Портрет Эндрю Элдрича

Концерт начинался через час. Старые зрители. Новые музыканты — очередные временные лица, которые скоро забудутся, сменятся другими. Так быстрее. Так проще. Они не успевают заметить, как дрожат его руки перед выступлением, как он избегает яркого света. Они не задают вопросов о том, почему он не записывает новые альбомы, почему все песни звучат вживую иначе, чем на пластинках. Они просто играют и уходят. Даже Гэри не удержал свое детище от харизматичного захватчика, с которым вместе начинал. Элдрич снял темные очки, протер их, снова надел, поправил, глядя в зеркало гримерки. Очки были тесными, врезались в переносицу, но он привык. Отмазка про «боязнь яркого света на сцене» давно стала частью его самого. Он и сам почти поверил в эту чушь, хотя когда-то все было проще — нужно было скрывать расширенные от наркотиков зрачки. Теперь же свет действительно резал глаза, выдавал морщины и усталость. В отражении на мгновение мелькнул тот самый образ с плаката — надменный взгляд, идеальные черты лица, та самая молодая красота, которой он когда-то обладал. Но стоило моргнуть, и наваждение исчезло. В зеркале снова был он — уставший, постаревший, потасканный, но все еще шикарный Элдрич. Разве что раньше он был похож на романтический образ вампира, а теперь — на Уорлока. — Может, поэтому я и меняю музыкантов так часто, — подумал он, — Чтобы никто не успевал понять, что я сам не знаю, кто я — тот парень с плаката или этот человек в зеркале. Временами он даже не понимал, смотрит он НА плакат или С него. На сцене он был другим. Темные очки скрывали взгляд, но голос… Голос все еще звучал узнаваемо, хотя в нем появились новые нотки — отчаяние, искренность, трагизм. Он пел старые хиты, и в каждой песне звучала история его жизни — истории о молодости и любви, отчаянные молитвы и забвение в саморазрушении, о страхе и принятии. Публика реагировала по-разному. Кто-то подпевал, ностальгируя по тем временам, когда Элдрич был на вершине. Кто-то смотрел с сочувствием, видя, как время беспощадно даже к кумирам. Кто-то презрительно фыркал, считая, что Элдричу пора на покой. Но никто не оставался равнодушным. В середине очередного концерта он вдруг остановился, затянулся сигаретой и, выпустив клуб дыма в зал, спросил: «Ну что, ребятки, а вы продолжите ходить на мои концерты, если я перестану петь и буду просто курить под музыку?» В зале раздался смех, кто-то крикнул: «Мистер Ужасный, да ты и так почти это делаешь!» Он усмехнулся в ответ и продолжил петь. Но после этих слов в зале воцарилась какая-то особая атмосфера. Все понимали, что за иронией скрывается что-то большее — признание в усталости, страх потерять себя, но и готовность принять неизбежное. После концерта Элдрич вернулся в гримерку. Усталость накатила мгновенно, как только погасли софиты. Он тяжело опустился на стул перед зеркалом, машинально хотел поправить несуществующую крашеную шевелюру, но тут же осекся. В зеркале он увидел себя молодым — пышные темные волосы, надменный взгляд, идеальные черты лица с фирменными тонкими скулами. Он на мгновение поверил в это наваждение, в эту иллюзию вечной молодости. «Да, старина Элдрич еще ого-го!», — пронеслось в голове, но тут же он отмахнулся от этой мысли. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и выдох, стараясь удержать ускользающее видение. Открыл глаза — шевелюры больше не было. В зеркале отражался он — постаревший, с морщинами и мешками под глазами, но спокойный. Взгляд упал на плакат, висевший на стене. Тот самый плакат, с которого все началось. Он с иронией вспомнил историю про Дориана Грея (ах, если бы это могло так работать!) и горько усмехнулся: «Ну что, мой портрет, сегодня я выгляжу особенно жалко?» Ему показалось, что силуэт на плакате стал каким-то размытым, нечетким. Он присмотрелся — да, так и есть. Парень с плаката словно растворялся в воздухе, исчезал, оставляя после себя лишь бледный контур. «Ведь я никогда и не был им на самом деле», — промелькнуло в голове. Элдрич усмехнулся, чувствуя, что сходит с ума от усталости. «Ну вот и все», — подумал он. — «Того парня больше нет. Остался только я». Он потянулся к бутылке виски — старая привычка расслабляться после концерта. По крайней мере, это было лучше, чем раньше, когда он искал забвения в куда более опасных вещах. Бывших наркоманов не бывает — если повезет, они переквалифицируются в алкоголики. — Как подобает настоящему англичанину, — пробормотал он, наливая себе на два пальца. Вспомнил, что в юности за этой бравадой и самовлюбленностью он спасался от одиночества самолюбованием, постоянно хамил коллегам и поклонникам — иронично, что фантазировал он именно о том плакатном образе, о той идеальной версии себя, которой никогда не был. Самоуничижительная усмешка тронула его тонкие губы. В памяти всплыло лицо Патриции Моррисон. Басистка, которую он когда-то пригласил в группу — отчасти из-за ее таланта, отчасти из-за яркой и сочной внешности, которая, чего греха таить, привлекала в зал немало мужских глаз. Общественности объявили, что она ушла из-за финансовых разногласий, но правда была и проще и сложнее одновременно: это была битва двух харизматичных гордецов за внимание, в которой он, ослепленный собственной гениальностью, даже не заметил, когда именно разбил ей сердце. Он помнил ее взгляд — смесь восхищения и обиды, которая с каждым днем становилась все горче. Особенно когда он пел — его низкий бархатный голос, такой надломленный и чувственный, будто он испытывал непрерывный оргазм прямо на сцене. Впрочем, так оно и было: каждый концерт превращался в экстаз от единения с публикой, от их энергии, от собственной власти над залом. А Патриция… Он был настолько поглощен собой, что не видел очевидного — она любила его. И эта любовь, отвергнутая и непризнанная, превратилась в ядовитую обиду, а затем — в конкуренцию за внимание. Она ушла, хлопнув дверью, оставив его в недоумении и с ощущением какой-то смутной вины. С тех пор о Патриции ничего не было слышно. — Интересно, где она сейчас? Простила ли она меня? — подумал он, и тут же одернул себя. Прошлое есть прошлое, и ворошить его — только бередить старые раны. А экзотичная Офра? Элдрич знал, с кем работать, чтобы привлечь побольше публики. Не понимал только, насколько разрозненными были Сестры. Элдрич поднял стакан, собираясь чокнуться с отражением, но замер: — Господи, как банально, — хмыкнул он и просто отсалютовал сам себе, — За тебя, старина. За то, что ты все-таки дожил до этого момента. Он встал, подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. Он больше не пытался найти в нем черты молодости, не искал сходства с плакатом. Он просто смотрел на себя — на человека, который прошел через многое, который боялся, страдал, любил и, наконец, принял себя таким, какой он есть. И в этот момент он почувствовал что-то новое — облегчение. Больше не нужно было притворяться, больше не нужно было бороться с временем. Он был свободен.