На грани приличия

Карета с гербом Российской империи уже скрылась за воротами Зимнего дворца, увозя с собой Александра Сергеевича Пушкина — человека, чьё имя ещё утром Бенкендорф произносил сквозь зубы, а теперь вынужден был наблюдать, как его обласканный императором враг покидает резиденцию с милостивым позволением печататься без цензуры. Граф стоял у окна в одном из коридоров, его пальцы судорожно сжимали подкладку мундира. В стекле отражалось его лицо — бледное, с резко очерченными скулами; глаза, обычно холодные, теперь горели тёмным огнём. Он видел, как Николай лично проводил поэта до экипажа, как слегка наклонился, чтобы сказать что-то на прощание, как Пушкин в ответ улыбнулся той дерзкой, бесстрашной улыбкой, которая так раздражала Бенкендорфа. «Он позволил ему называть себя просто по имени. "Николай Павлович". Как будто они...» Мысль оборвалась, когда за спиной раздались шаги. Бенкендорф не обернулся, но по тяжёлой, мерной походке узнал императора. — Александр Христофорович, — голос Николая звучал спокойно, но с лёгкой насмешкой. — Вы что-то забыли в этом коридоре? Бенкендорф медленно развернулся. Его лицо было непроницаемо, но пальцы, спрятанные за спиной, дрожали. Весь его вид оставался, как всегда, бесстрастным, но в глазах, обычно таких холодных, тлел едва уловимый огонь. Николай пристально посмотрел на него. Его голубые глаза, обычно ясные, теперь казались тёмными, как вода в глубине Невы. — Нет, Ваше Величество. Просто... осматриваю территорию. — В моём дворце? — Николай приподнял бровь. — Как трогательно. Граф не ответил. Его взгляд скользнул мимо императора, будто тот был пустым местом. Николай почувствовал, как в груди закипает раздражение. — Странно. Мне показалось, вы хотели что-то сказать, — продолжил император. — Нет. Пауза затянулась. Николай слегка наклонил голову, изучая графа, будто пытаясь разгадать его молчание. Бенкендорф едва заметно сжал челюсть. — Я был занят делами Третьего отделения. — Врёшь, — тягуче констатировал монарх. Он шагнул вперёд, сокращая расстояние между ними. Его дыхание, горячее и учащённое, обожгло кожу Бенкендорфа. Император привычным движением склонился к лицу графа, будто намереваясь втянуть его в поцелуй — а может, и позвать в свои покои. Однако Бенкендорф неожиданно сделал непроницаемое лицо и, словно случайно, отпрянул. — Ваше императорское Величество... Николай пропустил удар от непривычно формального обращения — такого, которое привык слышать от кого угодно, но не от своего шефа жандармов. Наоборот, в последнее время, когда они оставались наедине, их общение становилось всё более неофициальным. — У меня действительно много дел. Разрешите откланяться, — сдержанно закончил Бенкендорф. Николай резко схватил его за подбородок, заставляя поднять голову. Их взгляды скрестились — голубые глаза, горящие яростью, встретились с карими, полными холодного вызова. — Что с вами, Александр? — Монарх нарочито обратился по имени. Что-то странное на мгновение блеснуло в глазах Бенкендорфа, но он медленно отвел руку императора, опустив взгляд. — Ничего. Разрешите идти? В этот момент в голове Николая мелькнула догадка. Она одновременно вызвала у него смех, умиление и... гнев? Император задумался на несколько секунд, словно размышляя над чем-то, пока граф покорно стоял рядом, не смея повернуться спиной и уйти без разрешения государя — хотя всё его тело сводило от раздражения, злости и глубоко запрятанной обиды. Но в следующую секунду Бенкендорфа словно пронзило молнией. На миг утратив самообладание, он в неверии распахнул глаза, когда император наконец произнёс: — Как вам ваш тёзка? — медленно протянул Николай. Граф замер. — Что? — Пушкин. Александр Сергеевич, — император улыбнулся, произнося слова с неуловимой интонацией — без злости, но и без намёка на расположение. В его улыбке не было тепла. — Удобно, правда? Даже не нужно запоминать его имя. Бенкендорф резко обернулся. Впервые за вечер его лицо исказила эмоция — ярость. — Вы... — Граф впервые посмел повысить голос, обычно столь учтивый. — Я что? — Николай шагнул вперёд, заставляя графа отступить к стене. — Просто заметил, как вам нравится, когда я зову вас по имени. А теперь, кажется, у меня есть и запасной вариант. Граф стиснул зубы. Его пальцы сжались в кулаки, и казалось, в следующую секунду должно было произойти нечто необратимое. Но Бенкендорф лишь выдохнул, словно сметая всю ярость, и вновь обрёл непроницаемое спокойствие. — Всё верно, прошу прощения, Ваше Величество. На этот раз, не спрашивая разрешения, но стремительными шагами, шеф жандармов ушёл, оставив императора в гордом одиночестве.

***

С того неприятного разговора прошло больше недели, и ситуация, кажется, только ухудшилась. Поначалу император решил ничего не предпринимать — пусть, мол, граф сам одумается и успокоится. Но Бенкендорф не успокоился. Между ними словно пролегла пропасть, будто не было всего, что они пережили вместе. Они больше не пересекались в кабинете, император перестал ловить на себе его взгляды во время совещаний, служб и прочих мероприятий, где прежде всегда находили хотя бы минуту для разговора. Все коридоры Зимнего дворца вдруг стали для Николая пустынными, и он с удивлением осознал, как мало, оказывается, их связывало по службе. Всё это время ощущение близости создавал он — холодный и отстранённый граф, который, однако, делал всё, чтобы быть рядом, помогать даже в том, что не входило в его обязанности. Теперь они изредка виделись лишь на важных докладах, заседаниях и общественных мероприятиях, где присутствие жандармерии было необходимо. Николай сначала честно пытался вернуть прежнюю идиллию: звал графа к себе, инициировал встречи. Но тот не являлся на доклады, вежливо отказывался от приглашений в кабинет. Даже предложение сыграть в теннис не удостоил ответом. Поначалу это безумно расстраивало Николая — в его сердце поселилась странная тоска, от которой он не мог избавиться. Потом пришло раздражение, постепенно переросшее в гнев. Кто здесь, чёрт возьми, император? Почему граф позволяет себе вести себя, как обиженная девица, лишь из-за того, что монарх единожды проявил благосклонность к какому-то поэту? Гнев укоренился в душе Николая, и он даже начал тихо проклинать самого Пушкина — ведь именно тот, казалось, стал соучастником всего этого. Вместе с яростью в императоре зародилось нечто тёмное, жгучее — желание выплеснуть весь этот коктейль эмоций. Прошло чуть больше недели с их «ссоры», и помимо эмоционального голода Николай начал остро ощущать и телесный. Он давно не навещал жену, а кроме Бенкендорфа, не делил ложе ни с кем — да и, честно говоря, никого, кроме графа, ему и не хотелось. Но теперь он был лишён даже этого, что сказывалось явной... неудовлетворённостью. Коротать ночи стало куда менее приятно. Его всё чаще одолевали неприличные желания, сладостное томление, которое он, почему-то, должен был сдерживать. В конце концов, Николай твёрдо решил: — Что ж, кажется, нам пора увидеться и прекратить этот чёртов фарс, — тихо произнёс он, сидя в одиночестве в своём кабинете. Не могло быть, чтобы Бенкендорф не испытывал того же. Уж кто-кто, а Николай знал, насколько ненасытен бывал его подчинённый в постели. И если тот всё это время хранил целомудрие, это не могло не вылиться в определённые... проблемы.

***

Кабинет начальника Третьего отделения в здании на Фонтанке давно опустел. Бенкендорф лежал на узкой армейской кровати, привычной ему со времен военной службы, и безуспешно пытался уснуть. Его длинные пальцы нервно перебирали край грубой простыни, сминали подушку, поправляли уже идеально лежащее одеяло. Жесткий матрас, обычно помогавший ему засыпать мгновенно, сегодня казался невыносимо неудобным. Он перевернулся на бок, затем на спину, сжав кулаки - тело горело, а мысли упрямо возвращались к одному. Лунный свет, бледный и холодный, пробивался сквозь щели тяжелых бархатных занавесей, выхватывая из темноты детали его спальни: строгий дубовый письменный стол с аккуратно разложенными бумагами, висящий на стене портрет императора в парадном мундире, серебряную чернильницу - подарок, который он никогда не использовал, бережно храня на видном месте. Каждый предмет казался сейчас насмешкой, напоминанием о том, что он потерял. Он провел ладонью по лицу, ощущая, как пальцы дрожат. Десять дней. Чертовых десять дней с тех пор, как он видел Николая в последний раз. Мучительные дни с тех пор, как император позволил тому... Пушкину... Бенкендорф резко перевернулся на живот, вжавшись лицом в подушку. Но это не помогло. Тело, привыкшее за последние месяцы к регулярным ласкам, требовало внимания с настойчивостью, которую он не мог игнорировать. Каждый нерв будто кричал, каждая мышца напряглась в ожидании прикосновений, которых не будет. Сначала он попытался просто лежать неподвижно, стиснув зубы до боли. Потом, когда напряжение стало невыносимым, рука сама потянулась вниз, будто против его воли. Движения были резкими, почти злыми - будто наказывал себя за эту слабость. Но даже это не приносило облегчения - лишь усиливало пульсирующую боль желания. Он перевернулся на спину, другой рукой доставая из ящика тумбочки флакон с маслом - тем самым, что Николай забыл у него месяц назад. Пальцы дрожали, когда он открывал крышку, когда наносил масло на кожу. Запах лаванды и кожи, знакомый до боли, заставил его зажмуриться. "Как он это делал... сначала один палец, медленно..." Мысль была предательской, но он уже не мог остановиться. Воспоминания нахлынули с неожиданной силой: горячее дыхание Николая на своей шее, его низкий голос, шепчущий похабности на ухо, твердые ладони, сковывающие запястья... Он вошел в себя с осторожностью, сжав зубы. Слишком медленно, слишком аккуратно - совсем не так, как это делал Николай. Но даже это прикосновение заставило его выгнуться, подавшись вперед. Второй палец добавил жжения, но и удовольствия - знакомого, желанного, запретного. — Николай...! — вырвалось у него против воли, когда пальцы нашли нужную точку. Волна наслаждения накрыла его внезапно, заставив забыть о стыде, о гордости, о ревности. В последний момент перед глазами всплыл образ: император, прижимающий его к стене в этом самом кабинете, его голос: "Ты мой, Александр." Когда волна удовольствия схлынула, его охватило острое чувство стыда. Он резко встал, вытирая руку о простыни. Вода в умывальнике была ледяной - он плеснул ее в лицо, затем еще раз, пытаясь смыть с себя следы слабости. В зеркале над умывальником отразилось его лицо - бледное, с темными кругами под глазами. Лицо человека, проигравшего битву самому себе. Завтра он снова будет начальником Третьего отделения. Завтра он снова сможет избегать императора. Но сегодня... сегодня он сломался.

***

Теннисный зал Зимнего дворца был погружён в тишину, нарушаемую лишь редким скрипом паркета под шагами. Бенкендорф стоял у стены, его пальцы сжимали ракетку так, что костяшки побелели. Он не собирался здесь появляться — но что-то, какая-то необъяснимая сила, заставила его свернуть с пути к выходу и зайти сюда. Как будто искал подтверждения. Подтверждения того, что этот зал, эта игра, этот проклятый поэт — всего лишь миг, случайность, а не конец всему, что было между ним и императором. Но стены молчали. Он швырнул ракетку на скамью, и звук от удара эхом разнёсся по залу. — Неужели граф Бенкендорф настолько забыл приличия, что позволяет себе шуметь в покоях императора? Голос Николая прозвучал из дверного проёма, и Бенкендорф резко обернулся. Император стоял на пороге, его фигура чётко вырисовывалась на фоне слабого света коридора. Он был без мундира, в простой белой рубашке, расстёгнутой настолько, что виднелась линия ключиц и тень между грудями. — Ваше Величество… — Бенкендорф склонил голову, но голос его звучал ледяно. — Я не ожидал встретить вас здесь. — Очевидно, — Николай шагнул вперёд, его шаги были медленными, нарочито тяжёлыми. — Иначе вы бы уже сбежали, как делали это всю неделю. Бенкендорф не ответил. Его взгляд скользнул мимо императора, будто тот был пустым местом. — Вы что, не в состоянии даже посмотреть на меня? — Николай остановился в шаге от него. Его дыхание, горячее и учащённое, словно обожгло воздух в зале. — Я выполняю свои обязанности, Ваше Величество. Если вам угодно, я могу доложить о делах Третьего отделения. — Бенкендорф упрямо держал лицо, продолжая гнуть свою линию. — Опять за своё? — Николай резко сократил дистанцию и схватил его за подбородок, заставляя поднять голову. Их взгляды скрестились — голубые глаза, горящие яростью, встретились с карими, полными холодного вызова. — Вы действительно думаете, что меня интересуют сейчас ваши доклады? Бенкендорф стиснул зубы, но не отвёл взгляд. — Тогда чего вы хотите? — Правды, — Николай толкнул его к стене, почти вплотную прижимаясь к графу. — Хочу понять, что за демон вселился в вас. Вы избегаете меня, отказываетесь от встреч, игнорируете приглашения… И всё из-за какого-то поэта? — Из-за поэта? — Бенкендорф резко вырвался, его голос впервые за вечер дрогнул. — Вы позволили ему называть вас по имени! Вы играли с ним, смеялись, будто он… будто он… — Будто он что? — Николай снова шагнул вперёд, заставляя графа отступить. — Будто он вам равен? Или будто он занял ваше место? — Голос императора опасно дрогнул. — Неужели одной игры и пары дипломатических приёмов достаточно, чтобы ты места себе от ревности не находил, а, мой дорогой граф? — Последние слова государь прошептал ему почти в губы. Бенкендорф резко отвернулся, но император не дал ему скрыться. Его рука вцепилась в волосы графа, резко запрокинув его голову назад. Шеф жандармов судорожно выдохнул. — Вы действительно настолько глупы? — Николай продолжал шептать прямо в губы, его голос звучал низко, почти животно. — Вы думаете, что я мог бы променять вас на кого-то? Бенкендорф не ответил, но его тело дрогнуло. — Отвечайте. — Я не знаю, что вы можете, — прошептал граф. Николай рассмеялся — жёстко, без тепла. — Тогда позвольте мне прояснить. В следующую секунду его губы грубо прижались к губам Бенкендорфа, зубы впились в нижнюю губу, заставляя графа вздрогнуть. Император не целовал — он брал, словно хотел доказать что-то. Он по-хозяйски проник в рот подчинённого, сталкиваясь с ним зубами, языком вылизывая всё изнутри. Потом резко разорвал поцелуй и одним движением впечатал графа в стену, грубо развернув его спиной к себе. Одной рукой он расстегнул мундир Бенкендорфа, стянув его с плеч, но оставив висеть на локтях, мешая движениям. Другая рука рванула вниз, распахнув пояс и пуговицы, обнажая горячую кожу под тонкой рубашкой. — Николай… — Бенкендорф попытался отстраниться, но его тут же прижали к стене ещё сильнее. — О, вы, кажется, наконец-то удосужились вспомнить моё имя. Или устали бесконечно скандировать мой титул? — Монарх почти издевался. — Нет, теперь вы будете молчать, — император прошептал ему в ухо, его голос был густым от желания. — Вы будете слушаться. И, может быть, тогда я прощу вам эту неделю глупости. Его пальцы скользнули по коже, исследуя каждый мускул, каждую дрожь, прежде чем опуститься ниже. Император расстегнул все клапаны и пуговицы на брюках, бесцеремонно стаскивая их вниз, полностью обнажая нижнюю часть тела графа. Тот выглядел восхитительно: прижатый к стене, с висящим на локтях мундиром и спадающей рубашкой, слегка выгнув спину, так что его обнажённые ягодицы и сильные бёдра были выставлены напоказ. Николай едва сдержал стон — ему хотелось взять подчинённого прямо сейчас, без подготовки, не сдерживая ярости и желания. Но он пересилил себя. Нет, как бы я ни был зол, надо держать себя в руках. Ему было не плевать на чувства графа. Бенкендорф зажмурился, когда Николай грубо провёл пальцем по его входу, ещё сухому, но уже податливому от предвкушения. — Как нетерпеливо, — прошипел Николай, поймав его реакцию. Он достал флакон с маслом из кармана — всегда готовый, всегда под рукой — и обильно смазал пальцы. — Но мы исправим это. Первый палец вошёл резко, заставив графа подавиться воздухом и чуть не застонать, но он упрямо сдержал себя, решив не издавать ни звука. Однако это не входило в планы Николая. Он не дал ему привыкнуть и, спустя несколько толчков, тут же добавил второй, растягивая, готовя, чувствуя, как Бенкендорф бешено сжимается вокруг него. — Боже, да ты посмотри на себя, — Николай продолжал издеваться. Он повернул его лицо к себе, вглядываясь, словно хотел заставить графа увидеть себя со стороны. — Видишь, как ты краснеешь? Как дрожишь? И всё это — из-за меня. И Бенкендорф действительно увидел в его глазах своё отражение — растрёпанное, с распахнутым мундиром, задраной рубашкой и спущенными штанами. Он выглядел развратно, и от этого ему стало ещё жарче. Николай не дал ему опомниться. Он добавил третий палец, резко толкая их внутрь и сгибая так, чтобы задеть нужную точку. В следующее мгновение Александр, несмотря на обещание молчать, отчаянно застонал, и его ноги предательски затряслись. — Как я скучал по этим звукам, Александр, — Николай хрипло выдохнул, почти с нежностью. Но, несмотря на слова, его действия оставались резкими. Он дёрнул Бенкендорфа вперёд, прижав грудью к стене, и без предупреждения вошёл в него мощным толчком. Граф чуть не закричал, впиваясь пальцами в деревянную панель, но Николай не дал ему опомниться — он начал двигаться жёстко, без намёка на снисхождение. — Ах… боже, я уже забыл как ты упоительно тесен, — голос императора был хриплым от возбуждения. Он продолжал: — Скажи мне, Александр, томился ли ты по мне так же, как я? Не спал ночами? — Грубые толчки не прекращались. Государь склонился к его уху и, облизав раковину, с придыханием спросил: — Быть может… трогал себя, думая обо мне, мой целомудренный жандарм? Бенкендорф изо всех сил пытался удержаться на дрожащих ногах и сдержать рвущиеся из горла стоны. Он понимал: если отпустит себя, то застонёт, как последняя шлюха, потеряв остатки достоинства. Он не мог сдаться, не после того, как всю неделю изображал неприступного солдата, которому не нужна императорская ласка. Но когда Николай прошептал тот вопрос прямо в ухо, граф не выдержал — страх раскрыться смешался с возбуждением, и он судорожно сжался, выпустив предательский стон. В этот момент Николай резко замедлил движения, будто что-то осознав. Затем медленно, чеканя слова, проговорил: — Ты что, действительно трогал себя, Александр? Ответа не последовало. Тогда император и вовсе остановился. — Отвечай. — Я… нет, это… — Голос Бенкендорфа срывался. Его тело изнывало от желания, член стоял колом, налившись кровью, почти бордовый от напряжения, пока смазка развратно капала прямо на пол. Остановка всех движений стала для него настоящей пыткой. — Отвечай. — На этот раз в голосе Николая не было места возражениям. Дрожа от стыда, граф признался: — Да… боже… да, я делал это, думая о вас. В этот момент император окончательно сорвался. Возникший образ выгибающегося на собственной постели Бенкендорфа застыл у него перед глазами. Он вдавил графа в стену и, издав животный стон, задал бешеный темп, от которого, казалось, содрогалась сама комната. — Вот где ты должен был быть всю неделю, — прошипел он на ухо графу. — Здесь. На мне. Ты не должен был заниматься этим один. Ты, твоё тело, твой разум, твоё удовольствие — всё это принадлежит только мне. Бенкендорф не ответил — он больше не мог. Каждый толчок сотрясал его тело, волны удовольствия сливались с почти болезненным напряжением. Николай знал, как довести его до предела — и делал это безжалостно. — Ты всё ещё думаешь о Пушкине? — не унимался император, вонзаясь глубже и вырывая у графа вскрик. — Или теперь ты понимаешь, что никто не сравнится с тобой в моих глазах? — Ннет… я… — Говори. — Я понимаю… — голос его сорвался, когда Николай одной рукой обхватил его, синхронизируя движения. — Я понимаю… — Хорошо. Темп ускорился. Бенкендорф больше не сдерживал звуков — его стоны эхом разносились по залу, смешиваясь с хриплым дыханием императора. Николай придерживал его за бедро, упираясь другой рукой в стену, его бёдра безостановочно бились о графские, доводя того до края, где не оставалось места мыслям. — Николай… я не могу… пожалуйста, коснись меня. — Нет, ты кончишь так, без рук, только с моим членом внутри. Ты можешь. Я знаю. Он чувствовал, как тело графа напрягается, как тот похабно скулит, не в силах справиться с нахлынувшими ощущениями. В последний момент Николай развернул Бенкендорфа, чтобы видеть его лицо, когда тот потеряет контроль. Их губы встретились в поцелуе, когда волны наслаждения накрыли графа. Он задыхался, хватая ртом воздух, и действительно кончил без единого прикосновения к себе. Оргазм был настолько сильным, что ноги его подкосились, и он рухнул на руки императора. Но Николай не остановился. Он подхватил Бенкендорфа под колени, приподнял и снова вошёл в него — теперь медленнее, глубже, чувствуя, как тот дрожит от переизбытка ощущений. Под этим углом император проникал в него ещё сильнее, каждый толчок прокатывался по тому самому чувствительному узлу нервов, не оставляя ни секунды передышки. Это была сверхстимуляция — настолько интенсивная, что графа вновь накрыло волной возбуждения, и его измученное, но отзывчивое тело снова откликнулось на движения Николая, будто и не было только что пережитого пика. Сам государь был на пределе. Его толчки потеряли ритм, дыхание стало прерывистым, с губ срывались короткие стоны. — Ну же, Сашенька, — прошептал он, целуя его шею. — Как ты мог подумать, что я променяю тебя на кого-то? Бенкендорф обнял его за плечи, его тело уже было на грани, но Николай был настроен довести его и до второго края. Он продолжал медленные, тягучие толчки, не отрывая взгляда. Граф уже не мог стонать — только вздрагивал, и его глаза закатывались от экстаза. — Я… я… — Кончай, — приказал император во второй раз за вечер. И Бенкендорф послушался. Его тело содрогнулось в новом оргазме, ещё более сильном, чем первый. Николай последовал за ним, достигая пика, бурно изливаясь внутри, испуская дрожащий стон и крепко прижимая графа к себе. Теперь его дыхание было тяжёлым, но удовлетворённым. — Теперь запомни, — прошептал он. — Ты мой. Бенкендорф, обессиленный, лишь кивнул, прежде чем обмякнуть в его объятиях, теряя сознание.

***

Тени от догорающих свечей дрожали на стенах императорской спальни, окрашивая кожу Бенкендорфа в золотистые переливы. Николай лежал на боку, опираясь на локоть, его пальцы медленно скользили по спине графа, вырисовывая невидимые узоры между свежими синяками — немыми свидетельствами их недавней ярости. Каждое прикосновение заставляло Бенкендорфа слегка вздрагивать, но теперь уже не от боли, а от странного, почти забытого чувства безопасности. — Ты идиот, — прошептал Николай, его губы коснулись выступающего позвонка у основания шеи графа. Бенкендорф не ответил, лишь глубже вжался в шелковые простыни, его горячее дыхание было мирным и размеренным. — Я не променяю тебя на какого-то поэта, — Николай продолжил, его пальцы теперь обводили контуры лопатки, будто запоминая каждый изгиб. — Я знаю, — наконец выдавил из себя Бенкендорф, его голос звучал хрипло от недавних криков. — Тогда почему... — император не закончил, его рука остановилась на пояснице, где кожа была особенно чувствительной. Бенкендорф перевернулся на спину, его темные глаза, обычно такие непроницаемые, теперь отражали редкую уязвимость. — Потому что я боялся, — это признание далось ему труднее, чем любое физическое унижение. Николай рассмеялся — не издевательски, а с той теплотой, которую позволял себе только наедине. — Железный жандарм империи... боится, — он наклонился, его волосы упали на лицо, создавая интимный полумрак. — Да, — прошептал граф, его руки нерешительно поднялись, чтобы коснуться императорских плеч. Николай поймал его ладони, прижал к простыням по обе стороны от головы и поцеловал — медленно, глубоко, без прежней ярости. — Дурак, — прошептал он, отпуская запястья. Бенкендорф неожиданно улыбнулся — по-настоящему, без обычной сдержанности. За окном уже брезжил рассвет, когда Николай нарушил тишину: — Кстати, о Пушкине. Бенкендорф напрягся, но не отстранился — его пальцы продолжали рассеянно водить по императорскому предплечью. — Что? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Теперь ты будешь следить за ним сам. Граф приподнялся на локте, изучая лицо Николая: — Почему? Император улыбнулся, его рука скользнула по шее Бенкендорфа: — Потому что только ты знаешь, как обращаться с... проблемными литераторами. — И что мне с ним делать? — Бенкендорф приподнял бровь. Николай перевернул его на спину, навис над ним: — Да что угодно. Только без ссылок... — он наклонился, его губы почти коснулись уха графа, — ...я не хочу лишать тебя удовольствия наблюдать за его мучениями лично. Бенкендорф рассмеялся — низко, искренне. Император поймал его губы в поцелуй, более нежный, чем все предыдущие. — Никто не заменит мне тебя, Александр. Ни один поэт в мире. Граф закрыл глаза. В этом признании было больше правды, чем во всех официальных указах, подписанных за день.