная хроника. Маленький пухлый пальчик Говарда скользил по экрану с пугающей, выверенной ритмичностью. Свайп. Пауза. Свайп. Никакой хаотичной детской энергии — только холодная методичность. Он смотрел не развлекательный контент. Это была сухая историческая сводка: монотонный голос диктора рассказывал хронологию Четвертой Корпоративной войны, за которой следовали сложные, перегруженные терминами видео об устройстве мегабашен, политике Найт-Сити и базовые лекции по интеграции простейших киберимплантов. — Милый? — неуверенно позвала Лили, чувствуя, как по спине пробежал неприятный, липкий холодок. — Тебе... не нравятся мультики, которые скачал папа? Говард медленно повернул голову. Его лицо ничего не выражало. Абсолютно ничего. В этих глазах, смотрящих на мать из-под темной челки, Лили на долю секунды увидела не своего четырехлетнего сына, а холодный, оценивающий взгляд чужого, глубоко уставшего взрослого человека, которого оторвали от важного исследования. — Они неинформативны, — тихо, ровным голосом произнес мальчик, идеально и без запинки выговаривая сложное слово, которое никак не должно было звучать из уст четырехлетки. Он снова отвернулся к дисплею, привычным жестом увеличивая двумя пальцами сложную схему синтетического легкого. Лили отступила на шаг, инстинктивно прижав руку к груди. В кухню тяжело вошел муж, стягивая грязные рабочие перчатки и добродушно улыбаясь. — Что, залип в своих героев? — с теплотой спросил он, кивнув на сгорбленную спину сына. Лили сглотнула подступивший к горлу ком. Она смотрела на своего маленького мальчика, который прямо сейчас с леденящей душу сосредоточенностью препарировал историю падения этого мира, и тихо, дрогнувшим голосом ответила: — Да... Смотрит. Наш мальчик... он просто очень умный, Марк. Очень умный. Она заставила себя поверить в это. Заставила себя улыбнуться мужу, потому что альтернатива — прислушаться к своему первобытному материнскому инстинкту, который кричал, что существо за столом лишь носит лицо их ребенка — была слишком невыносимой. И Говард закрыл глаза, послушно изображая сон. Комната погрузилась в полумрак. Его родители сидели рядом, охраняя покой своего маленького, хрупкого ребенка, даже не подозревая, что их сын исчез уже давно, а под этим синтетическим пледом сейчас лежит чужой, холодный и бесконечно расчетливый разум, методично планирующий свои следующие шаги в этом новом, безумном мире. Лили медленно опустилась на стул напротив сына, стараясь не спугнуть эту странную, тяжелую тишину, которая теперь всегда висела вокруг Говарда. Марк замер в дверном проеме, медленно вытирая руки промасленной ветошью. Он перевел взгляд с экрана планшета на жену, и в его глазах, до этого момента полных усталой радости, промелькнула тень тревоги.

***

— Говард, солнышко, — голос Лили звучал почти умоляюще. — Ты ведь весь день почти не ел. Может, отложишь эту штуку? Давай поужинаем? Я разогрела синтетический «стейк», как ты любишь. Мальчик даже не вздрогнул. Его пальцы продолжали с пугающей точностью листать страницы исторического архива, где сменялись кадры горящих небоскребов и руин. — У этого «стейка» вкус, как у жженой резины, мам, — пробормотал он, не поднимая головы, и слегка надул губы, изображая капризного ребенка. Но в глазах при этом не было ни капли детской обиды — только холодная брезгливость. — Позже поем. Сейчас тут интереснее, чем в твоих мультиках про говорящих роботов. Марк сделал шаг вперед, его тяжелые ботинки глухо стукнули по линолеуму. Он опустил руку на плечо сына — жест, который раньше всегда заставлял Говарда улыбнуться. Сейчас мальчик едва заметно дернул плечом, сбрасывая отцовскую ладонь. — Сын, — мягко, но с настойчивостью рабочего человека сказал Марк. — Нам не нравится, что ты забиваешь голову этими ужасами. История — это важно, но ты же еще ребенок. В твоем возрасте нужно мечтать, играть... А ты смотришь на то, как люди убивали друг друга из-за железок. Говард наконец поднял на отца взгляд. Он попытался сделать глаза шире, изображая невинное удивление, но уголок его губ предательски дернулся в неприятной, насмешливой ухмылке. — Пап, не будь наивным, — Говард прикрыл рот кулачком, как будто случайно проболтался о чем-то лишнем, и добавил уже тише, с показной детской наивностью: — Я просто учусь, чтобы меня потом не обманули, как тех ребят в видео. Игры — это для тех, кто не понимает, как работает этот город. Я же не хочу быть как они, правда? Лили охнула, прикрыв рот ладонью. Она посмотрела на мужа, ища поддержки, но Марк лишь тяжело выдохнул, глядя на сына с какой-то новой, пугающей смесью жалости и страха. — Марк... — прошептала она, её голос дрожал. — Он говорит так, будто... будто мы совсем не понимаем, как мир устроен. — Замолчи, Лили, — жестко оборвал её муж, хотя его лицо было белым как полотно. Он снова повернулся к Говарду, стараясь придать своему голосу спокойствие. — Хорошо. Изучай. Только... обещай нам, что если станет тяжело — ты просто выключишь это. Мы ведь хотим только лучшего для тебя. Говард на секунду задержал взгляд на их лицах, оценивая, насколько эффективно он их «обрабатывает». Затем он быстро, почти по-детски, кивнул и снова уткнулся в экран. — Обещаю, пап, — буркнул он, и в его голосе проскользнула холодная, колючая ирония, которую родители предпочли не заметить. — Спасибо за «стейк», я, может, доем, если не забуду. Он снова полностью ушел в планшет, оставив родителей стоять в полумраке кухни. Лили и Марк чувствовали, как между ними и их сыном растет невидимая, но непреодолимая стена, которую они сами же и помогли возвести, подарив ему этот проклятый планшет.

***

[CRITICAL] Ошибка чтения файла мнемо-буфера. [CRITICAL] Деградация целостности файла (Несовместимость железа). > Сканирование бэкапов... Уцелевший архив [MEM_CORE_01] найден. > Монтирование следующего файла... [RUN]: Распаковка. Воспроизведение.

***

Говард прекрасно понимал: чтобы вырваться из зловонной, гниющей ямы Уотсона, нужен был надежный трамплин. В Найт-Сити не существовало трамплина лучше, чем логотип в виде цветка сакуры. Его новые родители, изможденные бесконечными сменами на низкооплачиваемой работе, пошли ва-банк. Они влезли в колоссальные долги перед местными ростовщиками, отдав буквально все, чтобы оплатить заявку сына и базовую подготовку к поступлению в Академию Арасаки. И Говард не собирался тратить эту жертву впустую. Когда наступил его восьмой день рождения, он пришел на вступительные экзамены. Тесты, рассчитанные на выявление скрытых гениев среди детей, для взрослого, блестяще образованного хирурга с жестким аналитическим складом ума оказались смехотворно простыми. Он сдал их с такой пугающей, механической легкостью, что комиссия заподозрила неладное. Говарда несколько раз отправляли на глубокое сканирование — корпоративные безопасники искали скрытые нейроимпланты, спрятанные щепки с ответами или следы нетраннерского взлома. Но тело мальчика было абсолютно чистым. Ни грамма хрома — только чистый, первозданный и пугающе зрелый интеллект. Говарда зачислили. В стенах Академии началась его новая жизнь. Он быстро и безжалостно расчистил себе путь на самый верх рейтинга, закрепив за собой статус одного из самых перспективных кадетов. Его главным оружием стал колоссальный опыт из прошлой жизни: идеальное знание базовой анатомии, физиологии и принципов работы человеческого тела. Однако Говард не был глупцом, чтобы опираться лишь на старые догмы. Он понимал: в мире, где позвоночник можно заменить на титановый стержень, а нервную систему — перепрошить, классическая медицина работает иначе. Поэтому он с маниакальным упорством поглощал знания о местных реалиях. Он изучал кибернетику, биопластику, иммунодепрессанты нового поколения и нейроинтерфейсы, учась виртуозно совмещать хрупкую плоть и холодную сталь. Спустя несколько лет руководство Академии устроило для элитной группы отличников экскурсию в центральный офис корпорации в Корпо-Плазе. Это была классическая морковка на палочке — демонстрация величия, призванная показать, чего дети смогут достичь, если отдадут Арасаке свои умы и преданность. И именно там, в стерильных, залитых холодным светом залах научно-исследовательского сектора, Говард впервые потерял свой хваленый самоконтроль. Пока остальные подростки восхищались разрушительной мощью прототипов нового оружия или тяжелой броней боевых дронов, Говард практически не дышал, прилипнув взглядом к стеклам медицинских блоков. На его лице отразился абсолютный, хищный восторг. Он видел автоматизированные микрохирургические системы, способные сшивать разорванные синапсы на субмолекулярном уровне. Видел био-реакторы, где в питательном растворе выращивались идеальные органы, не требующие подавления иммунитета. Видел нейрошунты, позволяющие врачу напрямую подключаться к сенсорной коре пациента, контролируя его боль, как ползунок громкости. От осознания того, _какой_ масштаб открывается перед ним, у Говарда пересохло в горле. В прошлой жизни он был богом операционной, но его гений всегда разбивался о предел человеческой хрупкости. Здесь же Арасака предлагала инструменты, способные переписать саму природу жизни и смерти. Стоило ему только представить, что он сможет сотворить, когда эти технологии окажутся в его руках, как по спине бежали мурашки от предвкушения абсолютной власти над человеческим телом. Он чуть ли не слюнки пускал от этой технологической роскоши. Экскурсия подходила к концу. Гид уже развернул группу в сторону лифтов, направляясь к выходу. Говард, погруженный в свои мысли, немного отстал от остальных. Проходя мимо закрытого сектора с наивысшим уровнем допуска, он бросил случайный взгляд через узкую щель не до конца сомкнувшихся тяжелых бронедверей. То, что он там увидел, длилось всего долю секунды, прежде чем створки герметично закрылись. Но этого хватило. Вся его взрослая выдержка, весь цинизм мгновенно испарились, а челюсть в буквальном смысле слова отвисла...

***

[CRITICAL] Ошибка чтения файла мнемо-буфера. [CRITICAL] Деградация целостности файла (Несовместимость железа). > Сканирование бэкапов... Уцелевший архив [MEM_CORE_01] найден. > Монтирование следующего файла... [RUN]: Распаковка. Воспроизведение.

***

Наступил, наконец, его семнадцатый день рождения. Говарду оставался всего один жалкий шаг до выпуска из Академии Арасаки. Еще немного — и его карьера в крупнейшей мегакорпорации мира стартует официально. Весь этот долгий, изматывающий путь из грязи Уотсона в стерильные лаборатории обретет смысл. Вот только у судьбы всегда было на редкость паршивое чувство юмора. Она обожала подкидывать самые мерзкие сюрпризы буквально в миллиметре от финишной черты. Очередной учебный день не предвещал катастрофы. Говард отсидел скучнейшие лекции по корпоративной этике, мысленно диагностируя у лектора раннюю стадию деменции, и уже собирал планшет, когда путь к двери ему преградил местный мажор. Говард даже не трудился запоминать его имя — кажется, кто-то из клана мелких корпоративных управленцев. Слишком много чести для биомассы, чьим главным достижением в жизни был удачный набор генов от отца. Говард в принципе избегал пересекаться с подобными павлинами. Да, ради своей выгоды он мог терпеть многое, но находиться в свите таких пустышек означало ежедневно практиковаться в прогибании позвоночника. В прошлой жизни он прогибался перед советом директоров достаточно, спасибо. Хватит. — О, посмотрите-ка, кто тут у нас собрался свалить в свою нору сразу после звонка, — протянул мажор, картинно опираясь на парту в окружении пары подхалимов. — Так и будешь смотреть на меня, как тупая рыба, или попытаешься угадать, почему я решил почтить тебя своим присутствием? Говард медленно закинул рюкзак на плечо. В его глазах читалась убийственная, невыносимая скука. — Если ты и дальше планируешь пялиться на меня с грацией контуженной макрели, я, пожалуй, пойду, — ровным, равнодушным тоном произнес он. — И нет, угадывать не буду. Боюсь, если я попытаюсь опуститься до твоего уровня мышления, у меня начнется кессонная болезнь. Свита мажора замялась, а сам он моментально покраснел, надувшись от злости. Но затем нервно поправил идеально уложенные волосы, попытавшись вернуть на лицо надменную ухмылку. — Очень смешно, уличная крыса. Я просто пришел напомнить, что кое-кто в последнее время стал слишком борзым. Думаешь, набил себе высший балл — и жизнь удалась? Не слишком ли ты зазнаешься из-за какой-то никчемной успеваемости? Подобные претензии не вызывали у Говарда ничего, кроме легкой клинической жалости. Этот парень в любом случае получит теплое кресло благодаря связям папочки. Говард никогда не переходил ему дорогу специально — он просто был объективно лучше во всем. Видимо, хрупкое, как дешевое стекло, эго корпоративного сынка дало трещину от осознания того, что какой-то смертный обходит его по всем фронтам. Говард позволил себе тонкую, ядовитую усмешку и сделал полшага навстречу. — Неужели я зазнаюсь? Надо же. А я думал, это называется «интеллектуальное превосходство». Дай угадаю... — Говард чуть склонил голову, сканируя лицо собеседника. — Твоя родня вчера получила квартальный табель. Папочка увидел твою фамилию на самом дне списка, а мою — на вершине, и устроил тебе взбучку? Грозился урезать карманные расходы на новых шлюх и хром, если ты не исправишься? Лицо богатея пошло красными пятнами — диагноз был поставлен безошибочно. — Так вот, слушай меня внимательно, — голос Говарда упал до холодного, режущего шепота. Он шагнул вплотную, глядя мажору прямо в душу. — Хочешь обогнать меня — отрасти себе мозг и старайся лучше. А своими дешевыми наездами ты меня не впечатлишь. Уйди с дороги. Не мешайся под ногами у тех, кто действительно чего-то стоит. От такого ледяного напора мажор инстинктивно дернулся в сторону, освобождая проход. Говард, даже не удостоив его взглядом, переступил порог аудитории. Делать ему было больше нечего, кроме как участвовать в этих пубертатных разборках. Но униженный при своих шестерках мажор не мог позволить ему просто уйти. Уязвленное самолюбие требовало мести, пусть и словесной. — Твои оценки тебя не спасут, мусор! — злобно выплюнул он в спину Говарду. — Ты как был нищим отребьем, так им и сдохнешь. И твои жалкие предки тоже! Как там они поживают, а? Все еще сдают свои органы на металлолом и чистят корпоративные параши, чтобы оплатить твою форму? Я слышал, моя семья скоро выкупит их долги. Я лично попрошу отца пустить их на органыв черной клинике, просто чтобы посмотреть, как ты... Говард не дослушал. Рациональный, циничный разум взрослого хирурга всегда твердил ему, что его нынешние родители — лишь биологические опекуны, полезные инструменты для достижения цели. Но та часть его души, что росла с ними в трущобах, та часть, которая видела, как эти изможденные люди отказывали себе в еде, отдавали последние крохи и влезали в кабалу к мясникам ради его светлого будущего... эта часть только что сорвалась с цепи. Он даже не осознал, как развернулся. Сознание прояснилось лишь тогда, когда чьи-то сильные руки грубо оттащили его назад, заламывая плечи. Тяжело дыша, Говард моргнул, сгоняя багровую пелену с глаз. Его костяшки были стерты в мясо, горячая кровь заливала дрожащие пальцы. А на полу у парты хрипел мажор. Его идеальное надменное лицо превратилось в жуткое месиво из разорванной плоти, сломанных хрящей и выбитых зубов. Говард бил с пугающей анатомической точностью, инстинктивно находя самые уязвимые точки на лице. Сердце билось где-то в горле, адреналин зашкаливал, превращая кровь в расплавленный свинец. В ушах стоял оглушительный, давящий гул, сквозь который с трудом пробивались крики влетевших в аудиторию преподавателей и перепуганные вопли студентов, сбившихся в кучу у входа. Служба безопасности Академии уже прижала Говарда к стене. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои окровавленные руки. Он пытался прийти в чувство, пытался включить свой прославленный ледяной рассудок, но не мог. Как это произошло? Человек с его колоссальным жизненным опытом, прожженный циник, видевший смерти сотен людей, вообще не должен был реагировать на лай какого-то избалованного щенка. Для него эти оскорбления всегда были лишь пустым звуком. Но впервые за всю его новую жизнь в нем взыграло нечто иррациональное, дикое, противоречащее всякой здравой логике. Ему должно было быть абсолютно плевать. Но он сорвался, своими же руками перечеркнув всё, ради чего столько лет работал, находясь буквально в шаге от триумфа. Почему? Какого черта он это сделал?- эта мысль болезненно пульсировала в висках, пока на его запястьях защелкивались магнитные наручники.

***

Гул кондиционера в приемной директора звучал ровно и монотонно, напоминая писк аппарата жизнеобеспечения. Говард сидел на жестком металлическом стуле, уставившись на свои руки. Костяшки на правой кисти были густо замазаны синтетическим медицинским клеем, стянувшим разорванные ткани. Физическая боль была ничтожной, но в голове стоял непрекращающийся, давящий шум. Тяжелая дверь из матового смарт-стекла, ведущая в кабинет директора Академии, глушила звуки, но не настолько, чтобы человек с идеальным слухом не смог разобрать ни слова. Там, за этой дверью, находились его родители. Точнее, те люди, которых система Найт-Сити записала его биологическими опекунами. Изможденные, постаревшие раньше времени, одетые в свои лучшие — и оттого еще более жалкие на фоне корпоративной роскоши — вещи. Они стояли перед столом из черного дерева, словно подсудимые перед трибуналом. — Вы должны понимать масштаб инцидента, — голос директора звучал мягко, почти участливо, и от этого корпоративного яда Говарду хотелось блевать. — Никто не умаляет гениальности вашего сына. Его результаты тестов и обащя успеваемость выше всякихпохвал. Академия ценит таланты. Но Арасака — это не просто исследовательский центр, это сложная экосистема. Экосистема, которая держится на связях, репутации и взаимном уважении элит. Говард услышал тихий, срывающийся голос матери. Она пыталась извиняться. Пыталась объяснить, что мальчик просто переутомился, что он сутками не вылезал из симуляторов, что это была ошибка, минутное помутнение. — Я всё понимаю, миссис Хоуп. Правда, понимаю, — перебил ее директор с вежливой, непреклонной холодностью. — Выдохните. Ваш сын не будет отчислен. Мы не разбрасываемся гениями из-за сломанных носов и уязвленного самолюбия подростков. Однако правила корпоративной этики требуют реакции, иначе мы создадим опасный прецедент. Директор сделал паузу, видимо, перекладывая какие-то чипы на столе. — Официально Говард временно отстранен от занятий. Пока что на месяц, чтобы дать ситуации остыть, а службе безопасности — закрыть протоколы. Пусть посидит дома. Говард услышал, как отец за стеклом шумно выдохнул, явно готовый рухнуть на колени от облегчения. Отстранение — это не отчисление. Это просто передышка. Но иллюзия длилась недолго. — Однако, — голос директора стал тише, утратив официальную окраску, — это лишь то, что пойдет в публичные отчеты. Неофициально я обязан вас предупредить, исключительно из сочувствия к вашим стараниям. Семья потерпевшего — люди с очень длинными руками в Совете директоров. Досье Говарда получило «красную метку». За стеклянной дверью повисла гробовая тишина. Даже не видя лиц родителей, Говард физически ощутил, как эта фраза раздавила их, словно бетонная плита. — Что... что это значит? — хрипло выдавил отец. — Это значит, что путь в элитные подразделения, чистые лаборатории Корпо-Плазы и советы директоров для него отныне закрыт, — ровно пояснил директор. — Его блестящий ум, несомненно, найдет применение. Но это будут полевые госпитали, грязная работа с киберпсихозами, нижние уровни исследовательской иерархии, где имена сотрудников стираются вместе с их жизнями. Семья мальчика, которого он покалечил, сделает всё, чтобы карьера вашего сына превратилась в медленное, унизительное гниение в самом низу корпоративной пищевой цепи. Мне жаль. Вы вложили в него всё. Но система не прощает тех, кто кусает руку с более дорогим хромом. Говард откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Его гениальный, аналитический мозг, способный за секунды распутать сложнейшую медицинскую аномалию, сейчас бился в агонии, пытаясь поставить диагноз самому себе. Зачем? Какого черта он это сделал?! Он же просчитал всё. Вся его жизнь в этом проклятом мире была одной непрерывной, хладнокровной математической формулой. Он терпел нищету, терпел мерзкий запах трущоб, терпел общество тупых, высокомерных корпоративных щенков, потому что впереди маячила ясная, логичная цель — власть, статус, ресурсы. А эти двое за дверью... Он всегда говорил себе, что они — просто инструмент. Временные носители, чей долг был обеспечить его выживание, пока он не окрепнет. Он был уверен, что смотрит на них глазами циничного хирурга: с легким снисхождением, оценивая лишь их полезность. Но когда этот кусок набриолиненного мяса открыл свой рот и посмел упомянуть их... Когда этот мажор с презрением выплюнул слова о людях, которые отказывали себе в чистой воде и настоящей еде, которые брали адские кредиты и гнули спины на токсичных заводах только ради того, чтобы купить ему новый планшет для учебы... Что-то внутри Говарда сломалось. Это была аутоиммунная реакция психики. Оказалось, что пока он играл в ледяного, отстраненного бога, в его душу пророс паразит под названием «привязанность». Он сам не заметил, как эти измученные люди из трущоб стали для него семьей. Настоящей семьей, за которую порвать глотку оказалось важнее, чем сохранить свое идеальное, вылизанное корпоративное будущее. Взрослый, циничный эгоист из прошлой жизни не смог победить в себе мальчишку, который видел, как плачет от усталости его новая мать. — Идиот... — едва слышно, сквозь стиснутые зубы выдохнул Говард, обращаясь к самому себе. — Какой же ты клинический, конченый идиот. Он своими руками взял скальпель и вскрыл собственную карьеру, перерезав ей артерии. Множество лет идеальной маскировки ради трех секунд первобытной, слепой ярости. Дверь кабинета бесшумно отъехала в сторону. На пороге появились родители. Отец казался еще меньше ростом, его плечи безвольно опустились. Мать судорожно сжимала ремешок своей дешевой сумки, ее глаза были красными, но она изо всех сил старалась не плакать. Они не смотрели на него с ненавистью. Не сыпали упреками за то, что он пустил по ветру их жизни и все их сбережения. Мать лишь подошла, робко коснулась его плеча дрожащей рукой и тихо, убитым голосом произнесла: — Пойдем домой, милый. Пойдем. Мы что-нибудь придумаем. Отстранение — это еще не конец. Говард поднял на нее тяжелый, темный взгляд. В его груди разливался кипящий свинец вины — чувства, которое он ненавидел больше всего на свете, потому что оно слишком глубоко проникало внутрь него.. Говард медленно поднялся со стула. Вина смешивалась с зарождающейся, холодной и кристально чистой злостью. Не на мажора, не на директора, а на саму систему, которая посчитала, что может списать его со счетов. На себя самого. — Да, — ровным, лишенным эмоций голосом ответил он, аккуратно беря мать за руку. — Мы придумаем.

***

Воздух Уотсона привычно отдавал кислым смогом, жженой проводкой и дешевым синтетическим маслом. Говард сидел на самом краю плоской, залитой гудроном крыши их старого жилого блока, свесив ноги в пустоту. Далеко впереди, сквозь ядовитую дымку, издевательски сверкали неоном циклопические башни Корпо-Плазы. Они пронзали ночное небо, сияя холодной, недосягаемой роскошью. Еще утром он был уверен, что одна из этих башен станет его королевством. Теперь же они казались надгробиями его собственных амбиций. Родители остались на первом этаже, в их тесной, вечно полутемной квартирке. Говард сбежал наверх сразу, как только они вернулись из Академии, не в силах выносить их приглушенных голосов на кухне. Его выдающийся, аналитический ум сейчас напоминал загнанного в угол зверя. Говард чувствовал себя полнейшим, абсолютным идиотом. Он раз за разом прокручивал в голове сцену в аудитории, пытаясь найти хоть каплю логики в своих действиях, и не находил её. Гениальный хирург, расчетливый стратег, человек, который всегда ставил холодный разум выше любых эмоций, вдруг повел себя как импульсивный уличный отброс. И ради чего? Ради защиты чести? Какая, к черту, честь в Найт-Сити? Позади скрипнула ржавая металлическая дверь. Говард инстинктивно напрягся, но шаги были знакомыми — тяжелыми и шаркающими от вечной усталости. Отец подошел к краю крыши и молча опустился рядом, со вздохом вытянув гудящие после смены ноги. В его руках дымилась дешевая сигарета, запах которой на мгновение перебил вонь улицы. Они просидели в тишине несколько минут. Говард смотрел на неон, отец смотрел на Говарда. — Знаешь, — наконец хрипло произнес парень, не отрывая взгляда от башен. Его голос, обычно ровный и уверенный, сейчас предательски дрожал. — В медицине есть понятие... идиопатическое заболевание. Это когда патология возникает сама по себе, без всякой видимой причины. Вчера я думал, что контролирую всё. А сегодня... Он замолчал, судорожно сглотнув. Внутренняя плотина, которую он возводил долгие годы, начала трещать по швам. Накопленный стресс от двойной жизни, осознание краха и невыносимое, удушающее чувство вины обрушились на него одновременно. — Я не понимаю, какого черта я это сделал, — Говард наконец повернулся к отцу, и на его лице отразилось абсолютное отчаяние. — Я же всё просчитал! Я знал правила игры. Знал, что нужно просто улыбаться и кивать этим пустышкам. Но когда этот кусок дерьма открыл рот... у меня словно замкнуло нейроны. Дыхание Говарда сбилось. Опытный врач внутри него панически фиксировал симптомы: спазм гортани, учащенный пульс, жжение в глазах. Впервые за две свои жизни- и как хладнокровный врач, и как мальчишка из трущоб — он находился на грани того, чтобы сорваться. — Я такой конченый дегенерат... — голос Говарда сорвался на жалкий шепот, а пальцы вцепились в бетонный край крыши до белезны костяшек. — Вы с мамой отдали всё. Вы вывернулись наизнанку, влезли в долги, гробили свое здоровье, чтобы купить мне этот билет наверх. А я взял и спустил все ваши труды в унитаз. Из-за своей тупой гордыни. Мне... мне так чертовски стыдно. Он опустил голову, готовясь к тому, что отец наконец сорвется. Что назовет его неблагодарным эгоистом, что выскажет всю ту боль, которую Говард заслужил. Но вместо крика или тяжелого вздоха разочарования он почувствовал, как грубая, мозолистая рука легла ему на затылок. Отец неловко, но с удивительной теплотой потрепал его по волосам, как делал это в глубоком детстве, когда Говард просыпался от своих кошмаров. Парень вздрогнул от неожиданности и поднял глаза. На лице отца играла легкая, усталая, но абсолютно искренняя улыбка. — Ну и хер с ними, с этими корпоратами, — просто сказал отец, затягиваясь сигаретой и выпуская дым в сторону сверкающей Корпо-Плазы. Говард опешил: — Что? — Я говорю — хер с ними, сынок, — повторил мужчина, похлопав его по плечу. — Да, денег пиздец как жаль. Я бы соврал, если бы сказал, что нет. Мы с матерью горбатились не один год. Но знаешь, когда тот напыщенный индюк в кабинете сказал, что ты сломал нос этому мажору... Я, честно говоря, еле сдержался, чтобы не улыбнуться. Отец посмотрел Говарду прямо в глаза. В его взгляде не было ни капли упрека. — Ты думаешь, мы платили за то, чтобы они сделали из тебя послушного пса в пиджаке? Нет. Мы платили, чтобы дать тебе шанс. И ты этот шанс отработал на двести процентов, не смотря на всё случившееся. Ты показал этим богатеньким ублюдкам, что парень из Уотсона может быть умнее, быстрее и талантливее всей их искусственно выведенной породы. Ты лучший ученик в их хваленой Академии. И это уже никто не отнимет. Никакая «красная метка» не сотрет того, что в твоей голове. Отец затушил окурок о бетон и обнял Говарда за плечи, крепко прижав к себе. Тепло чужого тела подействовало лучше любого успокоительного. Физиологическая паника отступила, уступив место странному, щемящему спокойствию. — Запомни одну вещь, Говард, — тихо, но твердо сказал отец. — Корпорации могут отобрать у тебя пропуск в лабораторию, но они не могут отобрать у тебя твои мозги и знания. Да и честно, так как сейчас наша ситуация с деньгами стала получше, мы поддержим тебя. Потому что ты наш сын. А не их корпоративная собственность. Сидя на холодной крыше над гниющим городом, в объятиях человека, который зарабатывал жалкие гроши, Говард закрыл глаза. Ледяной панцирь циничного хирурга окончательно дал трещину, но на этот раз Говарду было плевать. Он потерял блестящую карьеру в Арасаке, но именно в эту ночь, на этой крыше, он окончательно обрел нечто гораздо более важное, чего он возможно сразу не понял.

***

[CRITICAL] Ошибка чтения файла мнемо-буфера. [CRITICAL] Деградация целостности файла (Несовместимость железа). > Сканирование бэкапов... Уцелевший архив [MEM_CORE_01] найден. > Монтирование следующего файла... [RUN]: Распаковка. Воспроизведение.

***

Выпускной прошел ожидаемо: «красная метка» наглухо закрыла Говарду двери в элитные лаборатории и клиники Корпо-Плазы. Но Найт-Сити не разбрасывается полезными ресурсами. Его феноменальный интеллект и репутация человека с ледяным хладнокровием идеально подошли _Trauma Team_. Им не нужны были мальчики в выглаженных халатах — им требовались мясники экстра-класса, способные сшивать разорванные артерии под шквальным пулеметным огнем. Следующие несколько лет слились для Говарда в один кроваво-неоновый калейдоскоп. Рев турбин бронированного ави, запах озона и вскрытой плоти. Говард творил настоящие чудеса на трясущемся заднем сиденье, возвращая с того света безнадежных пациентов, и быстро заслужил внутри отряда уважительный позывной «Док». Но чем дольше он работал, тем сильнее внутри росло холодное, тяжелое отвращение. Конечно да, ему для него даже не было проблемой то что ему приходилось учиться стрелять для защиты себя или корпоративных клиентов, это была далеко не самая большая проблема. Для Говарда, привыкшего к хоть какой-то свободе действий и многолетним опытом спасения жизней, было просто морально тяжело столкнуться с таким мерзотнейшим механизмом. Он откачивал передозировавшихся экспериментальной синтетикой мажоров с платиновыми картами, пока в десяти метрах от них истекали кровью случайные прохожие без страховки, к которым командир запрещал подходить. Он обрывал реанимацию парня, которого мог спасти одним уколом и десятью секундами работы скальпеля, просто потому, что система в визоре равнодушно сообщала: «Лимит исчерпан». Говард осознал, что работает не врачом. Он был элитным уборщиком с дефибриллятором для тех самых корпоративных паразитов, одного из которых когда-то размазал по полу. Эта смена и стала точкой кипения для доктора. Он и сам знал что святым его назвать язык не повернется, но подобное было для него чересчур. Смыв с рук чужую кровь, Говард молча прошел в кабинет начальника смены и с глухим стуком швырнул на стол табельный смарт-пистолет и тяжелый бронированный бейдж. — Что вы делаете, Хоуп? — нахмурился жирный супервайзер. — Вы на контракте. У вас лучшие показатели в секторе. Куда вы пойдете? На улицу? Станете рипером-неудачником, штопающим наркоманов за копейки? Говард оперся руками о стол. В его взгляде не было ни капли сомнений — только железобетонная ясность человека, окончательно понявшего правила игры. — Показатели, — холодно и пугающе искренне усмехнулся он. — В этом и проблема. Я врач. А вы заставляете меня работать кассовым аппаратом. Удачной работы Он развернулся и вышел на улицу, под проливной дождь Найт-Сити. У него больше не было корпоративной брони и доступа к дорогим медикаментам. В очередной раз, он совершил импульсивный поступок, и судя по всему этот город действительно не мог оставить в адекватном состоянии никого. Что же, обратной дороги в корпорацию у него не было, но у него остались его гениальный мозг и руки, и этого было более чем достаточно

***

[CRITICAL] Ошибка чтения файла мнемо-буфера. [CRITICAL] Деградация целостности файла (Несовместимость железа). > Сканирование бэкапов... Уцелевший архив [MEM_CORE_01] найден. > Монтирование следующего файла... [RUN]: Распаковка. Воспроизведение.

***

С того момента, как Говард швырнул свой значок на стол начальнику смены в «Траума Тим», его жизнь совершила крутой, неконтролируемый поворот. Возвращение домой с этой новостью обернулось катастрофой. Отец, узнав, что сын добровольно отказался от единственной стабильной и легальной работы, способной держать их на плаву, воспринял этот импульсивный поступок как очередной, но теперь ещё более глупый поступок. В тесной кухоньке трущоб крик отца стоял такой, что, казалось, задрожали тонкие стены. Но сквозь эту ярость Говард своим аналитическим умом ясно читал истинную причину — первобытный, сковывающий страх за жизнь своего ребенка в городе, который пережевывает безработных за пару дней. К удивлению Говарда, конфликт погасила мать. Спокойная женщина, которая всегда боялась корпоративной тени, вдруг мягко, но непреклонно встала между ними. Она просто обняла сына, поддержав его безумное, отчасти самоубийственное желание уйти в подполье, пообещав уладить вопрос с отцом. В этот момент где-то в глубине души Говарда шевельнулось нечто давно забытое — едва заметное, колющее чувство вины. Он осознал, что этим двоим людям действительно не плевать на то, будет ли он дышать завтра. Вот только амбиции, профессиональная гордость и клокочущее желание доказать этому городу свою власть над чужой плотью были в сто раз сильнее любой сентиментальности. Он уже всё решил. Так закончилась карьера корпоративного медика и началась история рипера Говарда Хоупа. Он снял сырой, просторный подвал на границе Уотсона и Кабуки, переоборудовав его под клинику. Изначально это было жуткое место, пропахшее плесенью и крысами, но доктор Хоуп не быстрыми, но максимально эффективными методами превратил его в стерильную, пугающе технологичную операционную, собранную из списанного и краденого оборудования. Долго искать клиентов не пришлось. Найт-Сити — это бесконечный конвейер искалеченных судеб. Бедолаги после разборок, уличные наемники, которым не по карману легальный хром, и отбитые психи, желающие вживить в себя очередную железяку сомнительного происхождения. Появление нового рипера с гениальными руками и ценником, который не требовал продавать почку, вызвало ажиотаж. День за днем, заказ за заказом, Говард обрастал репутацией человека, способного собрать пациента по кускам даже после прямого попадания из дробовика. Работа в подполье требовала адаптации. Чтобы не отставать от местных реалий и справляться с многочасовыми операциями без сна, Говард начал модифицировать собственное тело. Сначала это был улучшенный оптический сканер вместо правого глаза, позволяющий видеть микроразрывы сосудов. Затем — замена рук на высокоточные медицинские манипуляторы, способные не дрогнуть ни на микрон, а так же расширенная кибердека в которую была загружена информация об имплантах и медикоментах, чтобы постоянно иметь доступ к необходимой информации. Иногда он ловил себя на мысли, что до киберпсихов из того же «Мальстрема» ему уже рукой подать, но его ледяной рассудок пока держал контроль над хромом. К его собственному удивлению, Говард находил в своей новой работе то, чего не мог найти в прошлой жизни. Он нашел некий контроль над своей жизнью и возможность не совсем так как он хотел, но достичь своей цели. В один из дождливых вечеров Говард, как обычно, сидел за металлическим столом, разбирая привезённые своими партнерами киберимпланты, которые он сортировал. Тишину подвала нарушал лишь гул старых вентиляторов. В клинику, совершенно не церемонясь и не издавая ни звука, скользнули несколько массивных теней. — Уважаемые кем-то люди, на двери вроде явно написаны рабочие часы, и сейчас клиника закрыта, я вас принять не... — Говард с раздражением обернулся, вытирая руки от технической смазки, и осекся. Перед ним стояли четверо оперативников. Тяжелая матово-черная броня, смарт-оружие последнего поколения, и визоры, сканирующие помещение в десятках спектров. А на наплечниках тускло поблескивал алый цветок. Символ Арасаки. Сердце Говарда пропустило удар, но на лице он сохранял спокойствие. — Эй-эй. Оружие здесь не нужно. Мне не нужны проблемы, — медленно произнес он, поднимая ладони вверх, чтобы показать, что его кибернетические руки имеют никакого оружия. Один из бойцов спецназа молча шагнул вперёд и поставил на стол тяжелый бронированный кейс. Крышка откинулась, проецируя в воздухе голографический экран. Из динамиков раздался идеально поставленный, лишенный всяких эмоций голос: — Доктор Говард Хоуп, добрый вечер. Прошу прощения за то, что мои люди так беспардонно ворвались к вам в столь поздний час. Моё имя вам знать совершенно не обязательно, но я являюсь официальным представителем корпорации Арасака по вопросам стратегического инвестирования и решения нештатных ситуаций. У вас найдется минутка, чтобы поговорить? У Говарда по спине пробежал холодок. Корпоративный спецназ не приходит посреди ночи, чтобы «поговорить» по какой-то банальной причине. Если они здесь, значит, он где-то крупно облажался. Но если бы хотели убить — пуля снайпера пробила бы его голову еще на подходе к клинике. Значит, дело не в зачистке. Им что-то нужно. — Конечно, — Говард медленно опустил руки и прислонился бедром к столу, скрестив руки на груди. — Вы можете задавать любые вопросы. Что конкретно вас интересует? Только не думаю, что смогу ответить прям на все вопросы. Я стараюсь сохранять некую... конфиденциальность моих клиентов. — Доктор Хоуп, не валяйте дурака, это оскорбляет нас обоих, — холодно отрезал голос по ту сторону экрана. — Перейдем к делу. Не так давно вы провели сложную комплексную операцию по установке боевых имплантов одной... местной преступной группе. Спустя трое суток после вашей работы эти люди напали на бронированную колонну грузоперевозок, принадлежащую нашей компании. Говард внутренне напрягся. «Мальстрем». Черт бы побрал этих хромированных дегенератов. — Послушайте. Я просто рипер. Я ставлю железо, беру деньги и не спрашиваю, куда они с ним пойдут. Я ничего об этом не знал. У меня и в мыслях не было покушаться на корпоративную собственность... — Нам это прекрасно известно, — перебил его агент всё с той же раздражающей вежливостью. — В конце концов, как один из бывших лучших студентов Академии Арасаки, вы не можете не понимать, что неизбежно следует за причинением вреда нашему имуществу. Естественно, мы навели о вас справки. Мы досконально проверили ваши счета и связи. Вы не состояли в сговоре с этими личностями и не имели никакого корыстного интереса в ограблении. — «Тогда в чём, мать вашу, дело? — лихорадочно соображал Говард. — Какой им смысл приходить в эту дыру, если они и так всё знают? ... Они что, хотят меня завербовать? Зачем им подпольный рипер?» — Нашей службе безопасности пришлось полностью зачистить напавших, — продолжил агент. — При аутопсии и изучении тел нападавших наши эксперты обнаружили нечто поразительное. Установленные вами кустарные импланты были не просто вживлены. Вы провели глубокую доработку нейрошунтов, убрав заводские недостатки и оптимизировав отклик синапсов. Работа была выполнена на беспрецедентно высоком уровне. Видимо, годы, проведенные в «Траума Тим», а затем здесь, в полевых условиях, огранили ваш гений. Другими словами, доктор — наш научный отдел был впечатлен. — Польщен, — сухо ответил Говард, не меняя интонации. — Но к чему вы ведете? Вряд ли вы пришли ко мне с благодарственной грамотой. Собеседник по ту сторону замолчал, словно оценивая реакцию рипера. — Видите ли, ваша история весьма... уникальна. В корпоративных реестрах на вашем досье стоит «красная метка». Для легального мира Корпо-Плазы вас не существует. Вы — призрак. Талантливый, гениальный, но ничем не связанный с системой призрак. Не так давно Господин Сабуро Арасака-доно вместе с советом директоров постановили необходимость сокращения неэффективных вложений и проведения жесткой реструктуризации кадров, а так же рсширении проекта стратегических инвестиций. Иногда нам требуются специалисты, которых нет в официальных ведомостях. Руки, которые могут делать грязную, сложную работу так, чтобы корпорация не несла репутационных или иных рисков. В данной ситуации мы решили предложить вам возможность... помочь нам. Говард только открыл рот, чтобы уточнить детали этого туманного контракта, как двое оперативников шагнули в сторону двери и втащили внутрь человека. Пленник был в дорогом, но теперь измятом и перепачканном костюме. Он отчаянно вырывался, всхлипывал и кричал, что произошла ошибка. К удивлению доктора, оплывшее, покрытое испариной лицо этого корпо-сотрудника показалось ему знакомым. Линии челюсти, этот вечно надменный изгиб бровей... — Этот человек, — голос агента сочился презрением, — тот самый инцидент из-за которого вам пришлось отказаться от блистательной карьеры. Тот самый студент, воспользовавшийся влиянием своей семьи, чтобы поставить на вас крест. К сожалению, за прошедшие годы его родословная не компенсировала его абсолютной некомпетентности. Он провалил три крупных проекта, слил конфиденциальную информацию конкурентам из «Милитеха» и стал источником бессмысленных, колоссальных расходов. Не могли бы вы помочь нам, доктор Хоуп... доработать его? Сделать так, чтобы он стал «достойным, послушным активом» компании? В голове Говарда что-то оглушительно щелкнуло. Все эти годы он копил в себе холодную ярость. Он убеждал себя, что забыл, что перерос это. Но теперь, глядя на ублюдка, который когда-то сломал ему жизнь ради потехи, Говард почувствовал, как по венам разливается нечто совершенно новое. Это было что-то глубинное, что-то молча следовавшее за ним по пятам обе жизни, ожидая идеального момента. Всю свою первую жизнь он был спасителем, скованным клятвами и моральными нормами. Всю вторую жизнь — жертвой обстоятельств и корпоративных интриг. И вот теперь, впервые, он почувствовал, как сладко нарушать все моральные запреты. Аморальность оказалась не ядом. Она оказалась лучшим в мире обезболивающим. На лице доктора сама собой начала расплываться странная, жутковатая улыбка. Судьба не просто вернула должок — она принесла его на серебряном блюде прямо к нему в подвал. Он чувствовал как сердце начинает биться быстрее, словно уже предвкушая как он сможет отыграться за всё. Он искренне пытался себя удержать, но этот поток чувств был словно запретный плод, что протянули прямо в руки. — В таком случае, — голос Говарда стал на октаву ниже, превратившись в бархатный, угрожающий рокот, — что именно вы хотите от меня? — Проведите глубокую нейрохирургическую операцию по установке экспериментальных имплантов подавления воли. Всё оборудование в кейсе. Если вы сможете продемонстрировать свой профессионализм в этом деликатном деле — вам доверят куда более сложные и высокооплачиваемые задачи на регулярной основе. Согласны? Говард не мог перестать улыбаться. Мышцы лица, давно отвыкшие от выражения искренней радости, сводило судорогой. Он медленно приблизился к операционному креслу. — Итак, сколько вы за него заплатите? И что я могу получить помимо денег?— спросил он, нажимая на сенсоры предплечий. Раздался тихий пневматический шип, и стандартные кисти рук сменились на медицинские инструменты: тончайшие скальпели, зажимы и инъекторы. — Предварительная оплата за материалы составит пятьдесят тысяч евродолларов. В случае успешного проведения операции и приживления импланта без летального исхода, вам будет переведено дополнительно сто пятьдесят тысяч немаркированной валютой. Так же, дополнительные условия будут обсуждаться с вами отдельно. Двести тысяч эдди за то, чтобы вскрыть череп одному подонку. Говарду хотелось расхохотаться в голос. Это был не сон. Это была лучшая из всех возможных реальностей1. Коротким кивком он указал на кресло, и оперативники мгновенно усадили туда брыкающегося корпората, намертво зафиксировав его шею, руки и ноги толстыми титановыми скобами. — Стойте, мать вашу! Я ничего не сделал! Это подстава! — истошно завизжал корпорат, вращая на выкате глазами. Вдруг его взгляд сфокусировался на лице рипера, и в зрачках отразился первобытный ужас. — Хоуп?! Эй... Хоуп, послушай! Прости за то, что было в Академии, а?! Мы же были тупыми сопляками! Давай договоримся! У меня есть дядя в европейском банкинге, он вытащит нас обоих! Я заплачу тебе в десять раз больше, только отпусти меня, прошу! В его глазах плескалось чистейшее отчаяние, смешанное с запоздалым, леденящим пониманием: здесь его никто не услышит. Он обречен. Говард неспешно подошел вплотную, нависнув над бывшим мажором. — Слушай, да я так-то на тебя зла давно не держу. Было и было, честное слово, какой смысл обижаться на такие мелочи? — Говард покачал головой с наигранно-тоскливой интонацией, словно добрый доктор, вынужденный сообщить плохой диагноз. Он наклонился так близко, что корпорат мог почувствовать запах спирта от его хромированных пальцев. На секунду в глазах пленника вспыхнул жалкий огонек надежды. И тут же погас. Лицо доктора Хоупа исказила жуткая, совершенно неестественная гримаса. Это не была улыбка человека. Это был демонический оскал хищника, дорвавшегося до свежего мяса. В его холодных, аугментированных глазах корпорат словно увидел свое будущее: как этот больной наглухо ублюдок слой за слоем будет срезать с него кожу, как будет раздвигать мышцы и вскрывать нервные узлы, пока не разберет его по частям и не соберет заново в уродливый, покорный конструкт. — Я бы и сам рад тебя отпустить, честно. Не люблю делать что-то против воли пациентов, — прошептал Говард, и в его голосе зазвучал откровенный садизм. — Но и ты меня пойми. Мало того, что ты всю жизнь был просто куском высокомерного дерьма, так ты еще и как сотрудник оказался настолько бесполезным, что даже сломанный принтер из конца двадцатых годов на твоем фоне выглядит ценным активом. Просто — Говард тихо засмеялся — серьёзно? промышленный шпионаж? Работая в одной из крупнейших корпараций? Более тупой причины для увольнения я не слышал никогда. Металлическая рука с тихим жужжанием выдвинула длинную иглу пневматического шприца и поднесла ее к пульсирующей сонной артерии на шее пациента. — Не переживай, — ласково добавил Говард. — Когда ты проснешься, у тебя больше не будет долгов. У тебя вообще больше ничего не будет. Я сделаю из тебя идеального работника. Игла мягко вошла в плоть, вбрасывая в кровь лошадиную дозу парализующего коктейля. Корпорат дернулся в тисках, попытался закричать, но из горла вырвался лишь жалкий булькающий хрип. Его глаза закатились, разум померк, и тело обмякло, погрузившись в тяжелую, искусственную кому. Наслаждаясь этой картиной идеального, беззащитного куска плоти, доктор Хоуп даже не заметил, как один из оперативников Арасаки бесшумно подошел к нему со спины. Щелкнули замки кейса. Обернувшись, Говард посмотрел на материал, с которым ему предстояло работать. На бархатной подложке покоился матово-черный имплант в форме скорпиона с десятками микроскопических нейронных щупалец. Устройство для полного подавления высшей нервной деятельности и прямого подключения к серверам корпорации. Говард взял скальпель. Впервые в своей бесконечно долгой, циничной жизни он чувствовал себя невероятно больным, но при этом настолько счастливым.

***

[CRITICAL] Ошибка чтения файла мнемо-буфера. [CRITICAL] Деградация целостности файла (Несовместимость железа). > Сканирование бэкапов... Уцелевший архив [MEM_CORE_01] найден. > Монтирование следующего файла... [RUN]: Распаковка. Воспроизведение.

***

Говард стоял на вершине пыльного холма, оставив позади переплетение неоновых артерий Найт-Сити. Он небрежно опирался спиной на остывающий металл своей машины, скрестив руки на груди. Ветер из Пустошей гнал по растрескавшемуся асфальту сухую пыль, а на горизонте сквозь густой индустриальный смог пробивались первые лучи восходящего солнца. Утренний свет падал прямо на него, вымывая ночные тени и выхватывая каждую деталь его хищного облика. Ветер трепал его длинные, небрежно уложенные волосы, в которых читался резкий, почти неестественный контраст: ослепительно-белые пряди перекликались с глубоким, поглощающим свет черным цветом. Густая темная челка спадала на правую половину лица, словно намеренно скрывая часть его мыслей от окружающего мира. Бледная, почти фарфоровая кожа в золотистых лучах рассвета казалась чуть теплее, но это ничуть не смягчало острых, угловатых черт его лица и резкой линии подбородка. Под левым глазом, словно авторская подпись на безупречно выполненном чертеже, выделялись две небольшие, аккуратные родинки. Но главным был взгляд. Из-под темных ресниц на просыпающийся мегаполис смотрел пронзительный, холодный глаз с тяжелым, неестественно-красноватым отливом радужки. Всё же удобно, когда глаза можно так легко поменять на такие удобные инструменты На его губах играла легкая, самоуверенная ухмылка, чуть обнажающая заостренные зубы — это было похоже оскал существа, наконец-то осознавшего свою силу. Рассветный бриз шевелил полы его темного пиджака и небрежно ослабленный черный галстук поверх безупречно белой рубашки. В левом ухе тускло блеснула тяжелая металлическая серьга строгой геометрической формы, ловя блики восходящего солнца. Посмотрев вновь на город, доктор слегка хмыкнул. Всё же, его новая жизнь оказалась возможно не такой уж и плохой? [СИСТЕМНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: РАССИНХРОНИЗАЦИЯ ПОТОКА ДАННЫХ] ERR_MEM_OVERFLOW // БЛОК ПАМЯТИ ПОВРЕЖДЕН > ТРАССИРОВКА ИСТОЧНИКА... [СБОЙ] > ПРОВЕРКА КЛЮЧЕЙ ДОСТУПА... [ОТКАЗАНО] > ВНИМАНИЕ: ОБНАРУЖЕНА АКТИВНОСТЬ АГРЕССИВНОГО ЛЬДА (СИГНАТУРА: ARASAKA_ONI_V2) КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА: НЕСАНКЦИОНИРОВАННОЕ ЧТЕНИЕ ЗАСЕКРЕЧЕННОГО ДОСЬЕ [УРОВЕНЬ ДОСТУПА: 18@6]. АКТИВИРОВАН ЭКСТРЕННЫЙ ПРОТОКОЛ ЗАЩИТЫ ВНУТРЕННЕЙ СЕТИ. Блокировка нейропорта пользователя... [УСПЕШНО] Изоляция поврежденных секторов... [ОШИБКА: ОТКАЗ СИСТЕМЫ] Выжигание кэша терминала... [ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ВОЗМОЖЕН СИНАПТИЧЕСКИЙ ОЖОГ] ВНИМАНИЕ! КРИТИЧЕСКОЕ ПЕРЕНАПРЯЖЕНИЕ ЯДРА. УГРОЗА ПОТЕРИ ЛИЧНЫХ ДАННЫХ: 99.9%. СИСТЕМА СКОМПРОМЕТИРОВАНА. ПРИНУДИТЕЛЬНЫЙ РАЗРЫВ СОЕДИНЕНИЯ. ИНИЦИАЦИЯ ПРОТОКОЛА ЭКСТРЕННОЙ ПЕРЕЗАГРУЗКИ... СБРОС ПАМЯТИ: [||||||||||||||||||||] 100% ОТКЛЮЧЕНИЕ ПИТАНИЯ: 3... 2... 1... 0x00000000 [ СВЯЗЬ ПОТЕРЯНА. ТЕРМИНАЛ ОТКЛЮЧЕН ]