О выборе и его отсутствии

      Сумрак пустой комнаты нарушила тонкая полоска стерильного белого света, нагло ворвавшаяся в помещение, стоило только приоткрыть уже прилично исцарапанную дубовую дверь. В проходе показалась сгорбленная фигура, чьи шаги, несмотря на рост, были абсолютно беззвучны.       Войдя в комнату, Жан прикрыл за собой темную дверь, швыряя на угол кровати атипичную для этого места ношу. Не многие решались именно на это, пусть самостоятельно сводивших счёты с жизнью было предостаточно как в глухих стенах мрачного Эвермора, так и за его пределами — чудом попавшие в профессиональные команды, несмотря на множественные плохо зажившие переломы и отдельный грузовик психологических травм, так и не смогли жить полноценной жизнью вне стен замка. И главной причиной этому была злосчастная парная система. Привыкшие к тому, что семь дней в неделю и двадцать четыре часа в сутки рядом был человек, с которым вы совместно делали буквально всё: завтракали, выполняли парные упражнения, отсиживали одинаковые лекции, вылизывали покрытие корта после тренировок, отбывали наказания… Некоторые чуть ли не в одной душевой кабине мылись — настолько неразрушимой казалась воронам связь. А после, выкинутые из родного гнезда в пусть и не столь суровую, но достаточно сумашедшую реальность, выпускники Эвермора банально сходили с ума от ничем не заполнимого чувства одиночества и дикой тревоги, что возникала из-за отсутствия человека, добровольно-принудительно прикрывающего твои затылок и спину.       Но оставим несчастных выпускников, порой действительно избирательных в своем выборе по лишению себя жизни, в покое. Внутри замка Эвермор «несчастных случаев» действительно было меньше, но лишь потому, что в абсолютной изоляции и вариантов было немного. За все года, что Жан провел в Гнезде, суицидников среди воронят было всего шестеро, да и то — половина нажралась таблеток, а вторая вскрыла себе вены ножами для фруктов. Конец. Ничего более для совершения задуманного у постоянных обитателей (и, по совместительству, вечных пленников) Эвермора под рукой обычно не находилось.       Но Жан всё же пришел к отличному от своих предшественников пути. Да, не экстравагантно, но выбирать не приходилось — у него бы ни за что не получилось объяснить Рико или, тем более, Тецудзи, зачем ему нужна крепкая добротная веревка. Ну не бродячим же циркачом Моро собирался работать после выпуска, в самом то деле!       Суставы в навеки скрюченной кисти предательски захрустели, когда рука непроизвольно начала крутить отвратительно белый, по сравнению с окружающей обстановкой, удлинитель.       Шесть: количество пальцев, которые Жан ломал за эти годы.       На первый взгляд, этот удлинитель являлся стандартным бытовым прибором, но даже для его заполучения пришлось немного постараться — Тецудзи не баловал своих воспитанников такими удобствами жизни. Вороны должны были целиком и полностью просвещать себя Экси, а потому всё, что не помогало в улучшении игры и выполнении университетских заданий, было под строгим запретом. Даже такая неполноценная техника, как этот длинный белый провод.       На мгновение прикрыв глаза, Жан вновь кинул удлинитель на кровать, принявшись стягивать с себя чёрный костюм, но тут же с силой сжал зубы, пытаясь не застонать от боли — узкий костюм был своего рода пыткой, сжимая сплошь усыпанный тёмными синяками торс крепкими тисками. Сам костюм не был каким-то особенным, не взирая на то, сколько мерзких ощущений он умудрялся причинять своему носителю. Стандартный банкетный — окончание учёбы не считалось среди Воронов и вполовину таким же значительным, как получение приглашения играть в профессиональной команде или, что ещё лучше, письмом от национальной сборной США.       Зато вот чёрная, как и всё вокруг, футболка с фамилией «Моро» и двумя огромными тройками на спине да груди, ещё как значила. И что в Гнезде, что в первом дивизионе это понимали все.       Три: номер, который ему приказали набить для развлечения Рико.       Внутри замка Эвермор не было ничего святого: чёрные стены, полы, потолки… Чёрная форма игроков да такие же ониксово-уродливые пятна, покрывавшие тела Воронов большую часть времени.       Тело Жана они покрывали особенно часто.       Ох, как же Рико любил его! Не было ни единого дня, дабы это создание — самопровозглашенный король, — покидал гравитационное пространство Моро полностью. Вместе с ним Жан падал и взлетал, выигрывал множественные битвы, но вместе с тем и проигрывал свою собственную войну. Захлебываясь, утопал в волнах из боли и отчаяния, и то же время так отчаянно дышал, с упоением глотая свежий воздух, коим являлся практически непрекращающийся поток информации о внешнем мире и различных людях, что время от времени выливал на него Рико.       Жан не мог его ненавидеть. Хотел бы, но не мог. Опасался ли — безусловно, сочувствовал ли ему — определённо нет и будь он проклят, если когда-нибудь начнёт; пусть где-то на переферии сознания и теплилось одинокое воспоминание о борьбе по прибытию в Эвермор, но вбитые в тело рефлексы подчинения успешно выкорчевывали этот росток при каждой его новой попытке выбраться на волю.       Находясь рядом с Рико от первого звона будильника и до конца ночных тренировок любой начал бы сходить с ума. Вот и Жан начал — образ младшего Мориямы настолько тесно сросся в его сознании с понятием «повседневность», что искренне ненавидеть его Жан до банального устал бы.       Даже исчезая из чужого поля зрения физически, Рико всегда оставлял за собой ласковые напоминания — въедающиеся на подкорку мозга различной формы чернильные пятна и белоснежные кривые полосы.       Синяки и шрамы-шрамы-шрамы-шрамы. Уродливые напоминания о его статусе и дозволенностях.       Ноль: количество дней, в течение которых ему было позволено пропустить тренировки из-за травм.       Горящие огнём пальцы, с трудом оторвав небольшую люстру от потолочного крепления, разжались, позволяя дешевому стеклу упасть и с накладным звоном разлететься по полу комнаты. Точно так же, как множество раз разлетелся на мириады мельчайших осколков сам Жан. Разлетелся, а после с трудом собирал себя сам. Без какой-либо инструкции — так, как умел. Как позволяла обстановка вокруг.       Табуретка на четырех ногах слабо скрипнула где-то снизу. Рефлекторно Жан опустил туда взгляд, тут же ловя себя на рассматривании стеклянных осколков. Те бликовали. Причем делали это точно так же, как и белые барашки на кончиков волн, что разбивались о далёкое побережье Марселя.       Внезапно на Жана накатил порыв дикого хохота: а ведь подумать только — несмотря на убогого отца, благодаря своей непроходимой тупости постоянно влезавшего в долги, и крайне жестокой, суровой матери, жизнь там действительно была лучше. Пусть периодами бедной, пусть мерзкой, но… Любой из его дней рождения, проведенных на холодном пляже, был значительно приятнее тех четырех, что ему доводилось «праздновать» в гнезде.       В один из них Рико даже оказался настолько благосклонен, что как следует избил Жана за неточные пасы в качестве деньрожденного подарка.       Четыре: столько раз Рико сталкивал Жана с лестницы в Эверморе.       Где-то сбоку раздалась вибрация телефона. Очередное поздравление с выпуском ли? Быть может, вопрос от кого-нибудь из Мориям, где именно он сейчас шляется?       А вдруг?.. Да нет.       Не сумев подавить этот порыв Жан медленно спустился с табуретка и подошёл к мобильнику. Всё же поздравление, причем от какой-то однокурсницы, с которой он даже не общался. Он вообще ни с кем из студентов не общался, если те не являлись Воронами. Было запрещено.       Глухо сглотнув Моро всё же выключил телефон. Не просто переводя устройство в беззвучный режим, а с концами. В ином случае идиотское желание позвонить Кевину могло всё же одержать над ним верх.       Худшим здесь являлось то, что глупое желание было повторным — руки чесались набрать до боли знакомый номер еще в коридоре, но тогда у него получилось сдержаться, как и сейчас. Эти порывы не были необъяснимы. Жан признавался сам себе: ему хотелось простого — чтобы Кевин в кои-то веки побыл с ним рядом. Да, даже при всём своём желании помешать ему сотворить неизбежное Дэй никак не успеет добраться до Западной Вирджинии, но этого и не нужно. Пусть он бы просто повисел на трубке, создавая слабую видимость, что Жан сейчас не одинок. Пусть он один единственный раз исполнит своё дурацкое обещание, которое весьма упешно предал ещё в момент побега… Но нет. Рациональная часть мозга подсказывала, что набирать сейчас Кевина всё равно что самостоятельно пускать себе ещё одну пулю в лоб.       Два: столько раз Жан не успевал группироваться и разбивал голову о бетон.       Обе ноги вновь ступили на деревянную табуретку. Он окончательно решился около девяти месяцев назад. Может чуть меньше — около восьми с половиной. Сидел на полу душевой кабины и смотрел на свои шрамы. Длинные, со рваными краями, переплетающиеся меж собой в каком-то замысловатом узоре.       Узоре, что символизирировал самое настоящее рабство.       И вдруг так тошно сделалось ему от своего длительного бездействия, от того, что большая часть рубцов была получена им не за борьбу и не за сопротивление, а за обычное, абсолютно безмозглое подчинение. Тогда то и пришла идея. Хотя, неверно — идея нашла его ещё давно, совсем мальчиком, но его главный насильник все эти года успешно внушал ему, что он и смерти то недостоин. А теперь откуда-то появилась решимость, да ещё и такая чёткая.       Капля ледяной воды сорвалась с лейки, приземлившись Жану прямо на искривленную переносицу, заставляя отупевше моргнуть. Да, правду говорят — иногда достаточно просто смотреть.       Двести шестьдесят шесть: общее количество швов, которые наложили Жану из-за Рико, не включая те, которые он получил после смерти Кенго.       Руки принялись вязать крепкую петлю на свисающем вниз конце кабеля. Белого-белого. Точно такого, каким был котенок, подобранный Жаном с десяток лет тому назад, в одном из пыльных переулков Марселя. Жану действительно понравился этот котёнок— маленькое, практически беспомощное создание, о котором нужно было безвозмездно заботиться, получая в ответ ласковое урчание и холодные тычки маленьким носиком в благодарность за тепло и еду.       Сильнее Жана от котёнка пришла в восторг Элоди — маленькая принцесса, чьи воздушные замки были разрушены слишком рано. Не имея возможности мечтать о прекрасном из-за гнусной атмосферы, поддерживаемой родителями, девчушка посвящала всю себя заботе о маленьком: гладила, строила ему дворцы из подушек, читала по слогам сказки, прямо как ей самой читал их Жан.       Но всё прекрасное не могло длиться вечно: на одиннадцатом году жизни Жана котенка нашел отец. Брату и сестре удавалось прятать малыша от взрослых практически год, однако в этот раз они попросту не успели — отец отнял у них напуганного, громко пищащего котенка, и прямо на глазах у детей отрезал тому голову перочинным ножом, под судорожный вскрик сына и горькие слезы дочери.       Позже, уже уложив всё ещё трясущуюся от шока Элоди спать, всплакнул и сам Жан, ледяной водой да жёсткой губкой оттирая пятнышки котячьей крови с пола.       Никто из них по-настоящему не заслуживал этого: ни котёнок, так рано лишившийся жизни, ни Элоди, потерявшая свою единственную отраду, ни сам Жан, которому на тот момент едва ли стукнул первый десяток лет.       Десять: столько раз Рико пытал Жана водой. Один раз, чтобы убедиться, что это было так же эффективно и травмирующе, как рассказывали в новостях. Еще девять раз, потому что это действительно, действительно было так.       Руки до неприличия уверенно надели на шею петлю. Говорят, что от судьбы не убежишь — сам Жан перестал пытаться ещё в шестнадцать лет. Возраст, когда ему явно дали понять, за кого именно здесь держат. Возраст, когда его не просто ткнули носом, а наотмашь приложили лицом о бетонный поребрик, показывая, кто тут неприкосновенный господин. Возраст, когда он окончательно перестал мечтать и как-либо сопротивляться.       Возраст, когда ему действительно стало наплевать на собственные жизнь и целостность, а Рико лишь довольно смеялся где-то рядом, приговаривая, что даже смерть будет слишком лёгким деянием для такой бесполезной шавки как Жан.       Тогда, по прихоти одного смертного человека, за одну ночь он лишился последнего и, наверное, самого важного из всего того, что у него оставалось и вообще когда-либо было — самого себя.       Шестнадцать: возраст Жана, когда Рико впервые приказал другому Ворону выебать его.       В последний раз окидывая комнату, взгляд невольно цепляется за валяющиеся на письменном столе скомканные тетрадные листы. Только четыре, потому что на пятый раз у него всё же получилось собрать остатки мыслей в приемлемую кашу, а после воспроизвести ту на одном из вырванных из тетради, что, кажется, когда-то была экономикой, листов.       А ведь когда-то он умел красиво писать. Действительно красиво — витиевато, в официальном стиле, даже умел вырисовывать все эти пафостные буквы, что так нравились его младшей сестре и учителям. Подумать только, тогда у него ещё были учителя, которых отец нанимал, дабы сын в будущем смог перенять его дело встав во главе семьи Моро.       И только посмотрите, где он сейчас!       Узнал бы кто, что он был предметом гордости и обожания для изысканных французов, то умерли бы со смеху. Ведь Гнездо коверкает своих детей до неузнаваемости — как морально, так и физически.       Пятый лист гордо лежит в самом центре этой небольшой свалки. А заглавные буквы на нем пусть и без завитушек, но четкие, уверенные. Гораздо более непоколебимы, чем жалкий человек, что выводил их своей дрожащей рукой, до абсурда боясь запороть и этот, финальный вариант своего достаточно скудного текста.       Пять: сколько раз Рико передавал Жана по кругу. «Только» пять, потому что четыре: столько раз Жан шептал: «Пожалуйста, не делай этого со мной». Четыре: столько раз Рико ударил его за неподчинение и проигнорировал его затравленный взгляд. На пятый раз Жан не стал нарываться, сопротивляясь. На пятый раз он впустил другого Ворона в свою постель без единого слова или видимого протеста, и это было чертовски скучно, поэтому Рико не стал организовывать шестую встречу.       Психологи говорят, что жизнь у вас всего одна. Её нужно любить и беречь, холить и лелеять, ну право слово — будто бы новорожденного младенца. И уж точно не швыряться ей направо да налево.       Философы, в общем-то, говорят то же самое, что и профессионалы по промыванию общественности мозгов, просто куда более замысловатыми формулировками.       Наверное, родись Жан в другом месте и в другое время, то даже согласился бы с ними. Что с первыми, что со вторыми. Но, вынуждены с прискорбием вам сообщить — кто-то в этой жизни уже повидал достаточно, чтобы продолжать и дальше псевдо-наполнять планету своим серым, абсолютно бессмысленным существованием. Некоторые люди, не взирая на тысячу и один вроде как мотивирующий слоган, попросту хотят отдохнуть. Желательно, от всего. Даже от жизни. И плевать, что разово уйдя в этот чудесный сон, они более никогда не проснутся.       Возможно, где-то действительно есть другой Жан Ив Моро, которому повезло чуть сильнее. Для которого нашелся один неравнодушный человек, что смог спасти израненную душу и дать ей временное пристанище, дабы та смогла частично исцелиться. Всё ещё без какой-либо инструкции, но хотя бы в тишине и относительном покое. Возможно, хоть где-то ему достаточно повезло…       Один: количество черновиков, в которых Жан не совершает самоубийство.       Плотно сжатые губы и прикрытие глаза. Глубокий вдох и…       Шаг.       Всего один шаг в ставшую такой родной за эти годы пропасть.       Вот и всё — нет больше боли. Нет и никогда более она не появится. Одна лишь блаженная тишина, что с упоением окутала своего давно потерянного ребенка, наконец позволяя тому впервые за все эти года дышать полной грудью. Дышать, без страха совершить глупейшую ошибку, за которой немедля последовало бы несоизмеримо суровое наказание.       Позволяя просто быть… И не быть одновременно вместе с тем.       Сто: шанс, что Жан покончит с собой в выпускной вечер.       В тишине и сумраке комнаты на белом-белом проводе покачивалось тело. На нём — на теле — была надета домашняя, угольно-черная форма Воронов, а спину и грудь украшала огромная красная тройка. По лопаткам пробегала небольшая алая линия из букв, что собирались в звучную фамилию «Моро».       Жан наконец ушёл. Нет, освободился — наконец-таки, спустя пять долгих и тяжёлых лет на чужбине ему удалось вырваться из плена. Возможно, Жан Ив Моро мог пойти совсем по-другому пути, проживя долгую, богатую на впечатления жизнь. Возможно, он должен был покорить те высоты, до которых ещё никто не успел дотянуться. Возможно… А возможно и нет! В конце концов — у него никогда не было выбора.