jealousy/ревность

-Виктор, крайне важно, чтобы ты вел себя наилучшим образом, - голос Мордекая, как всегда, монотонен и даже несколько напряжен, по мере того как поезд все ближе и ближе подъезжает к месту назначения, - То есть, никаких ругательств в присутствии детей. Или кого-либо еще, если уж на то пошло. Крупный мужчина ничего не говорит ему в ответ, его губы слегка растягиваются в кривой улыбке, когда он отводит взгляд от окна вагона и поворачивается налево, к собеседнику. Он наблюдает, как тот играет со своими запонками, беспокойно поправляя их: нервный тик или что-то похожее на это. После нескольких секунд молчаливого восхищения Мордекай поворачивается к нему, сдвинув брови, и зеленые глаза смотрят на него таким знакомым, почти нежным взглядом. -Ты вообще слышал, что я сказал? В ответ Виктор улыбается, кривовато и немного резковато, но мило. Настолько, что младшего действительно удается убедить сделать выражение лица более снисходительным, сжать губы в линию с легким изгибом вверх и смиренно фыркнуть. Они замирают так на мгновение, в спокойствии, умиротворении, наедине, низкий гул поезда создает приятный фоновый шум, пока они дышат одним воздухом и занимают примерно одинаковое пространство в тесном купе. Стоит тишина, и он чувствует, как они оба немного расслабляются. Однако, Мордекай быстро вспоминает, почему ему не следует терять бдительность рядом с Виктором, по крайней мере, не полностью. Старший притягивает его лицо ближе и целует в губы. - Хм... Виктор! - бормочет он, не то чтобы отталкивая его, но и не совсем целуя в ответ. Как бы ему ни хотелось, перспектива того, что кто-то, вообще, увидит их двоих, была риском, на который он не был готов пойти, ведь им обоим все еще нужно было сохранить свою работу. Рыжеволосый не унимается еще несколько секунд, закрыв глаза и пытаясь по-настоящему насладиться поцелуем, каким бы легким он ни был. Когда он отстраняется, улыбка остается на его лице. -Что? Дверь закрыта, никто не увидит. Мордекай закатывает глаза так, что у него начинает болеть голова, на секунду оглядывается на дверь купе, обнаруживая её надёжно запертой (и на скорую руку зафиксированной галстуком Виктора, вследствие его собственной паранойи), а затем наклоняется вперед, чтобы легонько чмокнуть его в губы. -Вот, доволен? -Да. - рыжеволосый пытается поцеловать его снова, но в конце концов касается его щеки, когда тот в последний момент отворачивается. -А теперь прекрати, ты же должен быть моим коллегой по работе, помнишь? -Я и есть твой коллега по работе. -Просто моим коллегой по работе, - он кладет руку на сильное плечо Виктора и решительно сжимает его, умело акцентируя внимание на этой фразе. - Не более. Старший протестующе ворчит в ответ, но прежде чем они успевают продолжить спор, поезд начинает замедлять ход, и Мордекай встает, чтобы достать их сумки с верхней полки купе. -Ты ведь помнишь, что я тебе говорил, верно? - в последний раз отмечает черноволосый мужчина, глядя на собеседника из-под стекол очков, - Сначала говори с моей матерью, потом с сестрами, а потом с моим шурином. И никаких ругательств, - он опускает одну сумку и кладет туда, где сидел минуту назад, пока рыжеволосый спокойно сидит рядом. - Или разговоров о работе, или обсуждения чего-нибудь жестокого в присутствии детей, или... -Не быть слишком грубым, не улыбаться детям, да, да, я понял, - баритон Виктора не отличается от его обычного ворчания, единственным признаком того, что он на самом деле не раздражен, является почти незаметная мягкость слов. Для обычного нормального человека со стороны он может показаться холодным, но они оба не очень-то хорошо разбирались в том, что нормально, так что, похоже, им обоим это подходило. - Обещаю, я не буду нарушать правила. Мордекай шутливо косится на него, с обеими сумками опущенными на нижнюю полку в ожидании, когда из заберут. Когда поезд, наконец, останавливается, он наклоняется ближе к сидящему рыжеволосому, и его проницательный взгляд теряется в единственном темно-зеленом глазу Виктора. Бледная рука поднимается, чтобы нежно погладить бороду старшего, наблюдая, как его глаз закрывается, и он с нежной улыбкой наклоняется навстречу прикосновению. - И последнее напоминание, - он наклоняет голову, подаваясь ближе, чтобы запечатлеть целомудренный поцелуй на его потрескавшихся губах. Виктор пытается последовать за ним и углубить поцелуй, когда тот мягко отстраняется, но он останавливает его, выставляя руку между ними. - Никаких поцелуев или каких-либо других проявлений нежности, по крайней мере, до дальнейшего распоряжения. С этими словами Мордекай отворачивается, поправляет очки и надевает перчатки, прежде чем развязать ленивый узел, удерживающий дверь запертой, и небрежно запихивает галстук в сумку Виктора, тихонько посмеиваясь, слыша, как старший ворчит у него за спиной. - Пойдем, и даже не начинай жаловаться на свое колено, - старший мужчина преувеличенно вздыхает, поднимаясь и отряхивая одежду, как будто он побывал на заводе. - Это всего лишь короткая прогулка. И вот, они приводят себя в порядок и выходят из поезда, Мордекай ведет их по станции с грацией знатока, в то время как Виктор не в силах ничего сделать, кроме как наблюдать. Он даже не мог толком прочитать ни одного указателя, с такой скоростью младший тащил его за собой, не говоря уже о том, чтобы понять их. Как только они выходят на улицу, взгляд рыжего приковывается к каждому зданию, фасаду и углу, которые он видит -Я никогда не был в Нью-Йорке, - шепчет он, едва не споткнувшись и не упав в снег, рассеянно слушая, как Мордекай поправляет его произношение. Это было правдой, прогулка была не такой уж долгой, и менее чем через десять минут они уже стояли перед четырехэтажным зданием, уроженец города звонит в дверь и через несколько секунд входит внутрь, увлекая Виктора за собой. Они поднимаются на один-два лестничных пролета и наконец натыкаются на потрескавшуюся деревянную дверь с покосившейся металлической табличкой с надписью "221". С почти незаметной улыбкой, играющей на его губах, Мордекай делает глубокий вдох, бросает быстрый взгляд на мужчину рядом с ним, прежде чем целенаправленно трижды постучать по дереву. Не проходит и секунды, как дверь открывается, и бледный мужчина оказывается в крепких объятиях. Они стоят у входа в квартиру, он и Роуз бормочут друг другу слова приветствия и признания, что соскучились, в то время как Виктор остается в одиночку лицом к лицу с остальными членами семьи. Честно говоря, он ожидал, что Циппора Хеллер будет очень похожа на его собственную мать: резкая, замкнутая, сердитая и мало чем отличающаяся от самого Мордекая. И поначалу казалось, что она идеально вписывается в этот образ. Ее проницательные глаза смотрели на него сквозь маленькие, знакомые очки, черные волосы были туго стянуты на затылке в пучок, а выражение лица оставалось таким же холодным и расчетливым, как у ее сына – Виктор никогда бы в этом не признался, но при виде материнской копии своего партнера у него по спине пробежал холодок. Но затем выражение ее лица смягчается (ненамного, хотя, он предполагает, что просто так работают лицевые мышцы в семье Хеллеров), и она приветствует его приятной улыбкой. -Виктор, верно? - ее голос хрипловат и мягок, но в нем все еще сохраняется тот смутно знакомый нью-йоркский выговор и резкость, которые были присущи ее сыну, - Приятно познакомиться с вами. Когда она протягивает ему руку, упомянутый мужчина быстро подходит и берет ее в свои, сжимая ее хрупкую кисть в своих огромных ладонях. Никаких поцелуев, как велел Мордекай. -Да, да, очень приятно, миссис Хеллер. Она, кажется, остается удовлетворена рукопожатием и направляется налево, к двум своим детям, которые, кажется, наконец-то отпустили друг друга, признавая мир вокруг. Циппора притягивает сына к себе и целует его в лоб, говоря что-то, чего Виктор толком не успевает понять, проходя вперед, чтобы поприветствовать старшую из сестер Хеллер. После того, как все были представлены друг другу, Мордекай был радушно встречен своей семьей, и они остались праздно болтать, пока Циппора и ее зять заканчивали приготовление пищи. Напряжение в шее старшего немного спало, позволив ему нормально дышать и лучше погрузиться в ситуацию. Эстер неожиданно заводит с ним разговор, предлагая выпить, и он понимает, что она очень похожа на своего брата, но все же в чем-то отличается от него: его фирменная почти очаровательная социальная неприспособленность уступила место спокойной, приятной улыбке и милому голосу, но острый, как кинжал, взгляд по-прежнему очень выделялся в ее выражении лица. Он делит свое внимание между поддержанием разговора с женщиной, сидящей перед ним, и молчаливым наблюдением за двумя маленькими детьми, бегающими вокруг его стула. В это время Мордекай и Роуз играют в семью: девушка держит на руках младшенького своей сестры, а ее брат накрывает на стол к обеду. Когда он проходит мимо нее, чтобы забрать тарелки, она притягивает его ближе за рукав рубашки и шепчет высоким голосом, не отрывая взгляда от гостиной. -Почему ты не говорил, что твой друг такой привлекательный кот? -Что? - Мордекай не может сдержать возмущенного писка от ее слов, но он быстро прячет это (или пытается) за кашлем и извинениями, исправляясь. - Прошу прощения? -Только не говори, что ты этого не видишь, даже маленький Джейкоб согласен со мной, не так ли? - она закатывает свои голубые глаза, поворачивается к малышу на руках и легонько щекочет его, чтобы заставить рассмеяться, - Видишь, он согласен! Он только вздыхает на выходки сестры и отходит, чтобы забрать тарелки, за которыми он направлялся. Прежде чем Роуз снова начинает говорить, он тянет ее за собой к буфету. -Даже не думай об этом, Роуз. - Уф, почему? - ноет она, по-прежнему тихо и с нотками юмора в голосе, поворачиваясь, чтобы еще раз взглянуть на гостиную и, конкретнее, на мужчину в ней. - Что в этом плохого? У него никого нет, ведь так? От этого вопроса у Мордекая вскипает кровь. На самом деле, есть - вот что он хочет сказать, немедленно притянуть Виктора к себе и поцеловать у нее на глазах, чтобы доказать свою правоту. Но он печально известен своей сдержанностью и не собирается проговориться именно сейчас, каким бы искушением это ни было. - Я... Не знаю, на самом деле, - его голос звучит чуть более напряженно, чем ему хотелось бы, но он почти уверен, что Роуз так занята разглядыванием его партнера, что даже не заметит этого, - Поможешь мне с тарелками? Это отчаянная попытка сменить тему, но, похоже, она срабатывает, и коротко стриженная девушка берет пару тарелок и ставит их на обеденный стол. Она снова принимается нянчиться с Джейкобом, пока Мордекай заканчивает скурпулезную сервировку стола, и позволяет тишине повиснуть между ними на несколько минут, прежде чем снова заговорить. -Но- - Нет, Роуз, - быстро перебивает ее старший, устанавливая тарелку в идеальное положение, чтобы добиться абсолютной симметрии в сервировке стола. - Я уже сказал “нет”. Она громко фыркает на него, и он уверен, что она бы скрестила руки на груди и затопала ногами, если бы не держала ребенка. -Да что в этом такого плохого, перестань! Я уже почти взрослая, Мордекай, я могу сама принимать решения! -Я сказал ”нет", Роуз. -В любом случае, что тебя в нем не устраивает? Это потому, что он твой друг? Старший на секунду задерживается с ответом, и проклятие разума Хеллеров обрушивается в виде следующих ее слов. -Ты что, ревнуешь? Однако, прежде чем мужчина успевает вцепиться ей в горло хотя бы за намек на то, что он может быть настолько глуп, чтобы ревновать к кому-то, со стороны входа в столовую доносится веселый голос. -Дядя Морти, иди посмотри, что мы сделали с мистером Виктором! - Чарльз, старший из близнецов Эстер, начинает дергать его за штанину, и кто он такой, чтобы лишать бедного мальчика удовольствия? Вздохнув, он бросает на Роуз пронзительный взгляд, прежде чем повернуться к мальчику и позволить ему утащить себя дальше, в гостиную. Там, на одном из мягких кресел, сидит Виктор, его седеющая рыжеватая борода украшена множеством крошечных заколок и различных блестящих аксессуаров, а Селия, дочка Эстер, завязывает бант на маленьком хвостике у него на макушке. -Что... - он даже не успевает закончить вопрос, как Чарльз и Селия представляют ему свой “шедевр”, а дородная фигура его ("коллеги") партнера неподвижно сидит на одном месте, пока они портят его внешний вид. Мордекай готов рассмеяться над полной абсурдностью ситуации, наблюдая, как двое юных Хеллеров играют с его волосами, бородой и лицом, а он даже не реагирует. Конечно, Виктор не позволяет им трогать его повязку на глазу, но, похоже, у них была предварительная договоренность об этом, поскольку двоица даже близко не думает о том, чтобы прикоснуться к ней, не посоветовавшись предварительно с мужчиной. Как только они теряют интерес и возвращаются к тому, чем занимались раньше, Виктор медленно развязывает бант у себя на голове. -Мне жаль, я... -Э, не волнуйся, - улыбается он, проводя рукой по своим растрепанным волосам, чтобы уложить их на место, такой же спокойный и расслабленный, как всегда. - Я люблю детей, с ними очень весело. Виктор поднимается со своего места с едва уловимым усилием, и Мордекай инстинктивно кладет руку ему на плечо, чтобы помочь подняться. Он даже не замечает, что сделал это, пока старший сам не указывает на это, слегка пожимая плечами, глядя ему в глаза с кривой улыбкой, на которую младший не может не ответить. Секунду спустя две пары крошечных ручек снова тянут его прочь, затягивая в игру в прятки, и Мордекай оказывается предоставленным самому себе в пустой комнате, уставившись на Виктора через дверной проем и вертя в руках розовую ленту, которую Селия повязала ему на волосы (он не припоминает, чтобы ему давали эту ленточку, но он научился никогда не сомневаться в неуловимой ловкости рук старшего мужчины). -Ах, значит, я была права, - раздается у него за спиной голос Роуз, и она обнимает брата за плечи, прежде чем он успевает хоть как-то отреагировать. - Ты правда ревновал.