Утренний чай
4 мая 2025 г., 02:43
С тех пор, как Стелла оказалась на экспрессе, прошло по меньшей мере полтора года плюс-минус пара дней. Стелла не считала. У неё даже календарь, стоящий на рабочем столе, так и остался на том месяце, в который ей его подарили. Он, впрочем, так хорошо вписывался в интерьер комнаты с милым рисунком чёрного кота, изображенного на пастельном фоне и окруженном воздушными шариками, что Стелла никак не решалась перевернуть страницу. У него под лапами ещё были свалены кучкой нежные цветы сферической формы, которые отчего-то нравились первопроходцу.
За это время… произошло много всего. И теперь, пожалуй, события на Белобоге пугали не так сильно, потому что сравнить погибающую планету с тем же грозным Альянсом не представлялось возможным. Пенакония же… открыла много нового.
Коллекция фотографий росла в геометрической прогрессии. Удивительно, но довольно быстро Стелла переняла у Март 7 привычку фотографировать всё подряд и хранить снимки у себя в комнате. Только вот Март делала это из желания запечатлеть как можно больше моментов, чтобы в случае чего постараться вспомнить всё, а не начинать с чистого листа, как было в прошлый раз («Я не хочу вас забывать»). Март боялась, что однажды вдруг снова потеряет себя и своё прошлое. А потерять экспресс, воспоминания об их приключениях и дружбе… Не хотелось от слова совсем.
Стелла же рассматривала фотографии под самым разным углом. Иногда даже, разбирая свежие снимки перед сном, резко поднималась со стула и падала на кровать, переворачивалась на спину и смотрела на фотографию, крутя её так и эдак.
Фотография — это застывшее мгновение прошлого. Воспоминание, которое можно потрогать, пощупать и в котором можно утонуть.
Стелла смотрит на них. Всматривается в лица. Вернее, в выражения лиц. Неловко улыбается иногда, умиляясь какой-то домашней фотографии, где Март тискает Пом-Пом, словно та — это какая-то новая игрушка, в то время как господин Янг невозмутимо поправляет очки, сидя на диване, Химеко прячет улыбку в кружке кофе, а Дань Хэн устало прикрывает лицо рукой. Иной раз Стелла часами засматривается на фотографии Охотников за Стелларонами и переодически сопоставляет свои снимки с теми, что она нашла в базе данных экспресса. Разные. Совсем не такие.
Коллекция стремительно растёт, а над рабочим столом постепенно появляются новые фотографии: самые сокровенные, самые лучшие, самые дорогие сердцу. Не всегда идеальные, но в их неидеальности была своя прелесть, которую Стелла никак не могла объяснить. Знала только, что от этих фотографий на душе становится тепло.
И эта необъяснимая ценность вынуждала Стеллу из раза в раз отгонять Март от стола, чтобы та не сняла какой-то из снимков, прибрав к себе из вредности или от внезапного смущения, красками выступающего на лице.
— Вот так! — довольная собой, Стелла отталкивается руками от стола, продолжая стоять на стуле на коленях. Выпрямляется, когда стул наконец останавливается, и осматривает плоды своих стараний.
Фотографии с Пенаконии наконец-то дополнили всю картину. Вот она с Ахерон стоит под дождём — тайное фото, которое сделала Март, пока девушки этого не видели. Стелла тянет руку куда-то вверх, но так и не выпрямляет её полностью, ловя дождь кончиками пальцев. Задумчиво смотрит на падающие с небес капли воды, бьющим по оголенным от перчаток рукам и рассыпающимся на сотни таких же капель, только гораздо меньше. Ахерон краем глаза заинтересованно наблюдает за подругой. В её фиалковых глазах — таинственность, сливающаяся с ничем неприкрытой снисходительной нежностью.
Рядом красовалась удачная фотография, где они втроем, — Март, Зарянка и Стелла — выступали в Рифе Потока Сновидений. Это было что-то вроде благотворительной акции, благодаря которой девушки получили две недели индивидуальных занятий по вокалу от самой известной певицы Межгалактической сети. А здесь, на следующей… Их селфи с Светлячком незадолго до…
В дверь кто-то постучал, прерывая едва проявившиеся на подкорке сознания воспоминания. О Сне, о Пенаконии, о Свктлячке… Пожалуй, этот момент и хотелось и не хотелось забывать одновременно.
Стук повторяется. Три. Тихие и короткие.
— Проходи, Химеко, — обернувшись через плечо, не громче необходимого произносит Стелла. Снова отворачивается от дверного проёма, даже не посмотрев на гостью. Руки ложатся поверх спинки стула.
— У нас всё хорошо? — участливо интересуется навигатор экспресса, на мгновение задерживаясь в дверях. — Ты со вчерашнего дня не выходишь из комнаты.
— Я проспала завтрак, — пожала плечами Стелла в ответ. — Надеюсь, Пом-Пом уже не ругается из-за того, что я вернулась вчера в четыре часа утра? — усмехается первопроходец, неторопливо слезая со стула. Покрасневшие колени протестующе ноют.
— Она не знает об этом, — загадочно подмигнула Химеко, и они чуть ли не одновременно начинают сокращать дистанцию между собой.
— Спасибо, — искренне благодарит Стелла: от сердца в эту секунду отлегло, а в расплавленном золоте глаз всколыхнулась волна облегчения.
— Но в следующий раз не задерживайся… так сильно, — строго добавляет женщина, уперев одну руку в бок в характерной для неё позе.
— Ничего не могу обещать, — весело улыбается Стелла в ответ. Знает, что такой ответ не устроил бы Вельта и Дань Хэна, но прекрасно понимает, что Химеко поймёт её. Они… Чем-то похожи. Обе — последовательницы Освоения. Обе — яркие, но неприметные одновременно.
Безымянные и должны быть такими. Они идут по миру, скрытые от чужих глаз бело-серыми зонттиками. Пустыми. Незаметными, но почему-то всегда мелькающими в историях самых разных планет.
И Химеко гордится тем, какой путь смогла пройти Стелла. Гордится ей, как собственным ребёнком, но всё ещё не смеет надеяться на то, что она останется с ней до самого конца.
А Стелла уверена в обратном.
— Скоро ужин, — напоминает навигатор, вырывая подопечную из потока мыслей. — На этот раз, пожалуйста, не пропускай его.
Лёгкий кивок серой макушки.
— Я приду.
— Только не забудь переодеться, — мягко рассмеялась напоследок Химеко, после чего скрылась за дверью.
Стелла растерянно осмотрела себя: безразмерная футболка, короткие пижамные шорты, едва ли доходящие до середины бедра. Как... неловко вышло.
Однако эта случайность мало волнует тех, кто идёт по пути Освоения: уже в следующую секунду, словно почувствовав, что одна из Безымянных наконец освободилась от дел и желает заняться чем-нибудь ещё (честное слово, Стелле иногда кажется, что за ней кто-то следит и по громкоговорителю во всеуслышание сообщает людям о том, что она свободна для бесплатной работёнки), кто-то начинает писать на мобильный.
Полувздох-полустон — сложно сказать, чего в нём было больше: отчаяния или горя, — непроизвольно срывается с губ. Но делать нечего. Кто же ещё поможет бедным жителям Мира Грёз, если не девушка, способная разгадать любую загадку, совершить невозможное, противостоять неоспоримому и просто слишком добрая для того, чтобы отказать?
В этот день Стелла так и не придёт на ужин. Как и в следующий. То Космическая станция, то Сяньчжоу, то Пенакония, а потом вдруг — приятная неожиданность, однако! — Белобог. И так по кругу.
А Герте только и делай, что подавай результаты тестирования Виртуальной вселенной да изучай область неопознанного, а потом не забудь побродить в мире, уничтоженном в период нападения Нашествия Роя. Высокомерие пепеши на Пенаконии со временем начинает раздражать, а последователей Санктус Медикус уже видеть не хочется. И только на Белобоге Стелле не надоедает работа исследователя, потому что на тысячи километров бескрайних промёрзших пустошей она — одна-единственная. Стелларон в груди греет и Стелле почему-то кажется, что он посверкивает, вторя её тихому напеву. Иногда им действительно хорошо вместе. Наедине.
«Так и должно быть», — понимает Стелла.
Среди бесчисленных фотографий у неё есть отдельная категория. «Март и Дань Хэн». Она так и называет её мысленно, когда сортирует очередную кучку запечатленных моментов их повседневной жизни. На этой, например, они украшают свежеиспеченный торт для Пом-Пом: Март, в своём черезмерном старании и полностью поглощенная процессом, с высунутым языком отсаживает розочки на верхнем ярусе. Её лицо запачкано кремом, фартук — уже высохшим тестом и йогуртовой начинкой черничного цвета, руки — ганашом из белого шоколада. Дань Хэн, сидя на корточках, выстраивает композицию из бисквитных фигурок — миниатюрных версий членов экипажа. Следующее фото отличалось своей динамичностью: на нём Дань Хэн повернул голову, отвлекаясь от работы и нечаянно роняя фигурку Пом-Пом, потому что Март летела назад спиной вперёд. В моменте от испуга она сильно сжала кондитерский мешок в руках, из-за чего крем летит куда-то в сторону.
Следом идёт фотография, где Дань Хэн подхватывает Март и та, всё ещё не до конца осознавшая произошедшего, смотрит на него вопросительно-недоуменно. Ракурс, кстати, был удачный, вид сверху обеспечивал возможность лицезреть всю гаммы чувств Март: Стелла тогда, вовремя подхватив лестницу, с которой упала подруга, забралась на неё, не упуская возможности для удовлетворения своей потребности в практике по фотографированию.
Далее — ещё несколько похожих, только на каждой из них выражение Март чуточку отличается. Удивление, неловкость, смущенный смех — Стелла готова поклясться, что до сих пор слышит его, когда смотрит на ту фотографию, — а затем и красочное возмущение. Вот она порывается слезть с рук Дань Хэна, пока тот поднимает спокойный и лишь самую малость озадаченный взгляд на Стеллу.
Что ж, в тот раз ей сильно досталось от Март. Признаться, она бы никогда не подумала, что подруга способна на такое, но боль в спине и адская мигрень на протяжении следующих суток говорила за неё лучше всяких слов. Ну, нет худа без добра, ведь фотографии остались целы и Март не смогла их удалить: Стелла оказалась проворнее и быстрее, хоть и не увернулась от летящего в неё половника.
Кстати, тот торт получился очень вкусным.
Где-то ещё должен был лежать снимок, где Стелла — как главный кулинар, руководивший всем процессом от и до, но позволивший друзьям взять на себя эстетическую составляющую, — выносит торт в общий вагон. Вокруг — темно, лишь свет горящих свечей играет на светлой коже первопроходца и слабо освещает лица вокруг. Девушка сидит на корточках, протягивая торт навстречу Пом-Пом, готовой расплакаться от счастья и неожиданности. Химеко любяще улыбается, стоя рядом с Дань Хэном, уголки губ которого приподнялись в ласковой усмешке. Господин Янг наблюдает за младшими челнами экипажа: помнится, той фотографии есть два экземпляра и на одном он смотрит в сторону Дань Хэна, а на другой — туда, где стояла Март и Стелла с Пом-Пом.
Но это другое воспоминание. Общее.
У Стеллы есть фото, где Дань Хэн утирает сливочно-сырный крем с лица Март. Где Дань Хэн треплет короткие розовые волосы, словно хвалит за что-то. Где они, вдвоём, спят плечом к плечу в общем вагоне: у Дань Хэна в руках раскрытая книга, готовая вот-вот выскользнуть из рук и упасть, а у Март — телефон, на котором открыта какая-то реклама. Кажется, на следующий день они отправились на Лофу, чтобы…
Чтобы что?
Ох, Стелла не знает. У неё хорошая память, но именно этого она не помнила. Признаться, она редко была в курсе того, что делают её друзья вне экспресса. Почему-то она привыкла к мысли, что Дань Хэн большую часть времени проводит в архиве, а Март крайне редко выбирается из уютной комнаты. Разве что по магазинам пройтись да новых снимков поделать.
И всё же сложно было не заметить эту нежность и теплоту, сияющую в паре столь родных глаз. Серые, почти морские, — Дань Хэна, — смотрят на Март — нежно-нежно голубую и мягко-мягко малиновую. Стелле кажется, что Март действительно похожа на молочный коктейль. Такая же холодная и такая же яркая на вкус. А её улыбка — такая же светлая и чистая, как улыбки детей, бегущих покупать мороженое. Стелле кажется, что Дань Хэн действительно похож на море. Спокойное, неохватное и непостижимое. Глубокое в своём понимании, бесконечное в своей обширности.
Стелле кажется, что она чего-то не понимает.
— Знаешь, на свете есть одно чувство, которое сильнее всех других, — однажды сказала Химеко, когда Стелла пришла к ней, рассказав об одной девушке из Подземья, которую бросил возлюбленный, вступив в ряды Среброгривых стражей. Он начал посылать ей вещи анонимно спустя три года после того, как связь между Надмирьем и Подземьем была разорвана. Как оказалось, тот юноша погиб от внезапно обострившейся неизлечимой болезни, не пролежав в изоляторе и дня с тяжелым ранением. — Этот парень знал, что погибнет. И принял решение пойти на риск, чтобы обеспечить своей подруге какую-никакую жизнь. Это чувство…
Нет чувства сильнее любви.
Любят ли друг друга Дань Хэн и Март?
Стелла читает книги: от психологических романов до научных исследований, от чёртового тезауруса эмоций до пособия по самоанализу и эмпатии.
И тогда, наконец-то, делает вывод: да.
Да, они любят. Да, они встречаются. Да, они постоянно проводят время вместе. Да, они украдкой целуются на прощание, когда Дань Хэн утром выходит из комнаты Март, а Стелла, невольно ставшая свидетелем, стыдливо прячется за стеной и по сей день боится, что её тогда заметили.
Да, да, да.
. . .
У дождя нет друзей. Улицы с его приходом стремительно пустеют, а последние прохожие прячутся под зонтиками, ограждая себя от ненавистной воды, из-за которой потом приходится стирать одежду. — Ты снова гуляешь здесь одна? Вкрадчивый голос прорезает шум дождя и вода вдруг перестает бить по лицу, рукам и голове. Стелла встает вполоборота и встречается с знакомой тёпло-холодной улыбкой припухлых нежных губ. В пурпурно-розовых глазах не то насмешка, не то забота — не поймешь. Это уже второй раз, когда они так встречаются. Под дождём. — Что ты здесь делаешь? Стелле кажется, что она задаёт этот вопрос каждый раз, когда встречается с Кафкой. А ещё ей кажется, что она ни разу не получила от неё ответа. — Могу задать тебе тот же вопрос. — В отличие от тебя, я не объявлена в розыск Корпорацией, — самоуверенно усмехнулась Стелла. Кажется, обмен дерзостями с Блэйдом ей не пошёл на пользу. Хотя, кто знает. Иногда важно защитить себя, отвечая колкостью на колкость. — Как будто меня это когда-нибудь останавливало, — смех Кафки едва слышный. Чарующий. Как будто в нём звучит эхо Шёпота Духа и невербально влияет на Стеллу, всякий раз завораживая и заставляя выпасть из реальности на доли секунд. — Как твои дела? — неожиданно интересуется Охотница, открывая глаза и сосредотачивая всё своё внимание на чужом лице. Кафка почти протягивает руку, чтобы коснуться щеки Стеллы. Смотрит почти так, как смотрит Химеко. Рядом с Кафкой почти хорошо. Почти. — Не знаю, — отчего-то честно отвечает Стелла, отводя разочарованный взгляд в сторону. — Что-то случилось? — участливо спрашивает Кафка, приблизившись к первопроходцу. Вот так, стоя под чёрным зонтиком, они встречаются под дождём. — И да, и нет, — поджав губы, признаётся первопроходец. Добровольно. В этом, наверное, заключалась тайная способность Кафки: не убеждения, а выведения на чистую воду. — Какие-то трудности на экспрессе? — озабоченно уточняет, чуть склоняя голову к плечу. — Поэтому ты ушла в такую погоду? — Нет, — качает головой Стелла, невольно вздрагивая под пристальным вниманием Кафки. Она проницательна. Как Химеко. Она умеет понимать… Без слов. Слушает мысли, а не голос. — Я просто хотела развеяться и… Подумать. — Значит, всё-таки проблемы с экипажем, — догадливо усмехается Охотница. — Ты преувеличиваешь. — И всё же… что тебя беспокоит? — спрашивает вполне серьёзно, с ощутимой настойчивостью. Хочет получить признание. — Я не могу это объяснить, — растерянно отзывается Стелла, дёрнув плечом. Одежда противно липнет к телу, с промокших волос стекает вода, струясь по коже медленным, щекочущим потоком. — Но мне иногда кажется, что я… Лишняя в этой истории. Стелла смотрит на фотографии и её взгляд скользит от лица к лицу, но никогда не задерживается на собственном — таком малозначительном и пустом. Она не понимает, почему Зарянка говорит, что у неё есть актёрский талант — она же ничем не выделяется! У нее же даже нет той живой искры в глазах, как у Март, нет её изящности и театральности! Нет и харизматичности, как у Химеко, которая может улыбаться одними глазами, а утешить способна даже без слов: банальной кружкой чая, заваренной специально под настроение, которое она улавливает удивительно тонко и умело. Нет и такой глубины глаз, как у Дань Хэна, нет такого голоса, который почему-то въедается в память и всякий раз звучит в голове целыми цитатами. Нет и способности погружаться в роль, как у господина Янга. Движения Стеллы скованны, когда это не касается боя. И хотя Чёрный Лебедь и Ахерон любят вальсировать с ней в купе экспресса, девушка твёрдо уверена в одном: в ней нет ничего особенного, а всё внимание, которое ей уделяется, во многом подковано Стеллароном в её груди. Стелла смотрит на фотографии и мягко касается подушечками пальцев глянцевой поверхности. Гладит осторожно, раскладывает в альбоме друг за другом бережно. Стелла смотрит на фотографии. И ей хочется сгореть вместе с ними. — Почему ты так думаешь? — возвращает к реальности ласковый голос Кафки. Остекленевший взгляд золотых глаз обращается к ней, но смотрит сквозь. — Я не вписываюсь. — Это они так сказали? — Нет, я сама так решила. — И когда ты стала такой самостоятельной? Смех Кафки приглушенный. Далёкий, но преисполненный чего-то близкого. Родного. Стелле кажется, что её лихорадит. Но головокружение проходит, когда они останавливаются и девушка прижимается спиной к несущей стене одного из домов жилого района Сяньчжоу. Спасительная прохлада касается лопаток, позвоночника и затылка. — Полагаю, произошло какое-то недопонимание, — Кафка отворачивается, но не отходит, всё так же держит зонт над их головами. Поднимает глаза вверх, наблюдая за темными тучами, застилающими небосвод беспросветным полотном. — Знаешь такую историю в книгах, где раскрывается проблема «третьего лишнего»? — наконец находит, с чего начать, Стелла. — Избитое клише, — равнодушно отвечает Кафка. — Март и Дань Хэн, кажется, любят друг друга, — без всяких предисловий, прямо высказывает своё предположение первопроходец. — Это мешает? — пурпур чужих глаз заинтересованно сверкнул в вечерних сумерках. — Не знаю, — снова мнётся Стелла. — Не хочу доставлять им неудобства. Верно. Не хочет. Поэтому каждый раз, когда случайно застаёт Дань Хэна и Март за чем-то личным (вроде перешёптываний в архиве, утренних бесед за чашкой кофе, уютных ночёвок у Март в комнате…), то всякий раз оказывается в своей ванной, запирается на замок, включает воду зачем-то и, сняв кофту, проходится тонким лезвием в области рёбер. Чтобы кофта точно всё скрыла. Стелла не может объяснить, что побуждает её к этим действиям. Это не что-то жгучее. Скорее что-то тянущее вниз, проходящееся острым лунным диском по сердцу, из раза в раз открывая из ниоткуда взявшуюся рану. Эмоции смешиваются в серо-черное месиво, где уже не отличить радость от скорби, горечь от счастья, а вину от влюбленности. Стелла теряется в этой палитре чувств и задыхается. Случайно надавливает на лезвие сильнее обычного и тихо вскрикивает. А потом вдруг понимает, что так… Становится легче. Сложно сказать, в какой момент привычная белая кофта сменилась на чёрную водолазку, приятно ложащуюся на кожу, а юбка — на лёгкие и свободные темные штаны. Только куртка осталась неизменной. Светлячок говорила, что водолазку следовало бы сменить на белую блузку и даже подарила такую (вместе с ещё несколькими элементами гардероба, предварительно расписав, что с чем лучше всего носить. И нет, Светлячок не сомневается во вкусе Стеллы, она просто так проявляет свою заботу!). Однако Стелла пока что продолжала носить водолазку и штаны, всё реже появляясь в общем вагоне и всё чаще отказываясь от совместных ночёвок с Март и Дань Хэном: её короткая пижама совсем не прикрывала порезы на руках и лишь немного скрывала те немногочисленные, что были на бёдрах. Стелле не хотелось, чтобы друзья видели её такой. Чувствовала, что то, что она делает, — неправильно. И всё равно продолжала. — Ты запуталась, — слова Кафки касаются воспаленного разума, как боязливый ребёнок касается глади воды: секундно, мимолётно. Но так точно, потому что рябь после этих слов ещё долго не прекращается, кругами идёт по воде всё дальше и дальше. — Светлячок говорила, что в последнее время ты выглядишь подавленно. Расскажи мне ещё. Стелла не замечает, как Охотница вдруг оказывается напротив неё. Запах крови — который Стелле явно мерещится — смешивается с приторностью вина. Этот запах искрит, яркими вспышками взрываясь перед глазами первопроходца. Она молчит. И Кафка не сдерживает усмешки. Тихой. Кроткой. Печальной. — Помнишь, я говорила, что ты всегда сможешь вернуться ко мне? — Да. — Тебе не нужно бояться, наш разговор останется только между нами и я не стану осуждать твой выбор, — успокаивающе кладёт руку на чужую щёку. Стелла борется с желанием тут же закрыть глаза и приластится к чужому теплу, растаять в чужих руках и исчезнуть из этого мира. Никогда не открывать глаз. Так и стоять… под дождём. С Кафкой. — Когда мы с Серебряным Волком оставили тебя на станции, я попросила тебя довериться тем, кто будет рядом с тобой в момент пробуждения. Пауза. Так оно и было. Стелла помнит. Она ведь так и поступила: последовала за ними, ведомая тёплой рукой Март и наставлениями Дань Хэна. — Если ты вдруг стала сомневаться в экспрессе, то эту проблему нужно решить, — проговаривает Охотница. Её слова объективны. Всегда. — Даже если ты не хочешь, убегать вечно не получится. Но если вдруг ты правда решила, что на экспрессе тебе нет места… Она не договаривает. Стелла сама заканчивает за неё, но мысленно. Кафка примет её. Укроет. Защитит. Вернёт к Охотникам. И тогда она получит свой сценарий от Элио. Станет такой же преступницей. Возможно, однажды встретится с некогда родным Звёздным жкспрессом в битве. И ей придётся сражаться, глядя в испуганные, полные отчаяния глаза Март. Придётся сражаться, противостоя решительности Химеко. Придётся сражаться, отбиваясь от атак Дань Хэна, который вроде и не хочет биться, а всё-таки должен. Придётся сражаться, защищая Стелларон в своей груди от господина Янга, который наверняка будет пытаться защитить мир от того, кто хранит в себе разрушительную силу Нанука. — Я… — Стелла сглатывает. — Не знаю, где могу найти себе место. И в этом признании больше боли, чем в любом шраме на её теле. Это даже больнее, чем та секунда, когда копьё Коколии пронзило ей сердце. Это… Ранит, потому что ты вдруг осознаешь то, чего так долго избегал. Кафка вздыхает. А Стелла всё-таки закрывает глаза, зажмуриваясь и отчаянно прижимаясь к чужой ладони, облаченной в перчатку. Кафка вообще не промокла, в то время как Стелла с головы до ног была пропитана дождевой водой. Холодный ветер побеспокоил бы, но в другое время и даже не Стеллу. Стелле всё равно. — Я провожу тебя, — убирая ладонь и вызывая недовольный вдох у Стеллы, проговаривает Кафка. — Пора возвращаться. И мне, и тебе. Выразить протест не получается: накидка Кафки ложится на плечи и согревает продрогшую девушку на протяжении всего пути к причалу, с которого обычно можно было перебраться на экспресс. С Кафкой неоправданно хорошо. И это кажется правильным и неправильным одновременно. Стелле многое кажется. И она уже не отличает правду от лжи, а истину от обмана. Даже Сампо позволила снова себя надурить, но сейчас речь не об этом. Совсем не об этом. — Разберись в своих чувствах, — не хватает нежного поцелуя в лоб на прощание, но его никогда не будет. Это лишь бредни Стеллы на фоне подскочившей температуры, которая уже к полудню спадёт, стоит только выпить на завтрак три жаропонижающих в двойной дозе. — Только так ты сможешь сдвинуться с мёртвой точки. Это напутствие эхом звучит в голове. Не отпускает и потом, когда Стелла, разгоряченная после душа, падает на кровать, зарываясь в мягкое одеяло и тщетно пытаясь согреться. Она не знает, сколько времени проворочалась на постели, прежде чем свалилась на пол и вынужденно поднялась на ноги — за обещанной себе вчера порцией жаропонижающего и добавившегося к нему обезболивающего. Заглушать чувства проще, чем разбираться с ними. «Кафка не умеет давать советы», — думается Стелле, когда она, в запасной водолазке и чистых штанах, стоит в кухонном вагоне и запивает обезболивающее жаропонижающим. Не знает, что так делать нельзя. А может, знает, но из лени не собирается придерживаться инструкций (которые она уже не раз нарушила по дозировке) и наливать себе воду четыре раза. Три кружки — максимум. Больше — много, муторно, лень. — Стелла? Сонное бормотание Март выводит девушку из едва достигнутого душевного равновесия: она поворачивается к дверному проёму лицом и закашливается, прикрывая рот рукой. Поперхнувшись, судорожно глотает, чувствуя, как жжёт слизистую носа и горла. Дань Хэн тоже тут. Появляется за спиной Март и, быстро оценив ситуацию, забирает кружку из рук Стеллы и легко похлопывает её по спине. Чёрт. — Ты в порядке? — подлетает к подруге заботливая Март, встревоженно заглядывая в чужие глаза. Дань Хэн хмурится, принюхиваясь к разведенному в кружке напитку сомнительного мутно-белого цвета. — Да, спасибо, — коротко отзывается Стелла и тянет руку за кружкой, но Дань Хэн отставляет ту в сторону, загораживая собой. Оба взлохмоченные, только что поднявшиеся с постели, они, наверное, хорошо провели эту ночь: снова ведь играли в настольные игры, либо Март тренировалась в искусстве макияжа на Дань Хэне. — Ты чего? — как можно невиннее спрашивает Стелла, беспомощным взглядом провожая кружку, скрывшуюся за спиной друга. — Зачем тебе жаропонижающее? — строго осведомляется тот, в мгновение ока сокращая расстояние между ними. — Ты заболела? — лепечет Март и её растерянность максимально мило смотрится с заспанным видом и просто идеально подходит новенькой пижаме с коротким рукавом и цветочными штанами. — Нет, — врёт по привычке Стелла. Отнекивается, в напрасной надежде на то, что ей удастся смыться куда-нибудь на ближайшую янтарную эру. Куда-нибудь, где её по сигналу телефона даже Серебряный Волк не найдет. — Не верь ей, — тут же встревает Дань Хэн и его рука ложится на девичий лоб. Взгляд становится суровее и для Стеллы это не предвещает ничего хорошего. — Где ты была вчера? — В городе, — хотя бы один честный ответ должен прозвучать сегодня в этой комнате. — В ливень? — сухо уточняет архивариус. Этот тон вызывает дрожь, пробивающую всё тело: табун мурашек проносится по спине, пересчитывая все позвонки. Стелла робко кивает, туго соображая и заставляя шестерёнки в голове крутиться через силу, скрипя и изнашиваясь всё сильнее: в ближайшем будущем её из-под своего контроля не выпустят. И она снова будет отвлекать их. Снова им придется находится рядом с ней, а не наедине друг с другом. — Март, подготовь компресс, — решает всё за всех Дань Хэн и, не давая Стелле и секунды на то, чтобы сообразить или среагировать, подхватывает её на руки. Март живо кивает и бросается к шкафчикам на поиски какого-нибудь небольшого тазика с невысокими краями. Дань Хэн с самым мрачным видом покидает кухню. Стелла пристыженно отводит глаза, не зная, куда себя деть. Больше всего её пугает молчание Дань Хэна. И то, что он даже не пытается на неё посмотреть. Комната Март 7 непривычно яркая. Стелла давно не была здесь: пожалуй, даже слишком давно. Фотографий (и их проекций) на стене заметно прибавилось, игрушек на кровати и образцов одежды в уголке — тоже. Это всё что Стелла успевает заметить, прежде чем Дань Хэн укладывает её на кровать — необычайно мягкую, обволакивающую пухом. Он садится рядом., на край. — Голова не болит? — с ничем неприкрытым беспокойством спрашивает юноша. Его плечи, очевидно, напряжены и... Таким... Стелла ещё не видела его. — Вам не о чем беспокоиться, — начинает было отвечать девушка, но её перебивают: — Это не ответ на мой вопрос. Не увиливай. — Дань Хэн, пожалуйста. — Передозировка жаропонижающего может привести к отравлению, если ты вдруг не знала, — снова прерывает тот. — Не холодно? — Душно. И это Стелла ляпнула очень зря, потому что если тяжело дышать — нужно освободить грудную клетку от лишнего давления. В частности — от одежды. А ей снимать одежду противопоказано по понятным причинам. Но Дань Хэн об этом не знает. А Стелла слишком слаба, чтобы противиться ловкости чужих рук. Рваный вдох опаляет кожу. Смутно вспоминается осторожное, неверящее, касание, идущее вдоль рёбер. Стелла не совсем понимает, каким образом она вообще оказалась этим утром на кухне, почему не ушла, как обычно, в свою комнату с лекарствами и почему послушалась вчера Кафку, решив лечь спать, а не продолжить ночные похождения. Ответа на этот вопрос она так и не узнает, зато ухватит угасающим сознанием жуткую мысль, которая тошнотворно-ясно бьёт в виски вместе с кровью: они узнали. Но шёпот Дань Хэна у самого уха не кажется страшным. Он ласковый и убаюкивающий, уютный, родной и знакомый, хотя Стелла никогда прежде не слышала шёпота Дань Хэна. Странно. Всё происходящее — сплошная странность. Может, это сон? Пузырь Грёз? — Всё хорошо. Нет. Не всё.. . .
«Всё будет хорошо» Из уст Стеллы эти слова звучат более чем убедительно. Она оборачивается через плечо, открывая друзьям спокойную улыбку, исполненную решительности и готовности — без преувеличений — ко всему. Она обводит взглядом лица присутствующих и едва заметно кивает собственным мыслям, прежде чем сделать первый шаг. Она всегда идёт первой. Не из намерения принять удар какой-то внезапной ловушки на себя. Не с целью поколотить врага в одиночку. Стелла просто всегда идёт вперед. Просто безвольно падает, подобно звезде, а потом вдруг вспыхивает пламенем и, словно феникс, поднимается на ноги как ни в чем не бывало. Просто продолжает сражаться. Просто отбивает большую часть атак, защищая друзей. Стелла просто… — …Безумна! Март ходит из стороны в сторону перед койкой Стеллы, не находя себе места от беспокойства. Пару часов назад им написала Наташа с просьбой срочно прийти в её клинику. Каково было их удивление, когда причиной вызова стала Стелла, бесчувственно лежащая на одной из кроватей с не самым мягким и удобным матрасом. Но в Подземье не было других. — Она помогала мне с доставками до того, как это случилось, — пояснила Наташа, отозвав разнервничавшихся Безымянных в сторону. — Ну, знаете… дети Подземья её полюбили и только и ждут возможности пообщаться или поиграть со Стеллой. Один из проказников решил, что самы йлучший способ привлечь чужое внимание — угодить в беду. Он отправился в Фрагментум. А Стелла за ним пошла. — Так она же любого монстра на лопатки уложить может! — восклицает Март, свято уверенная во всемогущности подруги. — У неё не было оружия с собой. Она оставила его здесь. Март громко охает, а Дань Хэн с трудом сдерживает страшное ругательство, которое сам не знает, откуда взял. — Насколько я понимаю, с рукопашным боем Стелла не знакома, — прокашлявшись, продолжает Наташа, отмечая неестественную бледность Март и подумывая о том, чтобы дать ей успокоительного. — Ребёнка того она буквально на руках несла. Вероятно, сначала её ранили и тогда она уже поняла, что лучшим выходом из ситуации станет бегство.— Хорошо ещё, что поняла… — бормочет Дань Хэн в ответ. — Спасибо тебе, Наташа.彡
— Чем нужно думать, чтобы, едва выйдя чуть живой из битвы с Коколией, сунуться в Фрагментум без оружия? — недоумевает Март. Клиника уже опустела: время было позднее и другие пациенты, пройдя все необходимые процедуры, вернулись домой. Остались только они втроем. — Успокойся, Март, — просит Дань Хэн, притягивая подругу к себе на колени. Ласково обнимает, утыкаясь носом в чужие волосы и щекоча дыханием чужое ухо. Март смущенно-недовольно смеётся, пытается оттолкнуть друга, но он сильнее и настойчивее. Март проигрывает. Всегда проигрывала, когда дело касалось редкой ласки со стороны Дань Хэна. — Она будет в порядке. — Правда? — в голосе Март звенит горечь и неподдельный страх. — Да.. . .
«Да ладно вам, будет весело!» Из уст Стеллы это звучит напрягающе, но и Дань Хэн, и Март почему-то ей верят. Примерно две трети всех их приключений, пожалуй, начиналась именно с этой фразы. Но Март и Дань Хэн верят свету золотых глаз, непоколебимой вере Стелля в чём-то, о чём она сама знает ровным счетом ничего. Стелла вообще странная, но эти странности как-то прижились. И больше не смущает её черезмерное любопытство, несвоевременные вопросы, которые зачастую касаются самых разных направлений и никак не взаимосвязаны друг с другом: наверное, именно поэтому Стеллу трудно понять. Её мысли хаотичны и непостоянны. В какой-то момент всё стало иначе и теперь Дань Хэн понимающе оправдывает Стеллу, но вечно ищет её взглядом, чтобы проследить за тем, чтобы ничего не случилось, пока Март фотографирует то, как их общая подруга запускает с крыши «Незимья» своё первое изобретежение: летающую механическую птичку, собранную исключительно из честно собранного в переулках мусора! Дань Хэн и Март радуются маленькой победе Стеллы. Радуются и тому, что могут видеть свет её глаз, смеяться вместе с ней, обнимать её. — Март, ты…! Стелла метнула возмущенный взгляд в сторону подруги, чуть поворачивая голову назад: дорогая подруга с самым наглым видом забралась к ней на спину после того, как она встала в планку. Очевидно, это месть за то, что на прошлой тренировке Стелла пыталась рассмешить её во время подхода. Правда, Дань Хэн потом заставил их обеих делать дополнительный круг, но Март, видимо, считала, что это недостаточное наказание для Стеллы и она имеет полное право отыграться сегодня. — Дополнительный вес не повредит! — Март весело, а Стелле чертовски больно. И она, конечно же, могла бы сбросить неосторожную подругу на пол, но вместо этого старалась сохранять равновесие, чтобы — не дай Эоны! — девушка не свалилась. Стелла готова простить Март любую глупость. Любую наглость. Готова пойти с ней на край света и в чёрную дыру, лишь бы она улыбалась. Лишь бы не обиделась. Даже если из-за этой слабости у неё потом будет нестерпимо болеть спина и пресс. — Ты… тяжелая… — судорожно выдыхает Стелла и Март чувствует, как тело под ней начинает дрожать. Девушка тут же подскакивает и одним прыжком оказывается в сторонке. Стелла тут же обессиленно падает на пол. Она громко дышит, восстанавливая дыхание. А Дань Хэн молча восхищается её выдержкой.. . .
Открывая глаза, Стелла не сразу понимает, где находится. Не сразу вспоминает о недавнем происшествии. Не сразу осознает, что по обе стороны от неё — Дань Хэн и Март. Сквозь тревожный сон первопроходец чувствовала, как кто-то нежно перебирает её волосы, периодически начиная массировать голову, а кто-то другой осторожно копошится вокруг да около. Стелла невольно сравнивает этого «кого-то» с птицей, которая устраивает себе гнёздышко. Это… самое свежее воспоминание. Предыдущие события не хотелось помнить, но разум, словно издеваясь, подкидывал самые красочные иллюстрации к пережитым моментам. Местами даже додумал, чтобы произвести бо́льший эффект. Тело не слушается. Словно налитое свинцом, оно неохотно, с огромным трудом приподнимается на руках. Ощущается чужим. Руки, ноги, голова… всё. И комната Март тоже. И тот факт, что Стелла здесь находится, между ними, между Дань Хэном и Март… кажется неправильным. Она… снова им помешала? От этой мысли воротит. Тошнит. Хочется отмахнуться, но это единственное, что готов сейчас крутить на повторе мозг. Стелла не собирается это терпеть и выскальзывает из комнаты, оставляя свою водолазку где-то там. Плевать. Девушка идёт по коридору и тешит надежду о том, что ей всё-таки удастся скрыться, спрятаться и никогда не знать продолжения этой истории. К чёрту сценарий Элио! Он не рассчитал, что Стелла может оказаться такой… Такой… Слабой? Кафка серьёзно даёт плохие советы. Просто ужасные. Всё стало только хуже. Теперь она крадётся по коридору спального вагона, в своих штанах, белой свободной майке, которую, вероятно, достали из шкафа Март, и куртке Дань Хэна, закрывающей все шрамы на руках. Теперь она должна придумать, куда сбежать, где спрятаться и есть ли смысл брать с собой телефон. В конце концов, можно взять побольше кредитов, сменить имидж, поселиться на Пенаконии в общежитии Академии Оригами и отучиться на Грёзотворца. План хороший, но нерабочий как минимум потому, что на Пенаконии её узнают из тысячи. Арендовать звёздный ялик на Лофу, чтобы добраться до ближайшей планеты? Или другого корабля Альянса? Или просто поселиться в Подземье, в забытой Эонами глуши, где монстры станут твоими соседями, а одиночество — верным спутником на оставшуюся жизнь?Разве не проще просто…
— Стелла.поговорить?
Когда называют по имени — это сигнал, призывающий либо к действию, либо к вниманию, либо… Стелла застывает на месте. Недалеко она ушла: ровно два шага от двери. Тяжело вздыхая, девушка разворачивается лицом к Дань Хэну, который почему-то больше не выглядит сонным. Только слегка напряженным и взволнованным. Взвинченным его не назовёшь: местный дракон был скуп на эмоции. Вернее, старался не беспокоить окружающих проявлением этих эмоций. — Прости, я… — начинает было первопроходец, но тут же запинается, теряясь. Ей нечего сказать. Нечем защищаться. — Мы с Март хотели поговорить с тобой, — пропуская извинения мимо ушей, берет инициативу в свои руки Дань Хэн. Его взгляд скользит по рукам Стеллы и заметно тускнеет, задерживаясь на запястьях и в области грудной клетки. — Но теперь я понимаю, что нам следовало сделать это раньше, — он делает шаг навстречу, — гораздо раньше, — повторяет, поджимая губы и наконец отрывая взгляд от рук, переводя его на расстерянное лицо. Стелла молчит. — Мы не расскажем Март об… этом, — он делает неопределенный жест рукой, взмахивая кистью. — Но только при условии, что ты перестанешь так делать и… — снова шаг, — позволишь помочь. Стелле хочется сорвать с плеч чужую, такую теплую и такую уютную, куртку. Хочется уйти, но желание остаться сильнее, потому что уходить не хочется вовсе. Парадокс сердца и отдела головного мозга. Именно поэтому Стелла эти долгие два месяца носилась по поручениям, хватаясь за любое, даже самое маленькое, как за спасительную соломинку в океане неизведанных чувств. Лишь бы не возвращаться, лишь бы не мешать экспрессу, лишь бы не причинить вреда, лишь бы не обидеть, лишь бы… Иррациональное поведение было спасением в этом беспорядке. Но сейчас Стелла видит, что Дань Хэну больно. Больно смотреть на неё, но он упрямо держится, потому что знает, что сейчас он должен быть сильным. Должен взять всё в свою руки и сделать всё правильно. Не спугнув, не оттолкнув, не задев. Дань Хэн не спрашивает почему, возможно, он даже уже нашёл тысячу собственных объяснений. Он не спрашивает зачем, потому что это уже не так важно. Он не спрашивает, что он может сделать, потому что уже знает, что он должен сделать. Дань Хэн ни в чем не винит Стеллу, вполне возможно даже, что корит за что-то себя. Стелла не знает, за что и действительно ли это так. Вообще, ей трудно даже предположить, потому что со своей стороны не может его ни в чем обвинить. — Пойдем, не стоит стоять на холодном полу, — показывая, что эта тема временно закрыта, Дань Хэн приоткрывает дверь в комнату Март и отходит в сторону, приглашая подругу войти первой. Делая выбор в безвыходной ситуации ты создаешь лишь иллюзию этого самого выбора. Стелла просто подчинилась. Будь её воля — её давно бы здесь не было. Примерно вчера, если быть чуть точнее. В комнате их уже ждёт Март. Завернувшись в кокон из одеяла, она бросает неспокойный взгляд то на Стеллу, то на Дань Хэна, который почти сразу оказывается рядом с любимой. И Стеллу снова мутит, потому что живот опять неприятно скручивает, а шрамы на рёбрах начинают зудить, напоминая о том, как много нетронутых участков кожи осталось там, под майкой. Собирая себя по частям, Стелла всё-таки сосредотачивает своё внимание на тех, кого, на самом деле, давно полюбила, хоть и не поняла этого. Это стало естественным чувством, которое можно было с лёгкостью списать на дружескую привязанность. Не углубляясь в подробности. Но сейчас Стелла предельно чётко осознает непреложную истину: Она готова положить жизнь за Март — даже почти сделала это во время сражения со Зверем Судного Дня, — готова простить ей под ноль потраченные деньги с её карты, готова целыми днями ходить по магазинам и оценивать её образы, готова без устали слушать её выдуманные истории о прошлом, внимать безумным теориям о продолжении очередной манги или сеттингового романа, готова сделать всё, чтобы Март была счастлива и не думала о том, как жесток мир. Готова сделать всё, чтобы маленький мир Март, который она так бережно хранит на экспрессе, всегда оставался таким же чистым, таким же светлым. Таким же. А ещё Стелла готова часами сидеть в архиве и читать уже тысячную по счёту статью под мерное гудение аппаратуры, готова слушать рассуждения Дань Хэна, смаргивая сон всякий раз, когда его голос начинает звучать отдалённее, готова помогать разбираться с старыми данными и загружать новые, предоставляя в мельчайших подробностях исторические справки о Пенаконии и Белобоге, готова тайно подменивать его на дежурстве, когда юноша после бессонной ночи наконец-то мирно засыпает на своей импровизированной кровати. Стелла готова отдать этим двоим, — нет, всему экспрессу! — всю себя, без остатка. Готова рискнуть жизнью, готова сделать высокую ставку и воспользоваться Стеллароном, если того потребует ситуация. Сила, заключенная внутри… Сила, способная перевернуть этот… Нет, все миры. Всю Вселенную. Эта сила разрушит всё, но защитит от уничтожения лица, которые Стелла видит, когда закрывает глаза. Стелла готова стоять на морозах Белобога, согревая Март и Дань Хэна теплом, исходящим от Опухоли Всех Миров. Стелла готова защищать их честное имя, когда в городе появляется очередной абсурдный роман, написанный совершенно неумелым и бесталанным писателем. Стелла готова лгать, лишь бы уберечь их от опасности. Стелла готова прятаться от них, от самой себя, от собственных чувств, лишь бы не ранить их, лишь бы позволить им жить счастливо. — Стелла, — первым прерывает тишину Дань Хэн, отводя взгляд от Март, — мы хотим извиниться. Стелла могла бы сказать что-то комично-неудачное из арсенала межгалактической космической ругани, но оказалась способна лишь на недоумевающее: — Чего? — В последнее время ты… — соскальзывает с чужих колен Март, протягивая тонкие руки к подруге и невесомо касаясь её ладоней. Руки Март холодные. Освежающие. Словно весенний дождь, словно талая вода, бьющая из родника. — Стала реже появляться на экспрессе. Последние два месяца мы практически не общались и… — Март робко оборачивается, ожидая поддержки со стороны Дань Хэна. — Скажи, мы чем-то тебя обидели? Расстроили? — поднимаясь с кровати и выравниваясь с Март, проговаривает тот. В контекте того, что ему было известно, слова приобретают более яркий смысл. Стеллу от этой мысли передёргивает. — Скажи, если это так. Хочется развеять их сомнения. Отшутиться. Сказать, что им показалось, а она просто не могла оторваться от таких интересных поручений, как курьерская доставка, работы посыльного и строительство пункта поставки продовольствия… — В этом… нет вашей вины, — вместо этого отвечает Стелла и добавляет, более уверенно, но всё ещё с страдальческой отрешенностью в глазах: — Правда. — Не ври! — тут же возражает Март, порываясь схватить подругу за плечи, чтобы хорошенько так встряхнуть и вправить мозги. Она чуть ли не плачет, заглядывая до ужаса безразличные золотые глаза. Словно это уже не расплавленное, бурлящее и живое золото, а застывший, литой слиток, в котором нет ничего, кроме равнодушия ко всему вокруг. Только вот даже глаза иногда врут. Правдивым остаётся только сердце, а сердце у Стеллы сейчас разрывается на кусочки от одного взгляда на друзей. Она причинила им боль, хотя была на все сто уверена, что своим отсутствием облегчит им жизнь. Так в каком месте она просчиталась? Где допустила ошибку? Кажется, и из неё, и из Элио вышли плохие математики. — Химеко и господин Янг тоже недоумевают, — вмешивается Дань Хэн, задумчиво глядя в пустоту перед собой. — Ты редко ночуешь на экспрессе, перебираясь с одной планеты на другую, выполняешь какие-то поручения и вечно отказываешься от наших совместных ночёвок. — Это… — Стелла надеялась, что нужные слова сами придут ей на ум, но чуда не случилось, а сценарист забыл передать ей её слова. Досадно. — Вы неправильно поняли… — Тогда что? — брови Март складываются домиком, выражая самое искреннее отчаяние. — Сложно объяснить. Стелле кажется, что такой диалог у неё состоялся совсем недавно с одной Охотницей за Стелларонами. Тогда ничего хорошего из этого не вышло. Должна ли она попытаться снова? Должна ли всё-таки последовать совету Кафки? — Попробуй, — ободряюще кивает Дань Хэн, улыбнувшись едва заметно, но так тепло, что Стелла вдруг понимает, как она соскучилась по их компании. По их долгим беседам. По их смеху. По ним. — А мы постараемся понять. Март активно закивала, с детской сосредоточенностью готовясь к сказке на ночь, обещанной родителями. Только вот Стелла не умеет читать сказки. Она даже не уверена, что знает их. Она задаёт наводящие вопросы, втайне надеясь на то, что её поймут и, может быть, объяснят то, что не понимает она сама. Например, эту жгуче-приятную боль в груди. И это не Стелларон, потому что боль эта пульсирует чуть левее. — Я не хочу вам мешать. Быстро, просто и кратко. Казалось бы, должно стать легче, но становится лишь тяжелее, потому что ужас, мелькнувший в глазах Март, и тревога, рябью прошедшая по глади морских очей Дань Хэна, — это что-то не такое. — Мешать? И тогда Стелла хочет взять телефон и написать гневную тираду Кафке, которая, разумеется, не будет ею получена, потому что номер окажется несуществующим, а Кафка никогда не появляется, когда ты этого хочешь, потому что она делает только так, как предписывает сценарий, или так, как хочет сама. И она всегда на шаг (или на сто шагов) впереди Стеллы. Но отступать уже поздно, да и не принято у Безымянных идти на попятую перед лицом опасности. Глубокий вдох и выдох — было бы здорово, если бы иллюзия развеялась, но эта иллюзия оказывается слишком реалистичной. — С чего ты решила, что мешаешь нам? — Потому что… — и можно было бы сказать бесконечно много, но Стелла не знает, как выразить то, что в их маленькой сказке она — лишний герой. — Мне кажется, что это сложно, когда друг любит своих влюбленных друзей. Вселенная, вроде как, не схлопнулась, а в паре глаз напротив нет и капли осуждения: только горечь. Стелле и легче, и тяжелее одновременно. Она же может попросить их забыть об этом курьёзном случае и предложить просто попытаться подружиться заново. И в этот момент становится дико, невыносимо больно, потому что начать заново — это как забыть всё то, что было между ними. Это… Как сжечь все фотографии. Сжечь воспоминания. А Стелла не хочет сжигать воспоминания, потому что это всё, что у неё есть. — Это становится ещё сложнее, когда образуется любовный треугольник, — удивительно ровным голосом произносит Дань Хэн. А сердце Стеллы пропускает удар и ухает куда-то вниз: во всех романах любовные треугольники были верными спутниками трагедии или драмы, потому что там всегда был… Тот самый третий лишний, для которого в истории просто не существовало счастливого конца. А третьим лишним в их истории могла быть только Стелла. — Но всё меняется, когда треугольник становится циркулирующей взаимностью. — Что это значит? — непонимающе сводит брови на переносице Стелла, глядя не то с надеждой, не то с мольбой на рассудительное и внушающее своим спокойствием доверие лицо Дань Хэна. — Это значит, что ты зря пряталась. В глазах Март — внимание, нежность и явное облегчение. В голосе — искренняя забота. Все её переживания стёрлись в три фразы и теперь девушка наконец-то может действовать решительнее. Свободнее. Будто бы раньше были правила, негласно запрещающие им что-то. — Не понимаю, — хмурится Стелла, растерянно глядя то на Март, то на Дань Хэна. — Разве я не мешаю вам своим присутствием? Ну, когда вы утром… Или когда вы… Из памяти вмиг стираются все аргументы и в конечном счетё Стелла начинает лепетать что-то невнятное, всё сильнее заливаясь краской, отчего россыпь мелких веснушек на её носу становится заметнее. — Честное слово, ты иногда такие глупости говоришь, — вдруг звонко рассмеялась Март, беря обе ладони Стеллы в свои руки и соединяя их вместе. Стелле хочется, чтобы Март повторила эту фразу. И снова рассмеялась. И не выпускала её рук из своих. — Ну скажи, Дань Хэн! Как же ты можешь нам мешать! Мы только рады, когда ты приходишь! — Мы давно думали о том, как тебе рассказать о том, что любим друг друга, — понимая, что Стелла нуждается в более прямых выражениях, присоединяется к ним Дань Хэн, — и тебя. Это выбивает землю из-под ног. Лишает кислорода. Бьет куда-то в солнечное сплетение. Кровью разливается по мозгу, который не то бьется в лихорадке, не то готов лопнуть от волнения, потому что в черепе ему становится вдруг тесно. Как и трепещущему сердцу в грудной клетке: оно царапается о рёбра, но теперь не от панического страха и не боли, а от окрыляющего счастья. — Меня? — глупо переспрашивает Стелла, хлопая пушистыми ресницами. Ей послышалось. Ей абсолютно точно совершенно стопроцентно послы- — Тебя! — радостно вопит Март, бросаясь на чужую тонкую шею. Она обнимает крепко. Не хочет отпускать. Не хочет отстраняться. Не хочет, чтобы Стелла снова ушла. — Тебя, — вторит ей Дань Хэн, подступая на шаг ближе и заводя растрепанные серые, отливающие серебром, волосы за ухо. — И я… вас. Признания в книгах, кажется, выглядят совсем не так. Они более чувственные, в них больше действий, больше красок. Но Стелле нравится эта неловкость. Она кажется ей правильной. А её неумелое признание кажется Дань Хэну и Март самым очаровательным признанием во всей Вселенной. Второго такого не будет, потому что Стелла — это Стелла. Она одна такая. Со своими странностями и полным отсутствием тормозов. Она не знает меры и в очередной раз это доказала, умело избегая любых серьезных разговоров долгие два месяца. Она не знает, где начинается та красная граница, черта, за которой опасность становится смертельной. Но эту границу видит Дань Хэн и он, пусть и не сможет уговорить Стеллу сделать шаг назад и отступить, но он хотя бы сможет быть рядом, чтобы в случае чего не позволить ей умереть. Как тогда, в Доме Кандалов. Тогда… Он всё-таки успел. Стелла также не знает, что делать со своими чувствами и как их правильно выражать, но в её спектре эмоций медленно, но верно, начинает разбираться Март. И если Стелла не знает, что за тёплое чувство рождается в её груди всякий раз, когда она рассматривает их фотографии, то Март с уверенностью скажет, что это любовь. И у Стеллы над рабочим столом появится новая фотография, на обороте которой будет написана одна-единственная фраза, которая всегда будет напоминать Стелле о том, что ей движет в большинстве случаев. «Нет чувства сильнее любви» И на той фотографии они втроем спят в общем вагоне, укрытые темно-синим пледом. Это старая фотография. Но почему-то Стелле кажется, что она лучше всего подходит для этой фразы. Почему-то Стелле кажется, что это и есть олицетворение их чувств, которые долгое время оказывались нераскрытыми. Жестоко подавленными. Стелле предстоит долгая работа над собой, но на этом пути она уж точно не будет одинока. — Всё будет хорошо. — говорит Стелла. И ей верят, потому что золото её глаз снова светится живым золотом, а мягкая улыбка излучает чистую, ничем незапятнанную любовь. Март хочет заплакать от радости и ещё сильнее обнимает Стеллу, когда та осторожно обнимает её в ответ. На кончиках её пальцев — тепло. Это тепло особенное. Солнечное. Будь Стелларон хоть тысячу раз творением Разрушения, Март всё равно увидит в Стелле только солнце. Знала бы она, что сейчас именно Разрушение властвует в голове у Стеллы: её мысли плавятся, разъедаются под уничтожающим светом. Она медленно сходит с ума, когда Март снова заливается смехом, щекоча дыханием девичье ухо. Пробирает до мурашек. И когда Март вдруг отстраняется с самым серьезным видом на лице, первопроходец теряется. Ещё больше вопросов вызывает её последующий вопрос: — Я могу поцеловать тебя? Опешив, Стелла не сразу находит себя в пространстве. Ориентировку во времени она потеряла давно, так что этот параметр был ей ни к чему. — Поцеловать? — моргает, переспрашивая и чуть склоняя голову к плечу. — Поцеловать, — уверенно повторяет Март. — Зачем? — Так… нужно, — не зная, как объяснить, пропыхтела подруга. Судя по всему, ранее она недооценила всю сложность и нестандартность их ситуации. — Правда ведь, Дань Хэн? — снова оборачивается назад Март 7. Легкий кивок в ответ. Стелла не может отделаться от липкого ощущения того, что в глазах Дань Хэна разливается черное пятно вины, которое не может в них раствориться, поэтому попросту растекается зловещей тенью, которую хочется согнать прочь. И Стелла готова сделать всё, что угодно, лишь бы увидеть в его морских глазах прежнюю снисходительность и ничем не омраченную любовь. — Вот видишь! — не теряет времени Март. — Только скажи, если вдруг… Будет неприятно. Стелла кивает, но прекрасно знает одно: неприятно не будет. Не может быть. И не ошибается, потому что поцелуй Март — это смесь нежности и чего-то дурманяще сладкого. Не слащаво-приторного, как Кафка, а обнимающего, тёплого. Март словно лелеет и утешает, когда закрывает глаза и растягивает поцелуй на подольше. Чтобы не отпускать. А Стелла и не против: ей нравится чувствовать на губах и кончике языка этот морозный ягодный привкус, будто Март пять минут назад почистила зубы, словно знала, что их разговор закончится именно таким образом. Словно он и не мог закончится иначе. И всё же воздуха становится мало. Март чувствует эту грань и напоследок соприкасается лбами со Стеллой, слегка надавливая той на затылок, а потом скользя рукой выше, чтобы зарыться пальцами в мягкие серебристые волосы. Они тяжело дышат, но обеих это мало волнует. Потому что им хорошо. — Я давно мечтала об этом, — тихо признаётся Март, наконец отстраняясь и отступая на шаг назад. Стелла кротко улыбается ей в ответ и девушки переводят вопросительный взгляд на Дань Хэна. — Можем мы… — Да. Дань Хэн не дает договорить. В этом нет необходимости. Они хотят этого. Все трое. Юноша делает шаг вперёд и порывисто целует Стеллу, выдыхая ей в губы. Дань Хэн — это туман у водопада. Сперва ты слышишь лишь отголосок глубинных чувств, а потом, по мере приближения к источнику, понимаешь, какие на самом деле у Дань Хэна громкие мысли и какое у него живое сердце. Оно здесь. Бьется под рукой у Стеллы. Тычется в подушечки её пальцев сбитым от волнения ритмом. Несмело пальцы его левой руки пробираются под ткань майки и осторожно касаются рубцов в области рёбер. Стелла вздрагивает всем телом, но Дань Хэн настойчиво углубляет поцелуй, заставляя сконцентрироваться именно на этом, пока свободная рука уходит за спину и прижимает ближе. Левая ещё пару раз очерчивает порезы, после чего обнимает талию. И тогда Стелла сдаётся окончательно, напоследок ещё раз вздрогнув от приятной мысли, теплом укутавшей сломленный разум: Ей не придётся сжигать воспоминания.
