Ave, Lilith

***

Свечи в зале потрескивали, отбрасывая золотые отблески на тёмные каменные стены. Отец Чонгук стоял на коленях перед распятием, руки сцеплены в молитвенном жесте, лоб напряжён, губы беззвучно шепчут. Его молитва — плоть и кара, каждое слово — как обугленная кость. Но он чувствует. О, он чувствует её присутствие, ещё прежде, чем шаги коснулись пола. Этот запах — живой, сладкий, смертельно грешный. Как тлеющий ладан, подмешанный к крови. Он не оборачивается. Он до последнего молится. Но когда всё-таки поднимает голову — молитва обрывается, как струна. Тэхи стоит в полутьме, как Лилит, рождённая искушать, созданная уничтожать. Верхняя ткань платья подчёркивает высокую грудь, тугую, будто нарочно приподнятую подрезом ткани. Ни белья, ни стыда. Босые ноги на каменном полу, тёмные волосы, распущенные, как в древних гримуарах ведьм, глаза — охровые, дьявольские, чуть прищурены. Она уже дышит часто. — Ты с ума сошла, — выдыхает он. Голос низкий, глухой, трещит, как дерево под ударом молнии. Она подходит. Два шага. Три. Он не отходит. Он смотрит, как проклятый, на её ноги. Стопы тонкие, чистые, блестящие от влаги. Он так часто смотрел на них украдкой. Он каялся за это. Рвал ногтями кожу на ладонях. Молился. Бил себя. Но сейчас — не отводит глаз. — Я пришла... на исповедь, — её голос сладок, будто замешан на мёде и яде. — Хочу покаяться. За желание. За всё, что я делаю... с собой. Думая о вас. Его губы дрожат. Он подходит. Рука тяжело взлетает — пощёчина. Громкая. Как хлыст по воздуху. Тэхи застонала. И снова укусила губу. Щека вспыхнула алым. — Тебя надо изгнать, — прорычал он. — Или... Он не закончил. Он сломался. Отец Чонгук хватает её за плечо, развернув лицом к алтарю. Взгляд горит. Он опускается на колени перед ней, его пальцы дрожат, когда касаются её стоп. Он целует их. Один, второй. Он стонет, вжимаясь лицом в изгиб лодыжки. Он в экстазе. Он молит её плоть. Его язык скользит по подъёму ноги, а руки — сильные, жёсткие — поднимают подол платья. Выше. Выше... Тэхи смеётся. Шёпотом, как ведьма, как женщина, которая знает свою силу. — А вы говорили, что плоть — это грех. Он молчит. Он целует внутреннюю сторону бедра. У него мокрые глаза. Он боготворит. Он ненавидит. Он сходит с ума. — Сними крест, — шепчет она, и он тянется к цепочке, срывая её с шеи. Звяк. В этом монастыре больше нет Бога. Есть только она. Он поднялся. Тяжело, как будто скидывал с себя вековую броню. И впрямь — что такое вера, когда плоть орёт, когда душа жаждет крови, молока и сока женщины? Чонгук вгляделся в её лицо. Там — ожидание. Там огонь. Там — его смерть. Но он больше не боится. Он хочет умереть в ней. Утонуть. Его руки рвут остатки ткани с её плеч. Грудь Тэхи вздрагивает, освобождённая из-под тугого покрытия — тугая, упругая, живая. Соски набухшие, будто молили о внимании. И он дал. О, он дал. Он вцепился в неё, как голодный. Прижался лицом, вдохнул, будто хотел надышаться ею на всю оставшуюся жизнь. Он обсасывал соски, ласкал языком, грыз, целовал, гладил — с фанатичной, болезненной жадностью. — Прекрасно... — прошептал, прерываясь на дыхание. — Господи... ты — кара моя. Ты — ад. Он сжимал грудь пальцами, как будто мял тесто, оставляя алые следы от хватки. Он с ума сходил по её телу. По груди. По дыханию. Тэхи запрокинула голову, прижимая его к себе. — Я знала, что вы — не святой, — выдохнула с наслаждением. — Вас создали для греха. Чонгук застонал в ответ. Руки спустились к её животу, к бедрам. Влажность между ног уже пропитала ткань, и он чувствовал это кожей. Он опустился на колени. Опять. Перед ней. Но теперь — не в молитве. Теперь он боготворил её по-настоящему. Он развёл её ноги, подняв одну на край алтаря. Стопа на высоте — он облизал пальцы ног, прикусил, поцеловал каждый сустав. Она тряслась. Он был фанатиком. Фетишистом. И сейчас — свободным. — Ты хотела наказание? — его голос стал другим. Густым. Мрачным. — Я отдам тебе всё, дитя. Он впился лицом между её ног. Без стыда. Без пауз. Его язык работал с точностью молитвы, будто он знал, что делает. Будто тысячу раз во сне готовился. Тэхи вскрикнула, судорога пронеслась по телу. Он не останавливался. Он держал её за бёдра, зажимал пальцами, будто боялся, что она улетит. Её влага стекала по его подбородку, он пил её, как святую воду. А когда она выгнулась, почти сорвав крик — он отстранился, вытер рот тыльной стороной руки и сказал: — На колени. Сейчас. Она послушалась. Глаза в глаза. Никакой молитвы. Только плоть. Только дьявольское единение. Он расстёгивал пояс. Медленно. Ему было важно, чтобы она видела. И когда она прижалась губами к его бедру, Чонгук понял — больше нет ни Бога, ни стыда, ни прощения. Есть только Тэхи. Его проклятие. Его спасение. Его разрушение. И ему хорошо. Тэхи стояла на коленях перед ним, дыхание сбивалось, кожа горела. На губах — сладковатый привкус страха и предвкушения. Его взгляд — сверху вниз, как у хищника. Как у пророка. Как у мужчины, который слишком долго отказывал себе и теперь срывается в пропасть. Он вытащил член. Тяжёлый, налитый, чуть подрагивающий от напряжения. Она увидела — он мучился. Долго. Много. Один. В тени, с молитвами, с распятиями, со стиснутыми зубами. Он сдерживался... ради чего? Ради неё. — Открой рот. — Голос у него не дрожал, но в нём слышалась бездна. Она подчинилась. Медленно. С благодарностью. Приоткрыла губы, выставив язык, как послушница на причастии. Он коснулся её. Осторожно. Потом глубже. Уткнулся в неё руками, сдерживал движения, но это длилось недолго. Годы голода вырвались наружу. Он трахал её рот — сдержанно, но твёрдо, при этом сжимал её затылок так, будто она была причастием, которое он не хотел уронить. Слюна капала по подбородку, он стонал, закрыв глаза, будто молился. А когда вытащил — это было мучением. Он едва не кончил. Но сдержался. Не сейчас. Не так. — Ложись. На спину. На алтарь. Тэхи забралась, послушная. Бёдра раздвинуты, грудь высоко вздымается. Она смотрела прямо на него — и он утонул в этих глазах. Лисьих. Дьявольски прекрасных. Он подошёл. Поднял её ногу — и приложился губами к ступне. Один поцелуй. Потом язык. Потом зубы. Он обожал эти маленькие, тёплые, грешные ступни. Он не просто целовал их — он молился на них, будто это были мощи святой. Его святой. А потом вошёл. Медленно, но не мягко. Он растягивал её, глубоко, с рыком. Тэхи вскрикнула, сжалась, но не от боли — от объятия. Она ждала этого. Она была готова. Он вошёл до конца. Застыл. Зарычал прямо ей в ухо: — Чёрт... ты... моя погибель... И начал двигаться. Каждый толчок — как удар колокола в ночи. Глухо. Густо. Жестко. Он вбивался в неё с тяжестью не только тела, но и лет. Всей жизни. Всего желания. Он жадно трогал её — грудь, бёдра, шею, стопы, пальцы. Он хотел всё. Он хотел сгореть, расплавиться внутри неё, раствориться. Тэхи выгибалась, ногтями цепляла камень под собой, а когда он схватил её стопы и прижал к своей груди, продолжая вбиваться в неё — она закричала. Не от боли. От небесного блаженства. И он не выдержал. — Тэхи...! — и его стон был последним. Он сжался в ней, удар за ударом, дыхание прерывистое, спертое. Его тело дрожало. Он упал на неё. Горячий. Мокрый. Живой. Она гладила его волосы, целуя в висок. — Ты теперь мой, святой отец, — шепнула. — Мой падший ангел. Он не ответил. Только вздохнул — тяжело, как будто грехи с плеч слетели. Или только теперь прилегли навечно.

***

Он нёс её на руках. Она была лёгкой, тёплой, как свеча. Прильнула к нему, тихо посапывая от усталости и возбуждения, и сжимала пальцами его волосы, как будто боялась, что он исчезнет. Что всё это сон. Но он был реален. Взмокший. Сильный. И её. Дверь в келью скрипнула. Он положил её на свою постель — простую, деревянную, накрытую тёмной тканью. Стены были голыми, но свечи плясали тенями, а крест на стене теперь казался насмешкой. Или предупреждением. Он снял с себя всё. Медленно. Как будто в последний раз. Тэхи наблюдала, лежа обнажённой, с расставленными ногами, грудь — вздёрнута, соски — набухшие. Она дразнила его даже просто своим дыханием. — Теперь ты... будешь слушаться меня, святой отец, — прошептала она, приподнявшись на локтях. Взгляд охровый, дерзкий. Он подошёл. Встал на колени у постели. Опустил голову ей в колени. — Господи, прости меня, — прошептал он. Но Бог молчал. А её пальцы сжали его волосы, заставляя смотреть наверх. — Поцелуй меня... везде. Покажи, как ты меня жаждешь. Он не заставил себя ждать. Губы касались её ступней, он облизывал каждый пальчик, прикусывал их, будто это самые изысканные яства. Он стонал от этого — не она. Он. Он целовал её ноги, поднимался по икрам, потом по внутренней части бёдер, и наконец — коснулся её языком между ног. Тэхи задрожала. — Да... вот так... Сильнее... Он ел её, будто голодный. Молча, сосредоточенно, даже с каким-то безумием. Когда она застонала и выгнулась, он только крепче прижал её к себе — держал, как одержимый, пока она не забилась под ним, в сладкой агонии. Но не закончил. Не сейчас. Он поднялся, накрыл её собой, и его член снова упёрся между её ног. — Я ещё не насытился, — прошептал он, — прости меня... Но я хочу тебя снова. Хочу до утра. До боли. До изнеможения. Я хочу знать тебя всю. Изнутри. И он взял её. Ещё раз. Снова и снова. Она сверху. Он сверху. Она на четвереньках, он сзади, держа её за горло и шепча молитвы, и стоны, и проклятия — всё вперемешку. Они были как пламя и масло. Лились друг в друга. Он держал её за лодыжки и смотрел, как её ступни дрожат, когда она приближается к пику. Он обожал это. Он дрочил себе на её ноги, когда не мог дотронуться. А теперь... теперь он кончал внутрь неё, целуя её пальцы ног, как святыню. Он боготворил её. Он грешил. И ему было хорошо. А утром... утро было тихим. Он проснулся от того, как она гладит его грудь, спит у него под боком, как кошка, как маленькое тепло. Он не молился. Он не читал псалмы. Он лишь смотрел на неё и чувствовал: — Я живу. Она открыла глаза, улыбнулась. — Знаешь, я бы сожгла весь этот монастырь ради тебя. Он улыбнулся впервые за годы. — А я бы построил новый. И в этом храме не будет Бога. Она поднялась, села верхом на него. — А кто будет? Он провёл пальцами по её груди. — Ты. Он лизнул её сосок. — И твои ноги. Он поцеловал её живот. — И этот грех. И он вошёл в неё снова. Утром. Мягко. С улыбкой. С наслаждением. И тогда в келье впервые родился не стон, не молитва. А нечто большее. Любовь. Безудержная. Плотская. По-настоящему святая.

***

Полдень. Тёплый ветер играет в листве, солнце просачивается сквозь кроны яблонь во дворе монастыря. Здесь тихо — только шелест, пение птиц и редкое бряканье колокольчика у колодца. На скамье у обвитой плющом стены сидит Тэхи — босая, в светлом платье, волосы свободно лежат на плечах. Она качает ногой, вырисовывая в воздухе восьмёрки, и щурится от солнца. Отец Чонгук выходит из дверей — неспешно, сдержанно, в чёрной сутане, опоясанной грубой верёвкой. Он видит её — сразу. Словно она вплетается в пейзаж, как образ, как видение. Она поднимает на него взгляд, чуть улыбается. — Устали, святой отец? — тихо спрашивает она, глядя, как он приближается. — Ты слишком часто бываешь одна, — отвечает он, остановившись перед ней. Голос у него низкий, густой. В нём — и упрёк, и забота, и едва заметный трепет. — Не одна, — отвечает она и косится вниз, — ты ведь всегда где-то рядом. Даже если не смотришь — ты слышишь. Он присаживается рядом. Их плечи не касаются, но воздух между ними тянется тонкой нитью. Она ощущает его тепло, он — аромат её кожи, трав и чего-то невыразимо женского. Он тяжело сглатывает. — Зачем ты ходишь босиком? — спрашивает он. Она улыбается шире, тянет одну ногу вперёд — так, чтобы её ступня оказалась ближе к нему. — Чтобы ты заметил. Чтобы ты смотрел. Я знаю, как ты любишь... Это. Он не смотрит. Он старается не смотреть. Но потом всё же склоняется, берёт её ногу в руку — грубую, с натруженными пальцами. Она дёргается от неожиданности, но не уходит. Он смотрит на её пальцы, на изгиб свода, на бледную, тонкую кожу. — Грешница, — шепчет он. — Ты сам такой, — отвечает она, — но ты всё ещё думаешь, что у тебя есть спасение. Он целует её стопу. Прямо здесь. На заднем дворе. Среди дня. Она замирает, глаза распахнуты. Потом тихо смеётся — низко, чуть хрипло. Он продолжает — сначала один поцелуй, потом другой. Потом касается языком её пятки. Проводит вверх. — Никто не выйдет, — говорит она, — я ведь подсыпала вино сестре Магдалене. Спят все, святой отец. Спят. Он резко тянет её за талию, сажает на колени. Она оседает на него, раздвинув ноги. Платье поднимается, и тонкая ткань касается его бедра. Он чувствует жар между её ног. Она — стонет едва слышно, утыкаясь в его шею. — У нас нет времени на всё, — шепчет он, — но я хочу, чтобы ты запомнила это. Он обнимает её крепко. Руками сжимает бёдра, потом поднимает одну грудь из-под ткани и прижимается к ней губами. Тэхи запрокидывает голову, волосы струятся вниз. На солнце они кажутся почти золотыми. Она вся — как языческий идол, воплощённая женственность, соблазн и огонь. — Ты не знаешь, на что ты меня толкаешь, — шепчет он ей в грудь. — Знаю, — отвечает она, — и я хочу, чтобы ты сорвался. И он срывается. Прямо там. Не полностью. Но одной рукой касается её между ног. А другая сжимает ступню, гладит, держит, как драгоценность. Она шепчет ему слова на ухо, странные, чуждые молитве. Она его ведьма. Его Лилит. И в этом солнце, в этом спокойствии двора — рождается ещё один грех. Тихий. Красивый. Полный жаркого вожделения. Тэхи тяжело дышала у него на шее, прижимаясь всем телом, будто боялась, что он исчезнет, испарится, оттолкнёт — как всегда. Но он не отталкивал. Он держал её, словно спасти хотел от бурь, которых сам не мог назвать. — Ты дрожишь, — прошептал он, прижимая губы к её виску. — От тебя, — выдохнула она, — ты огонь, ты страшный, ты святой. А я вся из греха, и ты жжёшь меня, отец. На слове «отец» он сжал её бедро сильнее. Словно это слово — уже сама похоть. Словно в нём вся её дерзость. Вся жажда быть его слабостью. Он тронул пальцами край её бёдер, и кожа под его рукой казалась горячее, чем солнце над их головами. Её лоно пульсировало под тонкой тканью, влажной уже давно. Он провёл подол вверх — и замер. Нагота. Чистая, вызывающая, как сама первородная дерзость. Волосы между ног блестят от влаги. Бёдра чуть раздвинуты, она сидит на его коленях, поджав одну ногу и выставив вторую — и Чонгук смотрит. Просто смотрит. На плоть, на её дыхание, на губы, которые она прикусывает, и на глаза — охровые, как закат над костром. — Ты уже… такая, — он не смог закончить. Она покачала бёдрами на его коленях — едва заметно, но он застонал. Тихо, болезненно. Тэхи взяла его руку и повела к себе. К туда. Пальцы — между складками. Он не сопротивлялся. — Ощути, — шептала она, — я думала о тебе. Только о тебе. Я молилась на твой голос. Он коснулся. Дрожь прошла по его спине. Пальцы скользнули в жар. Густо. Мокро. Она — вся открытая, горящая. Он вошёл в неё пальцами медленно, сдержанно, но глубоко. И она застонала так, как будто её возносили. — Тш-ш, — он целовал ей ухо, — никто не должен услышать… Она зажала губы. И всё равно шевелилась на нём, под ним, искала трением его пальцев всё, чего жаждала. Чонгук был на грани. Его плоть болела от напряжения, но он не дал себе воли. Пока нет. Пока — только она. Только её тело, её желание, её нога в его руке. Он поднял её ладонь к своим губам, целовал каждый пальчик, пока другой рукой доводил её до исступления. Тэхи задохнулась у него на груди. Он чувствовал, как всё её тело сотрясается. Как волна за волной проходит по ней. И он смотрел, как оргазм ломает её благостный лик — и превращает в лик ангела, упавшего с небес. — Моя ведьма, — выдохнул он. — Моя погибель. Она обвила его за шею, прижалась губами к его щеке. — Твоя свобода, — сказала она. — Твой храм. Чонгук смотрел на неё, пока она лежала, расслабленная после блаженства, с приоткрытыми губами и трепетом на щеках. На её бедре блестела капля его слюны — он целовал её там, где до этого никого и никогда. Он не должен был. Но его плоть уже звала, кричала. Вся его сдержанность — трещала по швам, он едва мог дышать. — Не здесь, — выдохнул он, но уже поднимал подол своей рясы, освобождая себя от стягивающего пояса. — Здесь, — перебила она, притягивая его к себе, обвивая его ногой, прижимаясь пахом к его животу, — ты нужен мне прямо здесь, святой отец. — Прекрати называть меня так… — А как? — в её голосе мед, яд, сладость бездна. — Папочка? Он не выдержал. Он навалился на неё, зажал руки, облизал губы, и когда она открыла ноги — он вошёл. Без промедлений, одним резким движением. Её тело уже было готово. Она выгнулась, задыхаясь. Резкий стон сорвался, но он зажал ей рот ладонью — и сам стонал ей в щёку, шепча бессвязное. — Чёрт тебя побери… — прошипел он. — Маленькая дьяволица… Лавочка скрипела под их движениями. Он входил в неё глубоко, резко, будто хотел выжечь из себя всё, что годами копилось в мыслях, в снах, в греховных желаниях. Он хватал её за горло, за грудь, за бедра. Он смотрел, как трясутся её груди, и терял голову. Прижимал ступни к своему лицу, целовал пятки, пальцы, а затем снова — в неё. Целиком. Силой. Всей массой, всем отчаянием. Тэхи стонала сквозь его ладонь, смотрела в его глаза, а потом заплакала. От чувства. От тяжести. От того, что наконец — он с ней. Она больше не одна. — Не отпускай, — шептала она, — Чонгук… не отпускай… Он не отвечал. Он бился о неё, как грешник в агонии. Он вжал её в лавку, её спина скрипела о дерево, её ноги обвили его крепче. Когда он пришёл — это было бурно. Он застонал в её ухо, схватил её за волосы, прижал лоб к её щеке, излился в неё до конца, до дрожи. А потом… была тишина. И только их дыхание. Она гладила его волосы, он лежал на ней, всё ещё внутри. — Ну вот… — выдохнула она, — теперь ты мой. Навсегда. Он ничего не ответил. Только целовал ей грудь, плечо, пальцы руки. Молча. Без молитв. Лавка скрипнула последний раз, когда Чонгук, измученный, приник к Тэхи, всё ещё оставаясь внутри неё, будто не смел вырваться из этого греха. Она гладила его по затылку, по плечам. У неё слегка дрожали пальцы — не от страха, нет. От опьяняющей полноты. Он был весь — её. Этот день, этот мужчина, этот грех — её победа и её счастье. — Не думай, — шептала она, — не думай, святой отец. Пусть думает Бог, а ты чувствуй… Он не ответил. Лишь тяжело дышал, уткнувшись лбом в её шею. Он уже знал — назад пути нет. В эту минуту он был не святой, не судья, не карающая рука. Он был человек, мужчина, страсть. И он хотел этого ещё.

***

Утро. Ливень. Серое небо. Гром вдалеке. Святой отец стоял у алтаря, будто вырезанный из камня. Молча. С покаянным, но одновременно голодным выражением лица. Он молился. Молился, как умирающий. Но когда в зал вошла она — распущенные волосы, скромное убранство, босые ноги — он даже не поднял глаз. И всё равно чувствовал её. Как запах ладана, как электричество в воздухе. Как свою боль. Как свою надежду. Она подошла, встала рядом и прошептала: — Я оставила следы на твоей рясе. Думаешь, кто-то заметит? Он стиснул кулаки. — Зачем ты пришла? — Потому что хочу снова. Ты ведь тоже хочешь? Молчание. — Признай, Чонгук. Признай, что хочешь не молитвы, не искупления. А меня. Мою кожу, моё дыхание, мои пальцы у тебя во рту. Он задышал тяжелее. Она скользнула рукой по его запястью, надавила ногтями. — Я снова буду ждать. Сегодня. Во дворе, у старого колодца. После вечерни. Ты знаешь, где. И она ушла.

***

Вечер. Колодец. Мокрые камни. Пахнет дождём. Тэхи стояла, прислонившись к ветхой кладке, платье прилипло к телу. Под ним — ничего. Она не двигалась, даже когда он подошёл. Молчаливый, в чёрном, с тенью на лице и голодом в чреслах. Он прижал её к камню, влажная ткань легко сдвинулась, и его рука легла на её поясницу. — Здесь?.. — прошептал он. — Здесь. — Бог всё видит. — А значит, Ему нравится. Он прижался к ней, целовал ей шею, затылок, спину. Скользнул вниз, стал на колени прямо на мокрые плиты и прижался к её стопам — и в следующий миг уже поднимался выше, оставляя следы губ. — Ты ведь и есть мой демон, — прошептал он в её кожу. — Мой… сладкий демон. Тэхи застонала, выгибаясь, а потом обернулась и подтянула его за рясу. В этот раз она села сверху, скользнув на него — и затрепетала. Они двигались медленно, глубоко, будто пели без слов. Он смотрел на неё снизу вверх, как на богиню. Она гладила его лицо, а потом прижала его ладони к своей груди. — Тебе нравятся они, да?.. Я знаю. Смотри. Сжимай. Греши. Он потерял голову.