Весны дыхание

— Тц, Цукишима, осторожнее!.. — лейтенант почти шипит, когда зубы подчиненного впиваются в шею одновременно с недавно постриженными ногтями, что вцепились в ткань кителя, цепляя вместе с тем и нежную кожу между рёбер. Верно, это же не Огата, которого боль и неудобства только подстёгивали и заводили, и он кусался в ответ, когда происходившее ему особенно нравилось. Стоит быть, всё же, бережнее. В ответ мыслям, сержант чуть уменьшает натиск и смягчается, проводя подушечками пальцев там, где могли остаться отметины от ногтей. — Если вы не заметили, сэр, то я едва дотягиваюсь до вашего подбородка. Как ещё мне обратить на себя ваше внимание? — беззлобно и сбивчиво дыша шепчет солдат. Как вообще вышло так, что они оба сейчас доверились друг другу настолько? Настолько — чтобы вот так, спонтанно и в открытую, тискаться в коридоре, где всегда есть риск быть замеченными. А ведь они всего-то немного выпили. Да, что-то вроде взаимной симпатии меж ними обоими и было, но нечто большее? Что Цукишима пропустил, каких особых знаков, в оказываемом внимании, не различил? — Эй-хххх, ну я же п-попросил, Цу-ки...! — потрескавшиеся губы с едва зажившими трещинками торопливо закрывает и отталкивает явно дрожащая, но очень тёплая и приятно ласковая загорелая ладонь, да и сам юноша начинает ёрзать и недовольно вырываться из рук своего подчинённого. И это так странно — Който буквально только что ему мягко улыбнулся, когда Цукишима коснулся уже зажившего, пока ещё нежно розовеющего, шрама на щеке; как завороженный позволил вжать себя в стену, пока сам касался шрама на шее и ещё небритых щек Цукишимы, что-то неразборчиво-мило шепча себе под нос. Да, Който сам вот только что стискивал своего подчиненного в объятиях, вжимаясь щекой в чуть обросший колючий висок! Он буквально только что был настолько открытым, что позволял целовать себя в шею и оставлять отметины! Что, во имя всех предков, поменялось за эти секунды? — Што не так, ф-фэр? — сложно говорить, когда губы стиснуты против твоей воли. — Х-хватит, стой… не тут, Цукишима! — он подрос и возмужал, но здесь и сейчас это всё ещё смущенный, пылающий от стыда, юнец. Решительный и дерзкий, беспросветно доверчивый. Верно. Ему бы перестать доверять всем подряд. Сердце остро кольнуло «Вновь уязвимый и перепуганный мальчик» И тут же тепло отозвалось «Но все ещё очень открытый и честный» «Он доверяет тебе, Цукишима» «И, возможно, теперь только тебе, Хадзиме» — Тогда пойдёмте отсюда, — не церемонясь, но уже осторожнее, сильная рука ложится на туго затянутый ремень лейтенанта, увлекая того за собой. Сбивчивые шаги двух мужчин, поворот ключа и щелчок внутренней щеколды. Тишина, в которой можно сделать глубокий вдох. И надежда, что никого и нигде не было, чтобы их заметить. В их комнате свежо, давно темно и прохладно. Не по-зимнему прохладно, нет, вовсе нет. Ухмылка, и сержант старательно прогоняет чуть горькие мысли о том, что раньше к его требованиям, да и просто предложениям, укрыться от нежеланных взглядов относились куда более наплевательски. Хотя, казалось бы — снайпер всегда оставался собой, прятался и наблюдал даже за людьми в одной с ним комнате. Но когда ему требовалась разрядка — он предпочитал не особенно-то церемониться, если ‘добыча’ была не против. Цукишима не считал себя безотказным, но всё же... он тогда позволял этому мужчине слишком многое. Слишком часто. Теперь за это даже стыдно. — Это, наверное, так неуместно сейчас, но... кажется я чувствую приближение весны. Этот вечер такой удивительно тёплый, — тихий и смущенный голос юноши вырывает сержанта из навязчивой тревожной задумчивости, а ведь юноша в это время осторожно снимал китель и расстегивал на себе рубашку, чего Цукишима и не заметил, пока тот не заговорил, пытаясь разобраться с пуговицами на манжетах. — Да, сэр. Природа наконец просыпается. Позвольте… — ему и самому стоит труда не оторвать эти чёртовы пуговицы, а всё же бережно расстегнуть их на неуклюже протянутых запястьях. Хватит! Всё прошедшее должно наконец остаться в прошлом. Интриги самопровозглашённого шинигами, война, золото, русские, погони, все причастные к этому люди. В пекло всех! Здесь и сейчас, перед ним, в его руках, находится тот, кому он сам, впервые за многие годы, небезразличен. Настолько, что этот юноша, кажется, его по-настоящему любит. И он сам искренне любит этого взбалмошного лейтенанта и дорожит им, как никем больше. Скрывать это больше нет никакого смысла. Чего-то бояться, в прочем, тоже! Уже не думая, сержант решает коснуться губами чужого смуглого запястья там, где так бойко бьётся кровь. Под губами — лишь дрожь и трепет, но Цукишима едва может убедить себя, что они — не его собственные. — И скоро она задышит полной грудью, верно? — свободная ладонь ложится на уже чуть обросший затылок Цукишимы, притягивая его лбом к груди, где под тонкой тканью, за сплетениями мышц и костей жарко, бешено бьётся горячее молодое сердце, — Я ведь тоже смогу задышать полной грудью, сержант Цукишима? Оно ведь.. не выпрыгнет, верно? Если буду слишком сильно и глубоко дышать? — Нет, сэр, ваше сердце никуда не выпрыгнет, я обещаю, — руки сержанта осторожно обнимают Който, не как-то формально, а по-медвежьи крепко и вместе с тем очень бережно. Да, этот молодой мужчина выдержал бы и менее осторожное обращение, вот только... не в этот раз, — Вам страшно, лейтенант Който? Вы дрожите. Если нужно, мы можем всё прекратить, если что-то не так. — Нет, Цукишима, что ты! Просто… это всё так непривычно! — он сжимает ткань и волосы в своих тонких и сильных руках, собираясь с мыслями и явно подбирая слова, — И неожиданно. Ты не отталкиваешь меня, а наоборот. А ещё ты тёплый. И приятно пахнешь. Мне это нравится, очень-очень. И ещё ты такой сильный. Это, впрочем, от моих фантазий уже не особенно отличается! — Фантазий? Только не говорите, что это ваш первый вечер с кем-то, — ухмыляется было Цукишима, но тут юноша в его объятиях, ойкнув, замирает, — Стойте, что?! Это и правда ваша первая ночь с кем-либо?! — стоит Цукишиме только поднять голову и заглянуть в лицо Който, как ответ предельно ясен. — Да я даже не целовал никого ни разу ещё! — но недовольное шипение и возгласы сержанту не слышны за уже не сдерживаемым мягким и искренним смехом, полным облегчения и нежной радости, которые тот больше не сдерживает, хотя быстро берёт себя в руки и выпускает окончательно взъерошившегося и упирающегося Който, — Цукишима, какого дьявола?! — П-простите, сэр, я просто подумал, что вы так упираетесь, потому что алкоголь выветрился и я вдруг стал вам противен, а тут вот что! — Нашел время и место для гогота… — Так значит Цуруми не шутил про нашего нового знаменосца? — при упоминании имени бывшего первого лейтенанта, юноша мгновенно мрачнеет, меняется в лице и больше не смотрит в сторону своего подчинённого. — А знаешь, действительно, наверное, стоит всё это пока прекратить и.. — даже зная, что этот юноша невероятно натренирован и силён, Цукишима чувствует, что он в момент оказался очень тонким и хрупким, и сказанное им потревожило что-то в самóй основе всего образа лейтенанта. — Отоношин, — они оба замирают, в момент вцепляясь взглядами друг в друга. В голосе, позвавшем юношу по имени, нет и тени издёвки, высокомерия или злобы — только робкая нежность. Удар сердца, другой, и на загорелых, горячих от смущения и боли щеках, уже мягко лежат светлые шершавые ладони, бережно поглаживающие шелковистую кожу, — Кхм, простите мою фамильярность, сэр. Мне действительно не стоило вспоминать лишнее. Но обещаю — если вы мне позволите, то впредь я буду куда более осторожен, ласков и бережен. Решительные мелкие кивки, переплетающиеся пальцы, тихое «Только тебе и позволю, Хадзиме» и катящиеся по щекам слёзы растворяются в нежности самого первого поцелуя. — Грядущая весна будет восхитительной…!