Обыденно и привычно

В салоне воняет костром и приторной арбузной жвачкой, которую жевал Чан — смесь дикая и тошнотная, но Джисон скорее задохнётся, чем откроет окно и пустит в машину хоть одно насекомое. По крайней мере, Чан вышел минут пять назад за кофе вместе с Хёнджином и Чонином, и дышать стало определённо легче. Хотя плейлист, состоящий из всей дискографии cigarettes after sex, Хёнджин с собой не унёс, как Чан унёс химозный запах жвачки. Это было упущением.  Нет, Джисон ничего не имел против музыкального вкуса Хёнджина, но его уже физически начинало тошнить от того, как долго они слушали почти одно и то же. Он уже был готов самолично вцепиться Чану в плечо, как гарпия, и начать просить включить его нон-стоп chase atlantic плейлист, и это уже о многом говорит.  Единственная причина, по которой Джисон в действительности этого бы не сделал — это потому, что менять шило на мыло было бы просто невероятно тупо.  Он, вздохнув, ворочается на сидении, пытаясь поглубже завернуться в толстовку. В начале поездки от неё не пахло дымом так сильно, как пахло сейчас, и это разочаровывало, хотя и было закономерно. Джисона тошнит и от этого запаха тоже. Да его уже от всего тошнит. Он просто хочет домой.  — Эй, всё хорошо? Минхо трогает его за плечо, но не предпринимает попыток сесть ближе. Между ними все последние сорок минут сидел Чонин, и это было ещё одной причиной, по которой Джисон невероятно злился и злится прямо сейчас.  Вся эта поездка — сплошное дерьмо. И тошнотные запахи, и блядская рассадка в машинах — Чонина решили пересадить обратно к Чанбину на этой остановке, и Джисон искренне не понимает, почему нельзя было сделать так изначально, если на турбазу они именно в таком составе и приехали, — и факт того, что музыка не меняется вот уже сорок минут, и то, что именно Джисон оказался виноват в их отклонении от графика. Они должны были быть дома ещё пару часов назад. Если бы не тупорылая рассеянность Джисона.  Его тошнит даже от себя.  Как он умудрился проебать один наушник? Как? И притом тот, который он держал в кейсе! Он блядски неудачливый полудурок — вот что. Это его авторитетное мнение, если вам интересно. Он не хотел никого подставлять, да и он думать не думал про этот наушник, а потом… потом он открыл в машине кейс с наушниками именно тогда, когда они уже отъехали от турбазы. И он ляпнул это своё «блять». Блять! Лучше бы он молчал. Наушники — просто вещь. Он может купить новые или отыскать свои старые. Это ведь не проблема. Зато остальные почему-то решили, что это однозначно проблема. Чан трижды переспросил своё отцовское «ты уверен, что не хочешь вернуться?», Чонин хмурился, Хёнджин что-то там трещал, а Минхо взял и сказал, что они обязаны вернуться. Потом почти то же самое в трубку телефона сказал Чанбин. И они потратили ещё кучу времени на поиск наушника. Если бы не нашли, Джисон бы совершенно точно утопился бы на берегу того обосранного озера, возле которого проебал эту маленькую скотину.  И, конечно, ничего не было хорошо. Нихуя сейчас не хорошо. И именно это — ответ на вопрос Минхо.  Но Джисон — милый добрый донсэн любимого хёна, поэтому он, вздохнув, отвечает иное: — Да, всё ок. Просто заебался.  Он ведь даже не врёт. Он и правда заебался от этой поездки; чувствует только раздражение, першащее внутри горла, и желание попасть домой. И по отдельности всю хуйню, которая происходила, можно было бы спокойно перенести, не заостряя внимания, но эти вот чёртовы наушники… Джисон так, блять, не любит доставлять кому-то неудобства, а здесь он буквально заставил всех развернуться и задержаться лишнее время. Если бы не это дерьмо, то он бы обязательно сейчас обсудил с Минхо вещи более стоящие. Например, их неоконченный разговор на берегу того треклятого озера. Или то, как Минхо смотрел на него после этого.  Конечно, может Джисон и надумывает, но разве так должны смотреть люди, если их прервали не посреди разговора о чём-то важном? А даже если и надумывает, то разве разговор — не лучший способ выяснить всё? В любом случае, надумывает или нет, но он должен выяснить, в чём же дело, и что Минхо ему тогда не договорил.  Но сейчас Джисон хочет завернуться в свою толстовку так, чтобы его там никто не нашёл. Даже если это означает, что ему придётся задохнуться в кисловатом запахе дыма от костра и жжённого дерева. Он не хочет ни с кем взаимодействовать — он просто хочет домой.  — Дождь пошёл… — Минхо, кажется, подвинулся ближе, пока Джисон возмущено сопел, выпав из реальности. По стёклам и крыше и правда начинают барабанить дождевые капли. — Написать Чану, чтоб принёс тебе кофе? — Не. — Джисон, вздохнув, медленно выпрямляется, с какой-то тоской глядя на бегущие по окну мокрые дорожки. Кофе бы пришёлся кстати, чтобы согреться, но  мысль о том, чтобы пить что-то тёплое, вызывала какое-то странное отторжение.  — Я б сейчас может айс-американо ёбнул, но от дождя такая холодрыга будет, что я пас.  — Окей.  Сидение проминается под чужим весом, явно сместившимся ближе. Джисон почти ощущает бедро, замеревшее на преступно маленьком расстоянии.  И чужое желание поговорить он тоже ощущает — всей своей кожей, всем своим естеством, шестым чувством и чем бы там ни было ещё. Ощущает так сильно, что даже поворачиваться не хочет. И от этого внезапно становится как-то неловко и неуютно, хотя жалкие минут пять назад он был готов выяснять у Минхо всё о том, что почти произошло с ними у озера.  Бояться Минхо — неправильно. Бояться разговоров с ним — неправильно. Даже если страх этот не животный и дикий, а слабенький такой, смущенный и крохотный совсем, забравшийся в самый уголок. Но и Джисон — просто человек. Он из плоти крови, да, как все другие, но ещё он из сомнений, страхов и заполошно бьющегося сердца, из дрожащих пальцев и внезапно принявшейся ёрзать ноги.  Просто человек. И чувства его — огромная проблема. Он знает, что Минхо не скажет ему ничего плохого и ничего из того, что он не хотел бы услышать, но не знает, что услышит от себя самого.  Что скажет его сердце? Его глупый разум? Не решат ли, что все его чувства были просто желанием достигнуть взаимности, а теперь ничего ему и не нужно? Не решат ли, что ему просто хотелось себе Минхо в лапы загрести? Не окажется ли Минхо трофеем, а Джисон — самым противным и мерзким охотником в этой истории?  Он не знает. Не сейчас, когда на виски давит усталость и раздражение прошедшего дня; не тогда, когда Чонин жал его к двери так, что даже на него хотелось накричать; не здесь, в чужой машине, пропахшей костром и стремительно остывающей от упавшей на улице температуры.  Он мог бы знать в другом месте, но здесь — вот незадача — не знает.  — Не хочешь разговаривать? Обычно Минхо это принимает нормально, без всяких вопросов. Ну, им вполне комфортно просто молча находиться рядом, не испытывая при этом угрызений совести за отсутствие интересной беседы — это никогда не было проблемой. Джисон, подобравшись, суёт руки в карман толстовки, чтобы там сцепить их в замок.  Очевидно, что ему хочется поговорить сейчас. И Джисону бы тоже, наверное, хотелось, если бы не дурацкий долгий день, превративший его в недовольный кусок дерьма. — Не хочу. — Окей. И снова тишина. Давящая, раздражающая, липкая. Джисон такую терпеть не может, потому что его это начинает тревожить, а иногда, как сейчас, бесить. Особенно, когда тишина такой становится именно с Минхо. Это означает, что он как-то проебался, а ему это делать очень сильно не нравится.  — Ты же знаешь, что никто не злится на тебя за наушники, да? Не затыкается. Джисон, втянув воздух носом, поворачивается. Минхо смотрит прямо, спокойно, без всяких там оттенков и подковырок — взгляд ровный и, может, разве что капельку уставший.  — Я злюсь. Так что никто — нихуя не правда. Минхо хмыкает, приподнимая брови, и откидывается на спинку сидения, неотрывно смотря на его лицо. Следит так, будто у него задание вот такое — пялиться бесконечно на Джисона, пока он есть в его поле зрения. Обычно это не вызывает дискомфорта, но сейчас хочется поёжиться. — И это правда повод вести себя так, словно говна навернул? Типа остальным правда похуй, что так случилось. — он вздыхает, всё же отворачиваясь в сторону, чтобы теперь пялиться в лобовое стекло. — Со всяким случается же, и мы все это понимаем. Но ты ж на себя злишься именно потому что думаешь, что мы этой хуйнёй недовольны.  Потрясающе. Будто Джисон успел где-то ляпнуть, что и разговаривать внезапно захотел и разбор его ебануто истеричного поведения, словно он в кабинете у психолога, тоже. Нога, уловившая атмосферу, начинает скакать сильнее. — Да ебало уже завали, а. Я правда не хочу разговаривать.  — Я нихуя такого тебе не сказал. — Минхо говорит без нажима, ровно и спокойно, даже как будто скучающе, но Джисон всё равно ощущает себя так, словно его пытаются придавить к стене этими словами.  — Не сказал, а мог бы уже сказать. — это рвётся само по себе, раньше, чем Джисон успевает обдумать. Вылетает озлобленным плевком, обвинительным тычком под рёбра. Джисон ненавидит нападать на Минхо и обычно так не делает, но иногда — когда, как сейчас, он чувствует себя так хуёво, словно по нему топтались — слова удержать не получается.  Минхо, приподняв бровь, отрывается от спинки и наклоняется ближе. Теперь смотрит снова на него. Ещё внимательнее, чем до этого.  — Сказать что? — То, что не успел мне сказать, потому что Чанбин позвал к костру. И то, что не смог бы сказать, потому что между нами усадили, блять, Чонина. — Джисон, едва не подавившись слюной, тоже склоняется ниже. Хмурится, вытягивая руки из кармана, и скрещивает их на груди — отгородиться от Минхо хочется иррационально сильно. — Это не очевидно, блять? — Мне нравится слышать это от тебя. — он хмыкает, лукаво щурясь, и укладывает ладонь на его прыгающее колено. — И ты сам только что сказал. Это не очевидно? — А мне нравится слышать такое от тебя. — он дразнится со всем возможным ядом, глазами усиленно стараясь не сползать ниже глаз и переносицы. Проёбывается, конечно, тут же, как только успевает сказать себе не проёбываться — пялится на нос и на галочку над губой, но почти сразу же исправляется и возвращается обратно.  — Ты такое от меня ещё не слышал, чтоб выводы делать. — Я представляю примерно.  — И нравится? — Пока молчишь — нихуя сказать не могу. Минхо разражается смехом, даже почти не пытаясь сдержать его. Это неожиданно приносит облегчение. — Люблю тебя. — говорит ровно и мягко, обыденно; улыбается ласково и довольно.  Джисон, вопреки всему, не чувствует никакого там «ту-дум». Никаких рухнувших миров и упавших желудков, никаких звёздочек и салютов, петард, бомб и прочей тротиловой хуеты; никакого сбивающего дыхания и остановившегося сердца — это хорошо, кстати, а то Минхо пришлось бы ему делать сердечно-легочную реанимацию, а он её без музыки делать в ритм не умеет. Нет ощущения поимки ценного трофея, и желания сказать себе «ну всё, бля, дорвался и хватит — схлопывай свою лавочку тёплых чувств», которых он так боялся. Ничего.  Потому что слышать это привычно. Потому что он это знает, даже если они бы никогда таких вещей вслух не произносили.  — Ты мне спиздел, что я такого никогда от тебя не слышал. — Джисон, внезапно стушевавшись, опускает глаза на ладонь на его колене. Пальцы выписывают круги, иногда коротко цепляясь ногтями за ткань джинсов.  — Такого — никогда. — чужую ухмылку слышно так явно, что Джисон мог бы взаправду воспроизвести на ноутбуке её звучание. Стоит заняться этим на неделе, а то все прошлые проекты уже немного надоели.  — Ну неправда же. — звучит по-детски, и Джисону только губы надуть, да раздуть щёки остаётся, чтобы сказаться пятилеткой, когда он снова поднимает взгляд. Наверняка и смотрит он, как иногда говорит Минхо, по-оленячьи. Глупо и бестолково, но мило, Джисон, прям как Бемби.  — Всё-то ты уже давно прочухал, да? — Минхо, не скрываясь, медленно опускает свой взгляд от глаз прямо на губы. И делает это словно демонстративно: длинные ресницы опускаются до невозможного неспешно, почти кинематографично. Это ощущается почти вызывающе, кричаще — то, как он неприкрыто просит и пялится. Но сам ничего не делает. Даже чуть не склоняется ближе, зараза. — И ты тоже… — Джисон сглатывает, кладя руку на чужое бедро. Если не упрётся — обязательно свалится и разобьёт чужой нос своим лбом. Если не найдёт опору — полетит и потеряется. — Тоже давно знаешь всё. — Ты говорил, что не хочешь разговаривать. Так что болтаешь, а? — конечно же, Минхо вовзращает эту шпильку. Хотя она не ощущается обидной — так, всего лишь их обычная игра в подначивание друг друга. Обыденно и привычно.   Джисон хочет найтись с ответом, ещё что-то придумать, но внезапно понимает, что нечего. Дыхание Минхо у него на губах, они сами в миллиметрах друг от друга, а ожидание тянется бесконечной резиной. Он склоняется ниже, от нервов облизывая губы, и случайно задевает языком чужие. Минхо хихикает, шепча быстрое и бесконечно нежное «какой же ты медленный балбес» и, уложив ладонь на заднюю часть шеи, тянет сам. Поцелуй неловкий и неудобный, потому что шея ещё после неудобного дивана на турбазе в себя не пришла и бесконечно долгой поездки в машине, а тут её снова гнут как попало. Да и ритм поймать не получается — Джисон, взбудораженный происходящим, двигается слишком быстро, а Минхо просто не может под него подстроиться. Ну и хуйня. Минхо упирается рукой в его плечо и отодвигает назад, тут же этой же рукой хватая его за челюсть. Смотрит нечитаемо, щурится и молчит. Джисон сдаётся первым.  — Что? — выходит не очень-то внятно, потому что Минхо сжимает пальцами его щёки.  — Думаю, как тебя не сожрать, блять. — он вздыхает как-то слишком уж сладко и влюбленно, как персонажи в дебильных всяких ромкомах, а потом и вовсе закатывает глаза, в неверии покачивая головой. Джисон внезапно понимает, что вот такой Минхо, какой-то немного непривычный, уже без спроса залез ему в мозг, и теперь будет там бесконечно крутиться. — И как научить тебя целоваться. — Эй! Я умею! Минхо улыбается. — Ну так докажи тогда. А то… Джисон возмущенно пыхтит, убирая чужую руку в сторону, и сам тянется вперёд. Целует медленнее, осторожнее, и, на самом деле, так старается, что нога снова начинает скакать от нервов. Минхо отодвигается, кладя руку ему на щеку. — Спокойнее, Джисон. Я же пошутил. Не напрягайся так, а то я решу, что я стрёмный препод на каком-то странном экзамене.  — Как ты, блять, только додумываешься до этого…  Нога подпрыгивать не перестаёт, потому что Минхо теперь целует его сам и это — вообще по-другому. Он не осторожничает, но не напирает так, как рвался Джисон. Гладит его по щеке, кончиками пальцев царапая за ухом. И знающе давит на коленку, чтоб успокоить, и это, конечно, как и всегда, срабатывает. Он знает его слишком хорошо. И читает его ничуть не хуже. Потому что каждое движение губ — это то, что нужно. Джисон тихонько мычит, размыкая челюсть, и сжимает пальцами чужое бедро, чтобы упереться надежнее, потому что ведёт его так, что ещё чуть-чуть и придётся вылавливать его тушку в космосе. Чужой язык во рту ощущается тоже по-странному правильно. Как и всё, что делает Минхо, блять. Кто б сомневался?  Вылизывает медленно, дразняще, почти издеваясь, и разве только не хихикает от того, как явно этим наслаждается. Рука ползёт ниже, под подбородок, смыкаясь пальцами на шее. Джисон шумно выдыхает сквозь нос. Минхо отстраняется.  — Я не хочу трахаться в машине на парковке у заправки. — Минхо коротко дует губы, гладя его щёку костяшками пальцев. — У меня спина болит после турбазы.  За что он его любит? За это? Ну, наверное, именно за это и любит. За его странные выпады и дурашливость. За то, как делает всё простым и привычным, нестрашным и таким, ну, их что ли. Иначе за что ещё? Он же невыносимый. — Ты такой романтик, дорогой.  — О да, я такой. — ухмыляется до зубов, довольно корча рожу. Джисон щелкает его по носу. В джинсах вибрирует телефон. Джисон, повозившись, достаёт его, слушая тихие причитания Минхо про то, какой он невоспитанный. Ворчание милое и смешное, абсолютно беззлобное, привычное. Минхо дёргает его за волосы, снова дуя губы, и Джисон никак не может сосредоточиться на экране, но когда, наконец, вчитывается, начинает хихикать. Минхо заинтересованно приподнимает бровь, чуть отодвигаясь и убирая руки от волос, но в телефон не заглядывает. Он никогда сам не лезет, если Джисон не покажет.  Бля, какой же он. Джисон бы ему прям тут и отсосал, если бы не обстоятельства.  Кстати, о них, об обстоятельствах. Он, не раздумывая, поворачивает телефон к Минхо экраном. Пусть полюбуется.  Хёнджин  [вложение] я шёл в машину за худаком а тут вы  хоть бы бля сдвинулись немного а то как блять на сцене нахуй чан глянул на фотку и сказал что если в машине будут подозрительные пятна то в следующий раз вы поедете в багажнике  так что не ебитесь там да совет да любовь!!!  Минхо, ожидаемо, хихикает, и, притянув Джисона, целует его, щёлкая камерой. Селфи выходит пиздецки смазанным, но ему, кажется всё равно — наглая и довольная, почти злорадная ухмылка с его лица никуда не уходит.

Вы

[вложение]

на ещё полюбуйся

остальным тоже покажи

мы вас тут не ждем ближайшие полчаса

(;

Хёнджин чан сказал вам пиздец  Минхо, хмыкнув, откидывает телефон на сидение. Джисон склоняет голову набок, щурясь: — Спина ещё болит? — Уже и не знаю.  Чан, взъерошенный и мокрый от дождя, появляется буквально из ниоткуда, распахнув дверцу так широко, что капли попадает в салон. Добрался в рекордные сроки после отправки сообщения. Неужто бежал? — Сука, встали, блять, оба, и идёте со мной. Я не готов жертвовать тачкой. Промокнуть, идя к заправке, приходится почти насквозь. И если Джисон ноет внутри так громко, что Чан жалеет о каждом из своих решений, потому что Минхо тут же подхватывает его нытьё, усиливая громкость вдвое, то это только проблемы Чана. По скромному мнению Минхо, озвученному за столом, химчистка точно обошлась бы дешевле, чем всеобщие осуждающие взгляды на заполненной заправке. Но позор так позор — Чана никто за его выбор осуждать не будет! Чан, кажется, что-то потом говорит и ворчит в ответ, а Минхо ему отвечает с невероятным весельем, поддразнивая, и к этому сразу же подключается и Чанбин. Но Джисон, переплетя пальцы с чужими, только молча пялится в окно, наблюдая за дождём, и греется о чужой бок в толстовке, спизженной у него же ещё прошлым вечером. Обыденно и привычно.