Piano Man

Минхо вновь и вновь заходил в тот самый бар, где лучше всех намешивали Маргариту и после работы можно было пропустить с коллегами по стаканчику соджу. Он раз за разом убеждал себя, что только алкоголь приводит его сюда, но сердце его трепетало не от градуса джина и не от сладости лаймового сиропа в мохито, а от вида пианиста, часто дававшего концерты в этом самом баре. Пушистые кудри обрамляли лицо музыканта, и Минхо путался сначала в его взъерошенных завитушках, а потом в словах, каждый раз пытаясь заговорить с ним. Улыбка пианиста складывала его милые губы домиком, и Ли всё думал о том, как они друг другу подходят: нижняя губа парня была пухлой и розовой, немного больше верхней, а у Минхо — наоборот. Каково им было бы целоваться? Однажды пьяный Минхо спросил у пианиста об этом, что вызвало у того заливистый смех и красные щёки, если, конечно, Ли не обманули замыленные алкоголем и любовью глаза. Пианиста звали Хан Джисон, и он согласился сходить с Минхо на свидание, и его лицо снова обрамляли завитки, и губы складывались домиком, и глаза, словно две черные дыры, смотрели на Ли с нескрываемой лаской. Минхо смог прикоснуться ко всему, даже расцеловал веки Джисона, нашёптывая, что глаза у него самые пленительные и красивые на всём белом свете. Хан всё смеялся и старался закрыть Минхо рот, чтобы тот не заставлял щёки пылать подобно июльскому закату, а тот всё целовал его ладонь и упорно продолжал. Такими они были. Сладкими и бесконечно нежными друг с другом.

***

Прошёл год, и как-то так вышло, что Джисон всё так же играл в баре, но Минхо туда больше не ходил. Вместо этого Хана дома всегда ждал ужин и три пушистых недоразумения в лице детей его парня Ли Минхо. И все четверо любили Хана до потери пульса, а тот любил их в ответ. Его щёки по-прежнему любили расцеловывать, и его глаза для Минхо всё ещё были самыми красивыми, но что-то изменилось между ними. Только статус, наверное. Джисон был женихом. Женихом своего парня Ли Минхо. К свадьбе всё шло медленно, но безумно правильно. И гости выбрались как-то сами собой, и цвета для церемонии, и музыка, и кольца, и костюмы. Хотя им было всё равно, как выходить замуж. Они давно связали себя узами: ещё тогда, когда Минхо только вошёл в бар и увидел тонкие пальцы, бегающие по клавишам. Всё шло так же нерасторопно и обычно и в тот день. Джисон привычно отписался, что уже вышел с работы и очень надеется на ужин и пару поцелуев с порога. Минхо привычно улыбался в телефон и соглашался на всё, торопя жениха домой. Однако прошло больше пяти часов, а Хан так и не появился, и сотни звонков остались без ответа, когда Минхо натянул куртку и побежал по маршруту, по которому ходил десятки и сотни раз. Когда мигалки скорой и полицейских патрулей ударили в глаза словно вспышки, Минхо внезапно остановился, застывая статуей посреди тротуара. Рядом с ним, за жёлтой лентой и позади офицеров лежал бумажник. Внутри его фотография, а снизу фотография Суни, Дуни и Дори, облепивших их с Джисоном в канун Рождества. Минхо стоял и смотрел на бумажник, испачканный кровью, вывернутый наизнанку и пустой. Почти полностью пустой, только фотографии в нём и остались. Потом допросы, больница, морг, похороны, цветы, соболезнования, его мама, кольцо, купленное для самого важного момента в их жизни и висевшее на цепочке на шее Минхо. И только бумажник стоял перед глазами, только тот день, а ещё десятки и сотни их моментов, которые Ли крутил в голове, боясь забыть или упустить что-то важное. Например, несколько мягкие чужие щёки, с какой стороны находилась родинка, какой был любимый свитер, сколько ложек сахара клал в чай и как звучал голос. Минхо тысячи раз за ночь мог прослушать все аудио сообщения из их диалога, чтобы снова слышать «люблю, люблю, люблю» из родных уст. Говорят, кошки могут лечить людей, но никто из его ушастых детей не смог бы залечить ту дыру, что образовалась в сердце Минхо, словно простреленном пулей. Той же самой, из-за которой погиб Хан.

***

Минхо судорожно вздыхает и широко раскрывает глаза, но не видит ничего из-за темноты и влаги, скопившейся в уголках. Он ворочается и поднимает взгляд на безмятежное лицо жениха: —Сон-и?.. — его шепот разрывает тишину. — Мм, — Джисон открывает один глаз и сонно смотрит на Минхо, всё так же нежно окольцовывая его шею руками. Пальцы начинают лениво перебирать его волосы на затылке. — Ты жив? — голос дрожит, и Минхо снова задыхается, когда истерика начинает окутывать его тело. Хан сначала хмурится, а потом нежно вглядывается в родное лицо и шепчет: — Такой дурак! — объятия крепчают, и Хан начинает массировать голову Минхо чуть интенсивнее, лишь бы слёзы перестали литься, но те никак не унимаются, и рыдания разносятся по комнате общей квартиры. — Убить меня может только звук твоего храпа. Или твое исчезновение. Хриплое хихиканье щекоткой разносится по коже младшего, и Минхо снова разрывается из-за сдавливающего грудь чувства. Это опять тот самый кошмар. Кошмар, в котором Ли Минхо снова и снова должен пережить их историю, в конце концов просыпаясь в своей кровати. В полном одиночестве, сжимая кольцо на цепочке в дрожащем кулаке.