Вишнёвое компоте

Тихое шипение вишнёвой начинки, которую Саша неспешно уваривал на плите, приятно ласкало слух. Лениво позавтракав (вернее, царственно отобедав. Только вы всё равно не докажете Питеру, что первый приём пищи — не завтрак, даже если он произошёл в пол первого дня), Саша радостно обнаружил, что сегодняшнее число выпадало на пятницу. Это означало, что в его дом в очередной раз ввалится прожорливая и заёбанная столица; и как-то приятно стало подумать о том, что Питер снова его покормит: сытый Миша — довольный Миша. Саша по-особенному трепетно относился к тому, чтобы Москва не оставался голодным хотя бы на выходных. Большую часть недели Миша питался тем, чем бог пошлёт; но бог — не дурак: видит, что Москва бессмертный, так что ничего ему и не посылает. Миша неиронично не откидывался, так что поводов для беспокойства вроде как и не было. Хотя Питер понимал, очевидно, что Москва попросту забывает перехватить хоть кусок чего-то съестного в своей непрекращающейся кутерьме. Тогда Саша благородно заказывал ему доставку — между прочим, не позорную из вкуса очка, а из очень неплохих ресторанов, — и, хоть он и подходил к выбору блюд для столицы со всей серьёзностью и ответственностью, приготовить еду собственноручно было как-то... душевнее, что ли. В любой кулинарный шедевр Питер вкладывал столько заботы, сколько ему хотелось передать Москве в течение этой недели — и Миша, подъедая очередную стопку блинчиков, мигом становился расслабленным, довольным и сытым. Вишню окутывает глянцевый, блестящий слой густой начинки. Ещё чуть-чуть... всё, в самый раз. Питер снимает небольшой ковш с огня, и, аккуратно накрыв компоте плёнкой в контакт, отставляет её остужаться. Саша не помнит, как так вышло, что его заинтересовала готовка. Кажется, вторая мировая подтолкнула к мысли, что ему либо уготовано остаться бытовым инвалидом, неспособным сварить кастрюлю макарон, либо пойти по более благородному пути и превратить эти же самые макароны в изысканную пасту пенне с вялеными помидорами и подкопчённой индейкой. После блокады Питер — тогда ещё Ленинград, — был уверен, что с едой обречён на отношения гораздо более тяжёлые, даже чем с Москвой в двадцатом веке — настолько пессимистично он рассуждал. От еды тошнило, рвало, да даже от одного ненавязчивого запаха начинало безбожно мутить. Организм желал хоть какой-то пищи, но, полностью отвыкнув даже от крошек пропитания, тело реагировало на потенциальную еду чрезвычайно остро: проще снова остаться без неё, чем предпринять мучительные попытки поесть. Так он и попадал в порочный замкнутый круг: есть хочется — от еды становится еще хуже, чем без неё — лучше опять продержаться без пищи денёк-другой. Еда вообще стала для него чем-то инородным. Питер неиронично выживал на воде и воздухе (и на всем том, что в здравом рассудке никто даже и не подумает употребить в качестве пищи — благо, до питания обоями и, боже упаси, другими людьми не дошло), и сам акт приема еды в годы блокады был кардинально им переосмыслен. Бытие городом проблему только стократно усугубляло, вгоняя Ленинград в тяжелое, подобно топкому торфяному болоту, осознание: он от недостатка пищи не умрет. Да, после жизни в Зимнем дворце скудные крохи чёрствого хлеба чуть ли не доводили до истерики. Александра, знавшего все тонкости столового этикета — от положения вилки и ножа на тарелке и их соответствия удовлетворения блюдом до того, с какой стороны стоит оставить использованную тканевую салфетку, — первое время просто на ментальном уровне доводило до мандража при виде будущего обеда, который раньше он бы не назвал даже позорными объедками. Да, чувство голода на протяжении этих сотен дней было перманентным. Никуда не исчезающим, бессменным, оно словно стало его роковым молчаливым спутником. Еды никогда не было много или хотя бы достаточно — живот крутило от невыносимой пустоты, а в мыслях всё реже оставалось что-то, не связанное с пищей. Да, он стал бредить едой. Не мог заставить порассуждать себя хоть о чём-то отвлечённом, каждый раз позорно скатываясь до одной-единственной мысли: "хочу поесть". Но даже так Саша отчётливо понимал — его это не убьёт. Отпечаток на психике, разумеется, оставит. Да и физическая оболочка однозначно претерпит определённые метаморфозы — так в зеркале он стал видеть кого-то со впалыми щеками, угловатыми чертами лица и мёртвенно-бледной кожей. И остатки здравого рассудка, пока ещё не придушенные костлявыми руками голода, отчаянно кричали — крохи пищи, которые ешь ты, могли бы спасти жизнь кому-то другому. Ведь города — бессмертны. Заложники обстоятельств, людских настроений и воли случая, они не исчезнут, пока не умрёт последний горожанин. Но и людская природа в нём никуда не исчезала — как бы громко манеры, нравственность и чувство морального долга не взывали поделиться пресным хлебом со случайным встречным в промозглый зимний день, изнывающий от невыносимого голода желудок молил оставить невесомый кусок себе. Только Питер всё равно отдавал. В помутнённом сознании, мечтающем лишь об одном — снова перекусить хотя бы простой, самой незамысловатой пищей, — мешались ядовитые мысли о собственном бессилии и бессмысленном эгоизме. Тогда голова словно наглухо отключалась, заставляя вспомнить: он не умрёт от недостатка еды, а вот от недостатка людей — вполне может. Тогда сон, и без того неспокойный, болезненный, становился и вовсе каким-то едва ощутимым, чем-то на грани с бредом и полудрёмой. Чувство голода словно не давало ему уснуть крепко, маяча где-то в пустом желудке и перетекая во в край утомлённую голову. Питер не особо помнит, как после блокады стал вообще... чем-то питаться. Помнит раздражённые наставления Москвы, чтобы тот съел хоть что-то; помнит то, как его выворачивало даже от самых крохотных порций; помнит то, как в один день сил не осталось, казалось бы, даже на дыхание. Какими-то титаническими усилиями он, похоже, всё-таки помещал в себя минимальное количество калорий. Потом, правда, ещё и девяностыми жмыхнуло неплохо: там он тоже питался не особо... сбалансированно, зато к этому моменту Саша научился тому, чему послеблокадный Ленинград не умел — есть. А теперь он на полном серьёзе может рассуждать, какой шоколад больше подойдёт для ганаша конкретно к этому десерту. Саша подумывал над кувертюром из Танзании, но, как он решил, оливково-древесные ноты не будут гармонировать с яркой кислинкой вишни и сладостью кокосового дакуаза. Зато сюда отлично впишется элитный Сант-Доминго: нотки винограда и цветов идеально подходят десерту, который он задумал. На лице Питера проскальзывает мимолётная ухмылка. Приятно, всё-таки, быть сытым. А ещё знать, что он в состоянии не только поесть, но и накормить того, кто вечно выступает примером самого нездорового рациона в мире. *** Москва глубоко, с неподдельным наслаждением, вдыхает ароматы на кухне Саши. Словно предварительно наедается: чувствует, что наконец-то перекусит чем-то более полезным, чем быстрозаваримое картофельное пюре. — Не поверишь, какой мне давеча шикарный бургер привезли, — Миша скидывает пиджак на спинку дивана, после чего усаживается за стол. — Честно говоря, не горю желанием знать, — Питер брезгливо кривится при упоминании гамбургера, но усаживается напротив Москвы. Миша довольно усмехается, показывая Саше три пальца. — Три рубленых листа салата, помятый помидор, тьма уксусного майонеза и на десерт — булки, сгоревшие хуже меня в тысяча восемьсот двенадцатом. Санкт-Петербург драматично выдыхает. — Не говори, что ты это съел. — Умял только так, — подтягивая на себя тарелку с супом, отвечает Москва. — Ещё там не было котлеты. Я хотел позвонить им на минутку, но день был настолько суетный, что звонили только мне. Хотя фотка у меня всё ещё есть. От умения чётко визуализировать услышанное у Питера по спине пробегает табун мурашек. Он берёт ложку и безнадёжно качает головой. — Я закажу тебе еду из белого кролика на следующей неделе, — оповещает Саша, дожидаясь, пока Москва начнёт трапезу. Миша с коротким смешком подтягивает на себя тарелку с супом. — Если они привезут мне биг спешиал, то я не против. Питер с тяжёлым вздохом закатывает глаза. Забавно, что столица, имеючи громадное количество вполне приличных заведений, не избавлялся от гиперфиксы на фаст-фуде уже третий десяток лет. — Что едим? — Москва набирает полную ложку супа, и, не дожидаясь ответа, приступает к ужину. Саша довольно выпрямляется, словно он дожидался этого вопроса с того момента, как Миша зашёл на порог и стал заинтересованно принюхиваться. Он гордо, но вместе с тем мягко усмехнулся. — На первое — сливочный крем-суп ренуар с прованскими травами, — Питер промурлыкал название на отточенном французском. — Я приготовил к нему чесночную чиабатту, так что попробуй их вместе. В небольшой корзинке на аккуратных салфетках и правда теплился воздушный белый хлеб с хрустящей корочкой. Москва не думал, что Саша запарился даже с этим: ароматная чиабатта выглядела идеальной, словно её купили в одной из лучших пекарен города. — За ним будут котлеты из красной чечевицы и подкопчённой индейки, — Питер рассказывает это будничным тоном, но Миша правильно улавливает, что тот презентует меню с небывалой гордостью. — Под соусом морне на подушке из риса басматти. Москва, наверное, что-то бы на это ответил, если бы не был так занят поеданием первой части трапезы. — В качестве завершающего акцента перед сладким — профитроли с муссом из морепродуктов. Послушав, что меню сегодня косит под ресторанное больше обычного (Миша не мог не заметить, что Питер и сервировку стола немного изменил — постелил идеальную насыщенно-серую скатерть и достал чуть больше приборов), Москва коротко усмехнулся. — И всё отлично сочетается с тем вином, что я принёс на прошлой неделе, м? Саша осекается, только сейчас вспоминая, что из напитков он как-то опрометчиво ничего не подготовил. А та бутылка красного полусладкого, на которую они так и не разразились на прошлых выходных, в целом, сойдёт за приемлемое винное сопрождение ужина. — Пожалуй, — неспешно кивает Питер, делая вид, что тоже о ней думал. — Оно сюда неплохо впишется. *** Даже с его забитыми электронными сигаретами и горелым американо рецепторами Москва ощутил, что сегодняшний ужин и впрямь отличается. Нет, Питер всегда невообразимо готовил (если не считать разов, когда Саша был зол — тогда что-то могло пойти не по плану, но даже так Миша с радостью подъедал наготовленное), но чего стоил один суп: приятная кремовая текстура мягко растекалась по языку, заставляя хотеть подержать её во рту подольше. Сочетание продуктов подобрано идеально — Миша точно не разобрался в их миксе, но овощи и травы словно были созданы именно для того, чтобы объединиться в этом блюде. Хлеб оказался просто потрясающим: хрустящая чесночная корочка донельзя приятно контрастировала с воздушным мякишем. Рис, который служил подушкой для котлет, Саша приправил чёрным кунжутом и оливковым маслом. Дуэт чечевицы и индейки оказался неожиданным, но не менее вкусным — разница текстур, дополненная сырным соусом, сплелась в гармоничное и интересное блюдо. Профитроли, которые Питер украсил микрозеленью и розочками из тонко нарезанных ломтиков рыбы, несколько удивили: Москва привык к советстким заварнушкам с творогом, так что встретить в этих аккуратных шарах теста морепродукты было необычно. Но не менее вкусно — по наставлению Романова их не стоило долго хранить, так что Миша послушно подмёл с тарелки всё наготовленное. Питер, успевший пригубить пару бокалов, теперь не скрывал гордость за свои кулинарные навыки дежурной вежливостью: красное полусладкое оказалось и впрямь хорошим (будто Москва когда-то приносил ему другое). Он чуть приподнял голову, важно усмехнувшись. — А на десерт... — начинает Саша с благоговейным придыханием. — Ты? — перебивает его Москва своим обыденным тоном. Питер приосанился. — Это совсем на десерт, — усмехаясь, отвечает Саша. — Сейчас. Вынося сладкое на двух широких тарелках, Питер опасно покачнулся, но, тем не менее, галантно приземлил перед Мишей обещанный десерт. Выпечку и сладости Саша обожал готовить чуть больше всей остальной еды, и это было заметно: Москва заинтересованно стал разглядывать завершающую позицию сегодняшнего меню. — Кокосовый дакуаз, мусс с толчёным бобом тонка, ганаш на кувертюре из Сант-Доминго и вишнёвое компоте, — Питер, снова усевшись напротив, словно на минуту протрезвел, чтобы чётко проговорить все составляющие десерта. — Боже правый, когда ты стал столько материться? — с наигранным удивлением выдыхает Москва. — Из всех слов я понял только "вишня". Саша, словно дожидаясь, чтобы Миша и впрямь ничего не понял, самодовольно улыбнулся. — Всё в велюре из тёмного шоколада, — подытоживает Питер. — Попробуй. Миша послушно берёт вилку, и, честно говоря, идеальную шарообразную форму со свежей ягодкой вишни сверху ломать как-то даже немного жалко. Разрез, признаться, был просто секс. Ягодная начинка на воздушном бисквите теплилась в объятиях невесомого мусса с крохотными чёрными точками, а для большей многослойности Саша добавил несколько идеально ровных пластов предварительно подмороженного ганаша. Всё это было заключено в тончайшую сферу из хрустящего шоколада. Хоть Миша уже и оказался достаточно сыт, от одного взгляда на внутрянку десерта рот мгновенно наполнился тягучей слюной. Для сладкого, как известно, второй желудок. Под выжидающим взглядом Питера Москва пробует — и даже его абсолютная непривередливость к еде отмечает, что это одна из самых вкусных вещей, которую он ел за последнее время. Саша даже чуть подался вперёд, ожидая услышать оду своим кулинарным талантам. — Как тебе? Дожёвывая кусочек десерта, Москва одаривает его благодарно-влюблённым взглядом. — Заебался ты конкретно, как я погляжу, — с доброй ухмылкой говорит ему Миша. На подвыпившую голову Саша чётко решил, что это совсем не тот набор слов, который говорят любимому человеку после того, как тот почти весь день торчал на кухне. — Ради кого, как по-твоему, я это делал? — Саша говорит, словно предъявляет претензию, и осуждающе покачивает головой в разные стороны. Негромко стукнув вилкой по тарелке, Москва берёт ещё один кусочек десерта. — Ты же знаешь, что меня можно накормить и гречкой с маслом, — прожёвывая, отвечает Миша. Саша коротко сжимает ладони в кулаки. — Ещё скажи, что щи с ватрушками тебе больше нравятся, — с вызовом кидает Питер и делает ещё один небрежный глоток вина. — Честно? — легко пожимает плечами Москва. — Да, больше. То ли алкоголь так ударил в голову, что Саша мгновенно воспринял это как страшнейшее из оскорблений; то ли присущий ему драматизм мигом решил, что кухонные старания Питера были обесценены и втоптаны в грязь, но результат был один — Романова мигом наполнило неконтролируемое возмущение. Саша звонко поставил бокал на стол. — То есть ты только что, — Питер начал говорить это с наездом, но его голос надломился и он громко икнул. — Съел фактически ресторанный сет блюд, и всё ещё утверждаешь, что с большей радостью употребил бы борщ с бородинским хлебом? — Это было очень вкусно, — Москва идёт на опережение и заранее старается себя обезопасить. — Но простая еда для меня привычнее. Тебе не обязательно тратить столько времени и сил, чтобы меня накормить. Саша возмущённо набирает в грудь воздуха, собираясь на это что-то ответить. Не подобрав слов для своего негодования, от бесконечной обиды он только хмурится и тянется к тарелке с недоеденным Мишиным десертом. — Михаил Юрьевич, извольте не доедать, — Романов укладывает тонкие кисти по разные стороны от тарелки, намереваясь притянуть остатки мусса на себя. — Вынужден огорчить, сегодня в меню не оладьи со сметаной. — Александр Петрович, дайте пожрать, — протестующе укладывая ладони поверх рук Питера, говорит Миша. — Мне мил ваш компот из черешни. — Из вишни, — поправляет его Саша, не отпуская тарелку. — Да хоть из баклажанов, — с флёром недовольства отвечает Москва. — Из баклажанов сегодня было первое, — оскорблённо восклицает Питер, после чего едко добавляет. — Или ты и этого не заметил? — Я заметил только то, что в моём желудке чистый вакуум, и туда отлично проваливается всё, что ты готовишь, — слегка схмурившись, поясняет Миша. Для Саши это звучит примерно как "я настолько голоден, что готов сожрать карбюратор, так что мне кристаллически поебать, с чем ты так долго выёбывался, сношая рандомные продукты между собой". И это причина сильно взбелениться, очевидно. — Вот и дальше питайся разбавленным сгоревшим кофе и отсыревшей картошкой фри, раз тебе настолько плевать, — гневно кидает Романов, злобно взглянув на Мишу из-под стёкол очков. — Саш, — коротко обрывает Москва, как бы говоря ему себя послушать. Питер сердито зыркает на него, но, остановившись взглядом на Москве чуть подольше, обессиленно разжимает ладони. Миша ласково сжимает его кисти в своих, глядя на него со всей любовью и благодарностью. — Правда вкусно, — смягчившись, говорит Москва. И Саше внезапно не нужны поэмы ресторанного критика, детальное описание каждого блюда и сотни слов благодарности. Искренности, с которой Миша произнёс эти два слова, вполне хватает. Десерт Москва доел очень быстро.