Запрет на привязанность

      «Самое страшное — не когда тебя не любят. А когда любят, но нельзя.»

      Вечер затянулся.       Квартира была тёплой, почти душной — от кастрюли на плите и приглушённого света над столом. Арсений готовил что-то простое, но пахло так, будто это был ужин в ресторане. Антон стоял, привалившись к косяку двери, босиком, в чёрных спортивных штанах и серой майке. Волосы мокрые — только что из душа. Глаза всё ещё злые, но… без прежнего бешенства.       — Ты чё, в ресторане раньше работал? — буркнул он, хмурясь.       Арсений не обернулся.       — Почти. Жил с поваром.       — Мм. А почему расстались?       — Он умер. От наркотиков.       Тишина рухнула в кухне мгновенно.       Антон замер, будто случайно наступил в чьё-то горе.       — Блядь… — тихо, даже почти в извинении.       — Ничего, — Арсений спокойно размешивал соус. — Это было давно. Но готовить научился у него. И вообще — почти всему.       Антон не знал, куда смотреть. В груди странно кольнуло — не жалость, не вина… близость.       Он впервые увидел, что у Арсения есть тени. Не просто он, гладкий и железный. Там под кожей — что-то болит.       — Я отца с семи не видел, — хрипло сказал он, будто сам не понял, зачем это ляпнул. — Уехал. На Сахалин, типа. Писал первые два года. Потом — тишина. Мать, ну… сама знаешь. Карьера, и всё остальное. Я ей мешал. Не вслух, но, блядь, ощущалось. Знаешь, как будто ты… типа ошибка, но не та, которую убивают, а та, с которой живут.       Арсений выключил плиту.       Медленно обернулся.       В лице Антона не было жалости.       Не было снисхождения.       Было понимание. Молчаливое. Как будто он слышал это десятью телами сразу.       Мужчина поставил тарелку перед Антоном.       — Ешь.       — Не хочу.       — Ты за весь день съел только яблоко и пачку печенья. Ешь, или я сам в тебя это впихну.       Антон вздохнул. Уселся.       Взял ложку. Сделал пару глотков.       Потом остановился.       — А тебя… тянет к мальчикам, да?       Арсений поднял бровь.       Сухо. Даже лениво.       — Я думал, тебя не ебут такие детали.       — Я просто… Я не спрашиваю «потому что гей». Я про… Ну ты. Ты со мной так общаешься, будто… будто тебя штырит от этих стычек.       Тишина.       Арсений оперся локтями о стол, глядя прямо.       — Ты думаешь, я с тобой флиртую?       — Да.       — И ты хочешь, чтобы я это подтвердил?       — Я… не знаю.       Арсений молчал долго. Слишком долго.       И только потом сказал:       — Ты ребёнок.       Голос его был… мягким. Почти тёплым. Но от этого стало только хуже.       — Я не ребёнок, — процедил Антон, резко поднимаясь.       — Ты подросток. Переходный. Весь из шипов. Не понимаешь, чего хочешь, но уже хочешь, чтобы тебя держали. И если кто-то — старше, сильнее — вдруг рядом, тебе хочется проверить: «а сломается ли он?»       Антон молчал.       Дышал быстро. Губы дрожали.       — Ты хороший, Антон. Я не трону тебя. Пока ты не вырастешь. Даже если ты сам попросишь.       — Я не… — голос у него сел. — Я не просил.       — Но ты хочешь, чтобы тебя увидели. Хоть раз. Целиком. Без отвращения.       Антон не выдержал.       Подошёл к нему.       Плечом задел его плечо.       Просто встал рядом.       Ничего не говорил. Не смотрел в глаза. Просто стоял. Тело напряглось, будто ждал, что Арсений отступит. Или — прикоснётся.       Арсений не двигался.       Но взгляд его смягчился. Совсем чуть. Лицо — строгий профиль, с мягкими тенями под скулами. Волосы чуть сползли на лоб. Он посмотрел — не на Антона, а куда-то сквозь.       И всё же…       Рука дрогнула.       Он коснулся плеча Антона. Осторожно. Не как мужчина к мальчику — как взрослый к живому стеклу.       Лёгкий, почти невесомый жест.       Пальцы скользнули по рукаву.       Дольше, чем нужно. Тише, чем стоило.       Антон дёрнулся, будто его ударило током. Сделал шаг назад.       Но не ушёл.       Арсений поднялся.       — Пойду, покурю.       Он вышел на балкон. Закрыл за собой дверь.       Остался в темноте, только сигарета тлела.       И впервые… он не знал, что дальше.       Его тянуло к нему.       Этот хамоватый, раненый, злой подросток, в котором была смесь огня и страха.       Он хотел… обнять. Защищать.       И трахнуть. Одновременно.       И в этом — было настоящее проклятие.       Он смотрел в тёмное небо и шептал почти беззвучно:       — Подрасти, Антон, да поскорее.