Ты всё ближе

Пятница выдалась дождливой. Город застыл в сером мареве, капли стучали по стеклу офиса, как будто напоминали: «замедлись». В конференц-зале собирались сотрудники, презентация Хосока начиналась через пятнадцать минут. Он стоял у окна, поправляя манжеты. Был заметно нервен — пальцы подрагивали, взгляд то и дело скользил к ноутбуку. У него всё было готово. Он знал материал, репетировал всю ночь, но сердце всё равно стучало, как у школьника на первом концерте. — Готов? — раздался позади знакомый голос. Хосок обернулся и увидел Чонгука. Он стоял, как всегда, в чёрном — будто дождевая тень в комнате, полная света. Его волосы были чуть влажны от дождя, и от этого он выглядел странно уязвимо, почти живо. — Ты пришёл? — тихо спросил Хосок, не скрывая удивления. — Я же говорил, что подумаю, — ответил тот, и в уголках губ мелькнуло что-то почти похожее на… поддержку? — Ну, спасибо. Хотя… — Хосок замолчал. Он хотел сказать: «Хотя мне, наверное, не важно, кто там в зале». Но это было бы враньём. Презентация прошла успешно. Хосок говорил уверенно, красиво, его голос был чистым, наполненным интересом и идеями. Даже Чонгук это признал — про себя. На публике он остался невозмутимым. После выступления сотрудники аплодировали, а Юн, тот самый, из PR, подошёл первым: — Превосходно. Вот честно, ты вытянул проект лучше, чем кто-либо из нас мог. Надеюсь, ты теперь останешься у нас надолго, — он улыбнулся, положив руку на плечо Хосоку. — И не вздумай сбегать — я лично буду бороться за тебя, — добавил с лёгким подмигиванием. Чонгук стоял всего в трёх шагах. Увидел это. И это, наконец, стало последней каплей. Вечером, в доме, атмосфера была странно натянутой. В доме пахло дождём и старым деревом. Эти стены всегда были чужими для Хосока — слишком гладкими, слишком молчаливыми. Ни одного занавеса, ни одной фотографии. Только глухая пустота, похожая на человека, который научился не чувствовать. Он стоял у раковины, вытирал руки полотенцем и украдкой посматривал на время. Сердце билось чаще, чем нужно — будто тело знало раньше головы: он пришёл. Скрипнули тяжёлые двери кабинета, и спустя секунду он услышал знакомые шаги. Уверенные, размеренные, будто по нему маршировали. — Ты неплохо справился сегодня, — голос Чонгука прозвучал сдержанно, почти сухо. Но Хосок уже начинал различать оттенки — и сегодня в этом голосе было нечто новое. Тёплое. Он обернулся и встретился с ним взглядом. Чонгук стоял у кухонного проёма, опершись плечом о дверной косяк. Волосы чуть влажные, рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше обычного. Он выглядел не так строго, как всегда. Более… живым. — Спасибо, — выдохнул Хосок, опуская глаза. — Честно, я не ожидал, что ты придёшь. — Сам не ожидал. Но… хотел. Пауза. В ней было слишком много недосказанного. Слишком много. — Юн сказал, что ты — весна. А я, наверное, зима, — усмехнулся Чонгук, как бы мимоходом. — По-моему, ему ты нравишься. — Не думаю, — Хосок напрягся, голос стал тоньше. — Он просто… дружелюбный. — Слишком дружелюбный. Он прикасался к тебе. Хосок выпрямился. — Ты следил? — Я смотрел, — Чонгук подошёл ближе, шаг за шагом. — Разве не должен? Мы — семья. Хоть и на бумаге. — Бумага не даёт права ревновать, — тихо ответил Хосок, замирая, когда расстояние между ними стало почти исчезающим. — Я не ревную. — Правда? — …Чёрт, — выдохнул Чонгук и резко отвёл взгляд. — Не знаю, что со мной. Когда он смотрел на тебя — как будто в груди что-то сжалось. Глупо, да? Хосок молчал. А потом, почти неслышно, прошептал: — Не глупо. Он сделал шаг навстречу. Один. Второй. Их разделяло всего несколько сантиметров. — Хочешь знать, почему я позволил ему прикасаться? — спросил Хосок, глядя ему в глаза. — Нет, — хрипло выдохнул Чонгук. — Я знаю. — Тогда скажи. — Потому что… я был где-то далеко. А он — рядом. Эти слова повисли между ними, как занавес, готовый упасть. И вдруг — прикосновение. Неуверенное. Осторожное. Хосок поднял руку и коснулся запястья Чонгука. Пальцы обожглись о его тёплую кожу, но не отнялись. — Ты весь как лёд, — прошептал он. — Но я всё равно хочу понять, где ты тёплый. Чонгук смотрел на него с каким-то затравленным выражением, будто в этом прикосновении была угроза всей его выстроенной системе. И он сломался. Резким, сдержанным движением притянул Хосока к себе. Их тела столкнулись — неуклюже, неловко. Это было не киношно. Это было по-настоящему: руки вцепились, дыхание сбилось, подбородки чуть не столкнулись. И в этой неудобной, странной, почти детской близости — вдруг стало очень по-домашнему. — Я не знаю, как быть с тобой, — выдохнул Чонгук, почти в волосы. — Не надо “быть”. Просто… останься, — прошептал Хосок, прижимаясь лбом к его груди. — Ты всё время убегаешь. — Потому что боюсь. — А я — нет.