Whispers of distant stars

— Как тебя зовут? — Фаенон. У него белые, всегда чуть растрёпанные волосы, что падают на лоб лёгкими прядями, иногда закрывая большие, неестественное ясные, ярко-голубые глаза. В этих глазах юношеский пыл, восторг от нового, вспышки упрямства. И в добавок к вышеперечисленному у него отлично слаженное тело. Смех его звучит искренне, беззаботно, громко. А ещё он добр — до наивности. Вежлив — до раздражения. Порой настолько чрезмерно учтив, что это звучит так, будто это заученная роль актёра, который так-то тянет на золото статуэтки. И приходится сдерживаться, чтобы не закатить глаза, громко хлопнув дверью. Ещё он эмоционален, неусидчив, вспыльчив. И он ярко горит, но быстро тухнет, уходит в себя. И Анаксагор видел, как он сжимает пальцы в кулак под партой, когда кто-то осмеливается насмешливо возразить. Раскритиковать. И не важно по фактам или нет. Видел, как в этот момент с его лица исчезает всё выражение, кроме едва уловимого напряжения в скулах. И это далеко не первый раз, когда он осматривает его с головы до пят. Задерживаясь у парты, где он сидит, всматриваясь в макушку головы, что старательно выписывала древние символы на бумаге. Он хмурится, наблюдая за этим юношей, возвращаясь каждый раз к тому, с чего начал. Потому что рядом с ним, в миг, когда они встречаются — будь то занятие в роще или личная встреча — в груди, в висках, в чём-то более глубинном, появляется странная, нервная энергия… И она будоражит. Подталкивает к анализу, к наблюдению, к воспоминаниям, которые не принадлежат ему? А когда он говорит, смеётся, спорит — Анаксагор чувствует дежавю. И каждый раз где-то глубоко в сознании что-то сдвигается. Скребётся. Трещит. — Мы не встречались раньше? — Только если вы жили в Элизии Эйдес. — пожимает плечами Фаенон, неловко почесывая затылок. Ошибся? Тупик? Просчитался? Возможно. Но где? Может показалось? Наверное. А время идёт. Нет, бежит, потому что юноша, что недавно ходил за ним хвостиком с конспектами и домашним заданием, стал мужчиной. Он теперь на голову выше него. Плечи его стали шире, кости крепче. В движениях уверенность, всё ещё неуклюжая, но уже приросшая к нему, как вторая кожа. Он стал реже спотыкаться на ровном месте, перестал срывать концы фраз, вырывать мысли из контекста. Стал молчаливее. Начал слушать. Не всегда, нет, но уже терпимо. Голос его стал ниже, взгляд прямее, походка тяжелее. Он больше не спрашивает разрешения, когда хочет что-то возразить, оспорить. И в такие моменты в нём появляется что-то неуловимо чужое. Что-то взрослое, выстраданное, неуместное. И Анаксагор погруженный в собственное исследование, не сразу заметил, когда именно это случилось. Когда настал момент выпуска. Момент, когда два его лучших ученика, один из которых Фаенон, покинут рощу. Но это, наверное, даже к лучшему. Его больше не будут преследовать эти странные чувства, ощущения. Он может вновь погрузиться в работу. Похоронить себя в свитках и забыть. По крайней мере он так думал. Или хотел. Чернила текут по пергаменту реками, заливая трещины между строками: «Золотая кровь златиусов…», «Анализ души титана…». А его кабинет пахнет пылью и остывшим, после занятий алхимией, пеплом от огня. В углах множатся тени, по всюду разбросаны книги, свитки, колбы и баночки. Один только плюшевый, любимый геозавр лежит на своём месте. Анакса сидит, сутулившись, плечи напряжены. Кончики пальцев испачканы в чернилах, а запястья покрыты ссадинами, ожогами и едва заметными пятнами от реактивов. Он моргает редко, взгляд перескакивает с одной строки на другую, но мысли витают в другом месте. Он отгоняет надоедливый шепот. Заставляет себя сосредоточиться. Потому что здесь, в этом кабинете, всегда, всё, под контролем. Строгий порядок в хаосе: он знает, что в какой банке, знает, где лежит нужный манускрипт, книга, запись. И плевать, что подумают другие, когда найдут его кабинет. Главное, что ему здесь комфортно, что здесь есть всё для реализации его экспериментов, всё, чтобы скрыться от внешних раздражителей. Всё, чтобы не выходить отсюда неделями. Но сегодня, в этом полумраке, среди шелеста страниц, звук собственного дыхания кажется слишком громким. Но он пишет. Строки ровные, аккуратные, методичные. Но стоит чуть приглядеться — и видно, как в них проскакивает неточность. Буква съехала, слово перечёркнуто, а в формуле повторяется один и тот же символ дважды. Перо ломается в пальцах, оставляя кляксы, похожие на следы от слёз, а он раздраженно выдыхает, вырывает страницу и сминает её в ладонях. Слишком много шума. Внутри. Он падает на кровать, прижимая к груди геозавра, накрывая голову подушкой. Гулкий звук отдаётся в висках, словно кто-то, внутри, бьёт в барабан. А холодок пробегается по коже. Он пытается уснуть. Но не получается. Он зависает между бодрствованием и дрёмой. Застревая в каком-то зыбком, расплывчатом промежутке, где звуки становятся вязкими, а мысли липкими. Время здесь не течёт. Капает. Медленно, мучительно, заставляя считать каждый вдох. Подушка давит на ухо, приглушая звуки, но этого недостаточно. В голове — всё та же симфония фантомных голосов. Голосов из снов. Из прошлого. Из чего-то ещё, чего он не может назвать. Объяснить. Дать этому нужный термин. А геозавр тёплый, мягкий, но пыльный, пахнет бумагой и старой тканью. Он крепко сжимает его в руках, прижимая к пустой глазнице, как будто эта мягкая игрушка единственный маяк реальности, что может удержать его в настоящем. Но может удержать от…чего? «Ты ведь тоже чувствуешь это, да?» Он шепчет в темноту, ни к кому конкретно не обращаясь. Может к игрушке. Может, к самому себе. А может к сестре? Но в ответ (ожидаемо) тишина. А что-то внутри всё равно откликается. Мельком, как дрожание воздуха перед грозой. Он снова слышит смех. Громкий, искренний, юношеский. Снова этот жар, разливающийся по груди при одной мысли о нём. Не страсть. Не влечение. Что-то глубже. Старше. И он должен был просто пройти мимо. Но не прошёл. Остался. Осел в сознании, в нервной системе, в записях между строк. Между анализами и экспериментами. И это постепенно становится невыносимым. Анакса встаёт. С трудом идёт к столу, рвёт кляксу страницы и начинает писать заново. Руки дрожат, но строчки ложатся ровнее. Чуть ровнее. Он погружается в работу ещё больше. День сменяется неделей, а та перетекает в года, столетия. Время тут течёт иначе. Быстрее. Он давно это заметил, и так же давно перестал считать дни. Перестал отмечать их в календаре. А шифер крыши, как правило съезжает не спеша. Он ржавеет, гниет под шёпот из глубины. Выворачивая его безумие наружу. И вот, он забыл (или забил). Посвятил всего себя науке. Перестал слушать голоса, от которых, каждый раз, он ощущает движения в теле. Но центр тяжести всё же сдвигается по оси. Он падает, по ощущениям на самое дно. Задыхаясь в ужасе философии жизни. Осознавая, переосмысливая собственный путь. Время, что ускользает сквозь тонкие пальцы. А потом, когда чёрное течение настигнет — давно ставшую родной — рощу, настанет и его звёздный час. Керкес выберет его. Это происходит не с триумфом титана Раздора, не с огнями с небес и хором звёзд. Это шёпот. Смех. Стон. Слабый, почти неуловимый зов из-за грани небытия. Он умирает. Тело в крови. Разум дрожит. Он теряется в смыслах, а язык распадается на звуки. Он почти успел, почти добежал, но Похититель Пламени был быстрее. Он чувствует, как дыхание становится рваным, как всё вокруг окрашивается в серый, уходящий в чёрное. Пульс замедляется. И вот тогда, в этот промежуток между последним и первым… чем-то иным — она приходит. Он знает её имя, знает, что это она. Он чувствует её суть. Холод рассудка, который не нуждается в сострадании. Слои логики, выстроенные в идеальные цепочки. В ней нет гнева. Нет любви. Есть знание. И необходимость. И она — выбирает его. Но выбор этот, не как награда, не как спасение, а как ответ на уравнение, в котором, он, оказался единственным решением. Керкес. Не в теле. Не в голосе. В его душе. Со всем своим величием и славой. С мудростью и знаниями. «Ты готов быть сосудом?» Спрашивает она. Или он сам? Мысль? Отголосок. Этот вопрос не звучит вслух, но отзывается в костях, в переломанных рёбрах, в чёрной воронке боли под сердцем. Он не отвечает. Потому что нет слов. Потому что да уже сказал тот, кем он был всегда, ещё до рождения, в каком-то предыдущем цикле, в ином времени. Потому что ответ не нужен. Потому что кто-то, возможно, он сам — уже когда-то шагнул в огонь и не сгорел. И он уже давно согласился, когда впервые начал искать. Когда в одиночестве писал, борясь с собственным, слабым (после экспериментов) телом. Когда ощущал пустоту и тяжесть, одновременно. И он долго не может поверить в это. Но всё правильно. Всё по плану. Как должно быть. Как он предполагал. Его труды признаны. Его оценило само божество Разума. И разве есть для такого безумца, как он, судьба лучше, чем эта? Может и есть, но это уже не важно, потому что сила ядра вливается в него. Река света заливает рассудок. Но с этим светом приходит и тьма: вес воспоминаний, чужих судеб, боли, тысячелетий накопленного опыта. Он кричит. Или хочет. Но тело не слушается. Оно горит изнутри. Но выживает. Он больше не просто человек. Как и сказала титан — Сосуд. Хранилище знаний. Живой архив. И он, конечно, хотел бы большего, но этого вполне достаточно. Пока достаточно. Пока это достойная плата за второе дыхание. За продолжение пути Нус. Анаксагор поднимается на дрожащих коленях, а взгляд ясен, как никогда. Рука проходит сквозь грудную клетку мечника, желая достать, вырвать сердце (ядро), но там оказывается пустота. Не мясо, не кости — а зияющая, голая пустота. Чернильная яма, поглощающая всё: и свет, и звук, и даже их намерение. Ни крови, ни крика. Ладонь вымазана в чёрной смоле. Она стекает, тянется, но он (она) стряхивает её, достаёт пистолет, заряжая его дрожащими пальцами, сдерживая порывы боли, что пронизывают позвоночник. Боль эта не его. Чужая. Неизвестного происхождения. Она хлещет, вырываясь из пустоты, отзываясь в ядре, в сознании, в Керкес, в обоих. Но от терпит. Отшатывается назад. Едва не падая. А силуэт этого мечника, до боли в висках, кого-то напоминает. Но сейчас ему всё равно. Он не хочет видеть. Ему не нужно это сейчас. Он устал от этого. Он стреляет. Линии формул, некогда вытравленные на коже, внутри души, вспыхивают, как живые. Печати трещат. Связи расползаются по телу. В груди гудит. Ядро звенит на грани разлома. Но он держится. Должен держаться. Вгрызаясь в землю, в собственные мысли, задыхаясь, зажимая челюсти, задерживая палец на курке, сдерживая Керкес. Но победить одному у него не получится. Его тело, к сожалению, слишком слабое. Ему поможет Кастория, юная полубогиня Трибиос и чужеземец, что прибыл из фальшивого неба. Мечник отправляется в путешествие через Вековые Врата, а он впервые за сотни, если не тысячи лет, возвращается в Охему. Слушая по дороге, не умолкающего, любознательного, только пробудившегося титана. От шепота которого, к концу дороги, у него будет болеть голова. А Охема, ожидаемо, не изменилась. Такая же светлая, шумная, полная счастливых и беззаботных людей. Людей, что не догадываются о реальном положении дел этого мира. О том, что он находится на грани разрушения. Переосмысления себя. Перезаписи. И первым делом, наплевав на всё то, что там хочет от него Аглая, он идёт к семьям погибших учёных. Оповещая их, ничего не скрывая, на самом деле отсрочивая встречу со швеёй. А ему так то хочется посмотреть на то, как эта женщина будет злиться, узнав о том, что он начал своевольничать, что у него есть свои планы на ядро титана Разума. Но, на самом деле, какое же счастье, что он с ней не увиделся. Какое же счастье, что он может побыть один, вдали от шумной центральной улицы Охемы. Он всматривается вдаль, опёршись о мраморные перила балкона. И ему бы отдохнуть, выспаться, как следует, но он стоит. Стоит и терпит тянущую боль из дыры в груди. Не замечает, как к нему подходит кто-то сзади. — Давно не виделись, профессор Анакса! А-н-а-к-с-а-г-о-р. — Кто ты? — Не помните меня? Он оборачивается не сразу. Медленно. Сначала голова, потом тело. И он уже хотел сказать «нет, не помню», но он помнит. Всё ещё помнит. Сложно забыть этот громкий и звонкий голос. Острый язык. Снежные волосы и наивные голубые глаза. — Помню. Парень, как обычно, будет толковать речи о спасении мира. Достойные его имени и титула, но не нужные сейчас. Сейчас не до геройств. Он осматривает его. Вновь. Как впервые. И с чудовищной тишиной. Рассеянный свет от ламп падает на его лицо, и Анаксагор вдруг осознает, насколько многое изменилось… и как мало изменилось в сущности его бытия. И вроде у него всё тот же цвет волос, всё те же глаза, та же тонкая линия губ. На шее та же метка? То же тату? Было ли оно у него всегда? Этого он не помнит. А были ли на шее отметины? Свежие, пунцового цвета. Всегда ли он носил такую одежду. С длинным подолами. Плащом. Громоздкими наплечниками. Не помнит. Его силуэт плывёт. В глазах двоится. Он вновь чувствует, как падает. Или поднимается? Трудно сказать. Потому что, по ощущениям, пространство в котором он находится, искажается. Внутреннее становится внешним, река времени течёт обратно. И где-то в этой темноте — плачет ребёнок, смеётся юноша, спорит ученик, и вновь, кто-то шепчет: «Мы ведь встречались раньше?» Он открывает глаза. Дыхание неглубокое, но ровное. Грудь всё ещё болит. — Вы в порядке? Вам стоит отдохнуть, вы многое пережили за этот день. — Да, спасибо, ты прав, я пойду. Он уходит, но через короткое время, волей судьбы, они всё равно встретяться. Когда Мидеймос, принц Кремноса, отправиться на испытание титана Раздора, а Фаенон придёт к своему учителю за советом. — Точно ли он просто друг для тебя? — Как вы…как догадались? — Я обучал тебя. — он скрещивает руки на груди, — И у тебя на лице всё написано. Его голубые глаза прикрыты. Ресницы слиплись. Взгляд опущен. Он не смотрит на него, смотрит в сторону. И в делах сердечных Анакса не мастер. Помочь ему он не может. Но он хотя бы выслушал. Наверное этого, в их ситуации, будет достаточно? А на душе, от полученной информации, стало как-то тоскливо? Он почувствовал, как ядро замерло в груди. На мгновение. Долю секунды. Как пересохло в горле. Как остатки его трезвого разума трепыхались внутри. У Фаенона чувства к другому, и этот факт, от чего-то, резал душу. А в груди вскрылась старая рана, хранившая все воспоминания прошлого. Голос юноши всё ещё висел в воздухе — хрупкий, надтреснутый. Ядро Керкес в его груди уперлось в рёбра. Знания тысячелетий, формулы, шифры, звёздные карты — всё это вдруг превратилось в бесполезный хлам, забивающий сознание. И он пытается найти логику во всём этом, разложить на составляющие: гормональный всплеск, ностальгия, ревность… зависть? Но вместо терминов перед глазами пляшут обрывки воспоминаний. Сложно. Очень сложно признать, что то, что шевелится в груди, не ядро титана, что подталкивает к действиям, а что-то человеческое, стыдливо-слабое, то, что называют сердцем. Разум лихорадочно сканирует прошлое, выискивая точку сбоя. Нужный момент. Переломный. Секунду. Ту самую. Эпизод с которого всё началось. А стыд ползёт по позвоночнику. Он злится. Но злоба эта направлена не на Фаенона. На себя. Он подходит к нему. Ближе чем нужно, чем можно. Тянется, встает на носки, обхватывает бледное лицо в ладони. Не обращает внимания на смешок Керкес, что стояла за спиной, наблюдая за тем, как дитя человеческое, её сосуд, трещит по швам от примитивного, но такого знакомого для неё чувства. Горло сжимает спазм. Он сглатывает комок, ощущая, как кислотная горечь разъедает пищевод, как химическая реакция растекается по его венам. А тело предательски выдает то, что разум отрицает. Он целует. Касается чужих губ. Осторожно. Пробуя. Вытирая кончиками пальцев стекающие с чужих щек слёзы. И ведь в прошлой жизни, в прошлом цикле, другой вселенной. Когда-то давно и далеко отсюда. Не здесь, но рядом. Там…там они были друзьями. Вспомнит ли его Фаенон? Нет, точно нет. В этом мире он другой. Это новая, полностью сформированная личность. И это Анаксагор сделал его таким, какой он есть. И он хочет увидеть, что будет. Измениться ли что-то в его душе. В теле. Поменяется ли от этого общая картина мира, которую он (Анаксагор) видит. Возможно. Поэтому он идёт на этот шаг. Экспериментирует. Узнает то, чем всю жизнь пренебрегал. Но, если Фаенон его оттолкнет, скажет «нет, это неправильно», он тут же прекратит. Уйдет. Забудет. Не сможет простить себя. Но Фаенон молчит, поддается, обнимает, притягивает ещё ближе, углубляя поцелуй. А он в ответ срывает с него доспехи. Один за другим. Руки скользят по ремешкам, плечам, спине, открывая под сталью уязвимую плоть. И он ощущает, как каждое прикосновение вызывает ответный трепет в мышцах, едва заметное дрожание на коже. Фаенон подхватывает его за тонкую талию и вместе они шагают на чуть пружинящий лежак, обитый тонкими льняными лоскутами. Пластины доспеха гулко падают на мраморный пол. Ткань шуршит под дрожащими пальцами, что блуждают по телу, не зная, за что ухватиться, а он обнимает его за шею. Целует. Не отрываясь от губ, спускается рукой к бедру, нащупывая едва заметную выпуклость возле паха. А Фаенон, в ответ вздрагивает, мычит в губы. И он хотел бы вести. Направить. Но не знает, как правильно. Как нужно. Это всё у него впервые. От жара внизу живота, до дрожи в конечностях. Поцелуй у них рваный, долгий, неумелый и спешный. Он выгибается, подставляется под чужие ласки, позволяя сорвать с себя всю одежду, повязку. Распустить волосы. Обнажить себя. А потом Фаенон замирает. Когда осматривает его полностью. Ведь у него распущенные длинные волосы, что спадают каскадом с лежака, касаясь кончиками мрамора. Тяжёлое, после долгих поцелуев, дыхание. Тонкие ключицы. А ещё, заместо выпирающих рёбер, у него под кожей мерцает, расстелившись до самого пупка, нечто… завораживающие, полное звёзд. При каждом вдохе и выдохе узор пульсирует. Линии с созвездиями ненадолго опаляются теплом тела, а затем снова замирают в глубине кожного покрова. И если вглядеться, кажется, что под этой тонкой, слитой с космосом, кожей — безграничное пространство. А в центре, чуть ниже сердца, виднеется символ ядра Разума, что разрослось внутри деревом. Вокруг него сосредоточены мелкие звёздочки. Точки бликами собираются в миниатюрную млечную дорогу, которая медленно изгибается к солнечному сплетению. И когда рука Фаенона зависает в сантиметре от того, чтобы коснуться, он приподнимается на локтях. Касается. Чувствует тепло, что растекается по «звёздному поясу» его тела. Раньше эта область была гораздо меньше, но с появлением Керкес она стала распространяться по всему телу. А появилась она очень и очень давно. И уже не важно как. Пальцы Фаенона покрываются изумрудом пыли, а он всматривается в два синих омута. В которых он бы с удовольствием захлебнулся. Ведь ему осталось жить жалкие пару дней. И он может хотя бы сейчас позволить себе быть собой. Позволить этому юноше касаться уязвимых участков тела. Которые никто прежде не видел. Не трогал. Которые он скрывал под слоями одежд, перчаток, масок. И как же он скучал по теплу, что исходит от объятий, в которые его заключают. И как же плевать на Керкес, что наблюдает со стороны, зависнув в тени. За тем, как парень, его ученик, прижимает его к себе, целует, ласкает. За тем, как Анаксагор закрывается от него руками, не смотрит, но чувствует. Как тот вбирает внутрь головку аккуратного члена, проходится языком по всей длине, сжимая руками бедра, царапая кожу ногтями. А ей, Керкес, в этой ситуации, больше всего жаль Мидеймоса, который, скорее всего, останется в неведении всю оставшуюся жизнь. Но кто в этом виноват? Её шепот? А может любовные стрелы Мнестии? Может отголоски из кристаллов памяти Фули и Оронис? А может сам смертный, потерявшийся в глубине своего сознания. Отчаянный и до конца в себе уверенный. Заносчивый. Местами эгоистичный. Холодный, как мрамор. И колючий, что ёж. И как ему плевать на все эти предсказания и судьбы. На этот прогнивший во лжи мир. На всех этих богов. Которые только смотрят. Играют на струнах души тех, кто им верит. Как же плевать на то, что кто-то, где-то за спиной — презирает его. Смеётся над ним. Оскорбляет. Осуждает. Почему плевать? Да потому что он сам может это сделать. Потому что он сам себе божество. Потому что только он сам, может судить себя. Потому что за всё это время он ещё никогда не чувствовал себя таким живым. Когда по телу от каждого касания пробегаются импульсы. Когда член погружается в узость чужого горла, а он зарывается пятерней в волосы, царапает плечи, цепляясь за них. Когда конечности судорожно дрожат от испытываемого им экстазом. Когда плоть сжимается внутри, принимая, охватывая всю длину чужого органа. И первые минуты ему некомфортно. Неприятно. Больно. Но он терпит. Царапает ногтями спину. Кусает губу до крови. А терпит потому что знает, что потом будет лучше. Потому что перед глазами, с влагой солёных слёз, расплываются картинки знакомых силуэтов и теней. И через время, когда парень останавливается, прекращая толчки, ему становится хорошо. Тело расслабляется в преддверие оргазма, колени сгибаются в предвкушении, а мозг, наконец, отключается. Он кончает, откидываясь на лежак. И приходит в себя лишь тогда, когда шершавые пальцы очерчивают скулы, касаются звёзд пустой глазницы. Они ещё некоторое время лежат в коконе из объятий. Прилипнув друг к другу. Ничего особо не делая. Наслаждаясь теплом тел. Дремля. Но часики жизни тикают. Ему нужно идти. Проверить кое-что. И когда Фаенон засыпает, он выбирается из его объятий. Одевается быстро. Сбегает. И следующая их встреча произойдет далеко не в радужной обстановке. Тогда, когда Похититель Пламени вернется. Когда на старую землю Каструм Кремноса снизойдет новое, коронованное в крови, божество Раздора. Чьи шаги будут эхом отскакивать от стен. Чье копьё пронзит вредителя насквозь, оставив после себя только пыль от кристаллов души. А он будет делать вид, что никого и ничего не знает. Что всё, как прежде. На своих местах. Ведь у Фаенона был выбор. Он сам сделал его. Он сам должен сказать. И снова вернувшись в Охему, он первым делом побежит связываться с Сенатом. Сопротивляясь влиянию Керкес. Желая воплотить в жизнь задуманное. А ведь смерть сейчас, как и ответ на волнующий его вопрос, ближе чем когда-либо. И он готов пойти на всё. Пятнадцати дней должно хватить. Он делает ставку. Склоняет чашу весов в свою сторону. Играет на эмоциях. Манипулирует, дергая за ниточки. И гордится. Гордится своими учениками. Он знал. Знал, что Кастория справится. Знал, что человек, что носит титул и имя Спасителя этого мира, не разочарует. Порадует душу. А он с полученным доказательством своей теории — рассмеётся. Ведь он наконец познал истину этого мира. И прощается он с златиусами, с Фаеноном, не со слезами. C уверенностью. Полученной славой. И когда титан перефразирует его прошлое, настоящее и будущее, он, не ответив на её вопрос, сделает то, что должен. Кашляя, ведь ему осталось жить считанные секунды. Ведь сегодня уже закончилось, и наступило долгожданное для него, завтра. Он вынимает ядро из груди, подбегая к вихрю сотворения, растворяясь на мелкие песчинки. Смеётся. Ведь он разгадал. Решил эту задачку, как орешек. Он справился. Он шепчет: — Мы ведь встречались с тобой раньше, да, Кевин? И даже если рассвет для него никогда не настанет, пусть ярость чужой души сожжёт его тело и превратит в солнце завтрашнего дня.