Последняя болезнь графа

1844 год.       После гибели юного дарования, с каждым годом иммунитет Александра Христофоровича постепенно ослабевал, из-за чего он заболевал всё чаще. В этом году здоровье генерала и вовсе оказалось в крайне ужасном состоянии. Очередная болезнь настигла его ранним летом, но не подозревая о её опасности граф не обращал особого внимания продолжая работать не покладая рук, пока Николай Павлович не настоял на больничном.       Император не просто так настоял на временное отстранение от работы ради лечения, ибо граф уже выглядел как ходячий мертвец: бледная кожа, тёмные круги под глазами, вечно усталый вид, явная слабость и постоянный кашель, иногда с кровью, но об этом шеф жандармов уже умалчивал ото всех. – Александр Христофорович, вам следует пока отложить всю работу и, наконец, заняться своим здоровьем! – обеспокоенно и хмуро произнёс Николай, строго смотря в глаза своего приближенного и вытаскивая из-под пера очередную бумажку с указом. – Ваше Императорское Величество, не стоит так беспокоиться. Сегодня закончу работу и-... – речь была оборвана очередным приступом кашля, который словно разрывал грудную клетку графа изнутри.       Наконец откашлявшись Бенкендорф почувствовал солёный металлический привкус на своём языке, что заставило его нахмурится. Самодержец заметил это изменение в лице подчинённого и тут же выдал в приказном тоне: – Вы сейчас же откладываете всю работу, ступаете в гостевые покои и дожидаетесь лейб-медика. Это приказ, Александр Христофорович, – Романов был хмур и похоже... Раздражён? Нет, он скорее устал от упрямства своего милого друга, который редко слушал личные просьбы и загонял себя в работу в головой совсем не обращая внимания на усталость и своё состояние, котрое не редко доходило до плачевного, как было уже ранее, из-за чего тому приходилось уезжать в своё имение на несколько месяцев. – Будет сделано, Ваше Императорское Величество... – встав с места прохрипел шеф жандармов, прикрыв глаза и не убирая руку от губ. – Вот и славно, – Николай Павлович лишь кивнул и вышел из кабинета оставив Александра одного.       Граф ещё пару минут постоял, но вытирая шёлковым платочком руку и губы от алой жидкости, после убрал его в нагрудный карман мундира.       Он только открыл дверцу шкафа, чтобы сложить туда всё со стола и даже успел убрать пару вещей, как тут раздался задорный крик шестилетней девочки и лёгкий скрип тяжёлой входной двери. – Папенька-а-а! – это была старшая дочь Анна.       Зная яркий нрав дочурки, он быстро убрал всё со стола в шкаф и даже не успел закрыть его на ключ, как ему на руки в объятия прибежала его непослушная малютка. Подхватив девочку на руки, он улыбнулся и нежно её обнял. – Аннушка, а где же maman? –спросил он, нежно смотря в её карие глаза, которые были прикрыты растрёпанными тёмными вьющимися волосами. – А мамочка сейчас подойдёт! – весело произнесла девочка и тут же послышался повторный скрип двери. – Аннушка, ну чего же ты убежала от нас! – встревоженно произнесла вошедшая в кабинет женщина.       Это была Елизавета Андреевна, супруга генерала. На руках у неё была ещё одна девочка, на три года младше Анны, а сама женщина была с, не двусмысленно, проявляющимся животом из-под роскошного платья, под стать графине. Увидев супругу граф тут же подошёл к ней и забрал во вторую, свободную руку малютку, абсолютно игнорируя свою слабость. – Лиза, тебе же нельзя напрягаться, – заботливо, но с упрёком произнёс мужчина, а увидев её растрёпанные волосы чуть нахмурился, – прошу, только не говори, что ты, в своём положении, с Машей на руках, бежала за Анной.       Увидев виноватый, взгляд жены он вздохнул и улыбнулся ей, взглядом говоря, чтобы та больше так не делала. Она понимала этот взгляд, ведь не впервые его уже видела.       "Как же она напоминает мне его..." в голове промелькнула мысль, которая тут же была подавленна следующей: "только его мне уже не вернуть, но надо идти дальше". Женщина заметила задумчивость мужа и решила того отвлечь от них. – Милый, может на конную прогулку выйдем? – с невинным взглядом и нежно положив руки на грудь мужчине произнесла дама, уже заранее зная его ответ. – Совсем с ума сошла? Лизонька, ну куда на коня в твоём положении? – глаза мужчины удивлённо расширились будучи не в силах скрывать своё недоумение.       В ответ дама лишь рассмеялась, показав всю несерьёзность её вопроса. – Да, прости, милый, не хотела лишний раз заставлять нервничать, – всё с той же невинной улыбкой говорила Елизавета, на что Александр ответил только спокойным выдохом облегчения слегка склонив голову вперёд.       Спустя ещё минут 20 такого милого семейного разговора, с коридора послышались шаги. Этот человек двигался быстро и раздражённо. Император. Звонкий, отрезвляющий разум от любых мыслей, звук шагов. – Александр Христофорович-... – Николай вошёл в кабинет, он был явно зол, однако, увидев милую семейную картину, опешил, но изменившись в лице продолжил мягче, чем планировал, – Александр Христофорович, это как понимать?       При виде имератора Анна слезла с рук отца и взяла сестру на руки, а Елизавета Андреевна присела в реверанс в знак приветствия и глубокого уважения к самодержцу. Страшая дочь последовала примеру матери и сделала то же самое, всё ещё держа младшую на руках. – Прошу прощения, Ваше Императорское Величество, не мог отказать жене и детям в встрече, – твёрдо произнёс Бенкендорф встав по стойке "смирно" и поклонившись перед начальством. – Прошу нас простить, Ваше Императорское Величество, мы не знали, что отвлекали Александра от выполнения вашего приказа, – Елизавета Андреевна присела ниже, проявляя своё сожаление о содеянном. – Отставить, – от части, шуточно, скомандовал Романов и мягко улыбнувшись сказал, – не стоит извиняться. Семья это важно. Да и я не потерплю, такого волнения от дамы в положени. – Не стоит, Ваше Императорское Величество, со мной и ребёнком всё будет в порядке.       Николай лукаво улыбнулся и подозвав стражу приказал им проследить, чтобы семья доехала до имения в целости и сохранности, а главу семьи оставил во дворце для дальнейшего осмотра врачом. Семья, поблагодарив императора за беспокойство, отправилась в путь, оставив Александра Христофоровича во дворце.

***

      К вечеру уже было известно, что граф был серьёзно болен и было необходимо плыть во Францию, чтобы получить должное лечение. Эта новость потрясла всех, особенно самого Бенкендорфа. Он был и рад, и опустошён одновременно, ведь с одной стороны это означало, что он воссоединиться с его крамольным поэтом, но с другой, его дети и молодая супруга, которые останутся без отца, без кормильца...       На лице отображалась лишь пустота, пока внутри эмоции боролись за право быть, за право показать себя, пока лейб-медик разводил руками и отчитывался перед императором: – Прошу прощения, но у меня нет возможности лечить такого рода болезнь... – Что это за хворь? – сухо спросил император. –Это... это белая смерть, Ваше Императорское Величество... – врач виновато опустил глаза, понимая что ничего не сможет сделать с этой хворью, как бы тот не хотел. – Ta mère! – не в силах сдержать злость выкрикнул Николай. – Если бы граф обратился раньше, я бы мог остановить развитие хвори, но сейчас уже поздно... – добавил лекарь и тут же замолк, понимая, что, возможно, сказал лишнее и лишь больше поставил его и графа в невыгодное положение.       Романов перевёл злой взгляд на своего геннерал-адьютанта и тот в ту же секунду закашлялся хуже, чем в кабинете, однако в этот раз уже было понятно, зачем он тогда закрывал губы и дальше после кашля. Он скрывал кровь. Алую жидкость, которая проявилась и сейчас, во время раздирающего грудную клетку и горло кашля. Врач тут же полез в свою сумку и достал марлевую маску, которую в момент натянул на лицо императора, беспокоясь, как бы тот не подхватил эту же заразу. – Ваше Величество, вам стоит выйти, пока и вы не заразились! – он, буквально, вытолкал самого императора за дверь и запер её на ключ.       Граф сидел на краю кровати и всё не мог успокоить приступ кашля, который заствлял его задыхаться. В такие моменты он видел перед собой тёмную кудрявую макушку, которая тянется к его лицу своими смуглыми руками и улыбается свойственной ему озорной улыбкой с яркими искрами, того же озорства, в глазах.       Врач же после того, как выпроводил императора за дверь тут же схватился за вторую марлевую маску и одев её на бегу, открыл все окна в комнате, давая проход свежему воздуху, а после взял бокал стоящий на столике, возле дивана, налил воды и дал испить из него графу. В этот раз кровь было сложно не заметить, тем более тому, у кого глаз намётан на неё. – Как давно у вас, Александр Христофорович, такой кашель? – холодно спросил врач, когда кашель поутих. – Не больше полуторы недели... – прохрипел граф, после малость прикрыл свои глаза от изнеможения. – Оставайтесь в сознании, граф! – рявкнул он и аккуратно встряхнул больного за плечи, а после добавил, – почему раньше не обратились? Знаете же, что в вашем возрасте здоровье это не шутки!       Бенкендорф молчал... а ведь правда, почему же он не обратился к врачу раньше? Почему продолжал мучаться и сторониться лечебных заведений? Ведь 63 года это не малый возраст... а в прочем, это уже не важно. Он сидел в царской гостевой, перед ним был врач, за дверью стоял нервный император, что прервал работу, беспокоясь за Александра, свою правую руку и друга, а за окном порохладная осенняя солнечная погода. Любимая пора его дорого поэта... – Александр Христофорович, отвечайте на поставленный вопрос!       Граф хотел было ответить, но горло начала терзать режущая боль. Собравшись с мыслями он всё же прохрипел. – Я не знаю, Василий Петрович.       Он хотел было сделать глубокий вдох, но тут же захлебнулся в очередном приступе кашля, а спустя минут десять такого разговора и вовсе потерял сознание.

1833 год.       Шорох одежды, звук быстрых шагов по гравию, шум воды фонтана, всплеск. Ранняя осень, бабье лето, на улице жара несусветная. – Ну же, граф, это ведь весело! – прозвучал звонкий смех и вновь всплеск воды. – О боже... Пушкин, выйдите из фонтана, заболеете ведь, – выдохнул мужчина, пока держал в руках цилиндр, трость и влажный фрак поэта. – Скучный вы! – пробурчал парень сложив руки на груди, а после окатил генерала водой из фонтана. Парню 34 года, а всё ведёт себя как дитя малое. – Эй!       В ответ прозвучал лишь весёлый смех, а за ним последовала яркая шкодливая улыбка. Бенкендорф не мог удержаться перед таким видом парня, а уж тем более, когда тот уже окатил его прохладной водой. – Ну, держитесь у меня, – положив вещи на землю, он залез вслед за поэтом в фонтан, больше не боясь намокнуть. – Ой! – это "ой!" обычно означало: "пора валить!", но в этот раз убежать не вышло.       Пушкин хотел ускользнуть из-под рук мужчины, но поскользнулся и чуть не упал – Его успели поймать, а после и подхватить на руки. – Эй! Так не честно! – начал брыкаться и сопротивляться поэт. – Я вас предупреждал, ещё хоть один фонтан по пути домой и милости моей не ждите, – строго сказал мужчина, но после, ехидно улыбнувшись, граф добавил слегка хрипловатым шопотом на ухо, – тем более дома.       По коже парня от уха побежал табун мурашек по пояснице и дальше через всё тело.

1837 год.       Зима, собачий холод, лес возле набережной Чёрной речки, запах пороха, сбитое дыхание обоих, скрип колёс кареты, отдаляющийся пейзаж места дуэли... – Пушкин, не смейте сейчас потерять сознание! Мы скоро прибудем! – руки графа предательски трясутся, как никогда не было.       Страх за любимого человека, попытки остановить кровотечение. Каждые минуты, нет, даже секунды, крайне важны сейчас! – Бойся белой головы... – улыбнувшись прохрипел поэт нежно проведя рукой по седеющей голове мужчины. – Пушкин, вы идиот, замолчите! – Когда я умру, я стану вашим ангелом хранителем и буду напоминать о себе, когда начнёте обо мне забывать... – он продолжал улыбаться, даже будучи присмерти...       Глаза графа наполнились слезами злости на поэта и обиды за медлительность своих действий. – Просто замолчите, чёртов идиот! – Зато я твой, мой милый граф, но ты не бойся. Отныне, нету никого, кто тронет моей плоти И нет теперь уж никого, Кто чувство ревности жестокой Разжечь посмеет столь безжалостным пожаром Не будет рядом лепетать влюблённый взор, Чужой и жадный. И страсти нить оборвана́. Теперь на веки верен я лишь вам, – из последних сил он пробовал успокоить своего возлюбленного, что так отчаянно пытался спасти его жизнь. Он тихо рассмеялся – дьявол, не складно выходит... – Сейчас не время для стихов... Саша, прошу, просто помолчи... – Бенкендорф положил голову на грудь любимого пробуя скрыть слёзы, но его раскрывает прирывистое дыхание и предательская дрожь. – Mon cher comte, ne pleurez pas, je suis là... – слабая рука поэта продолжала находиться на седой голове, поглаживая гладкие волосы.

***

– Je suis là...       Граф ошарашено подскочил на постели и кашель вновь охватил его. Чуть успокоив дыхание, его глаза начали метаться по комнате, словно в поисках чего-то или... кого-то? Он не мог с первого раза понять, был ли это сон с воспоминаниями о былом или это было видение, которое ему пробовало что-то донести? Александр не знал, но он знал, что находится всё в той же гостевой, всё в том же Зимнем дворце. В любом случае рядом были лишь врач и его супруга. Стоп. Елизавета Андреевна? Она была одна, в марлевой маске, с убранными, под белую косынку, волосами и медицинской накидкой поверх её платья. А на лице читалось явное беспокойство. – Александр Христофорович, лягте обратно, вам надо хорошенько отдохнуть перед отправкой, – строго произнёс мужчина в маске, стоящий с другой стороны кровати. – Что? Какой отправкой? – хриплым, от недавнего кашля, голосом произнёс Бенкендорф. – В Францию, mon cher. Там тебе смогут помочь. – она нежно коснулась его щеки желая поцеловать, но не делая этого, не желая заразиться, не желая ставить под угрозу малыша, что она носит под сердцем.       Франция это далеко, до неё надо было добираться по воде, что было огромным риском. Да, несомненно, Пётр Великий наладил флот и морские пути, но это до сих пор достаточно опасное передвижение. Было желание отказаться от этой поездки и просто дождаться своего конца в своём имении, в Ревеле или Фалле, но граф понимал, что всё уже решено без него и лишь спросил: – Хорошо, когда будет отправка? – Сегодня в шесть вечера отплываем, – ответил Василий Петрович.       Мужчина кивнул. Увидев тревогу в глазах и касаниях супруги он лишь взял её руку в свою и нежно поцеловал тыльную сторону ладони. – Всё будет в порядке, не беспокойся, mon chéri.       Граф понимал, что ей не говорили диагноз и понимал, что уже обречён на скорую смерть. Его сердце безжалостно сжалось до боли в груди, но не смотря на это, он держался героически спокойно. – Я не могу не волноваться за тебя, Саша! Я не знаю, что с тобой, но сердце моё чует неладное... – глаза Елизаветы наполнились слезами, а голова опустилась вниз.       За марлевой маской не было видно дрожи её нежных розоватых губ, но дрожащие под накидкой плечи было видно прекрасно. Тонкие и столь элегантные черты дамы содрогались в попытках взять себя в руки и поверить в слова супруга, что вселяли уверенность, но всё это доверие тут же рушило плохое предчувствие.       Когда по щекам женщины начали катиться крупные капли слёз, граф даже немного замешкался, но, почти сразу, собрался и встал обняв даму, прижимая её голову к себе. Она лишь рухнула головой на широкую грудь мужа и продолжила рыдать. – Чшшш... ну-ну, милая, всё будет в порядке, – Говорил Александр, пока гладил супругу по голове, дабы успокоить её.       В этот момент он заметил, что стоит возле Елизаветы лишь в рубахе и брюках. Мундир висел на стуле рядом, а сапоги стояли возле кровати. – Сашенька, я... я боюсь тебя потерять... как же мы будем без тебя?       Неумолимо ревела женщина, чьё сердце разрывалось от беспокойства за любимого и будущее их детей. – Лиза, я понимаю, ты беспокоишься, но подумай сейчас о малышке... – он чувствовал, как рубаха становилась мокрее с каждой секундой. Последний раз, Елизавета так плакала, когда Анна заболела скорлатиной, но, благо, девочку вылечили.       Спустя пару секунд такого молчания и слёз граф вспомнил Петербургский потоп от чего решил, присев на корточки рядом с дамой, с улыбкой добавить: – Ну, всё, Лизонька, ты скоро так потоп устроишь, как в ноябре 1824 года.       На это Елизавета Андреевна лишь тихонько рассмеялась и сказала: – Дурак. Между прочим, тогда ты заболел серьёзно, – остановив смех, даже немного строго, сказала дама. – Зато нагладили за отвагу и сам император подарил золотую табакерку! А откуда ты знаешь о болезни, милая? – удивлённо сказал граф глядя в глаза своей ненаглядной жёнушке. – А ты не знал? Об этом ведь во всех газетах и журналах трубили, – не менее удивлённо пролепетала Елизавета. – Кхм-кхм... надеюсь, я вам не мешаю? – с некой иронией произнёс Василий Петрович, который всё это время наблюдал за супругами. – Ой, прошу прощения, Василий Петрович, – женщина виновато опустила взгляд. – Что вы, Елизавета Андреевна, не стоит просить прощения. Я просто напомнил вам про время, – тихим, спокойным тоном остановил он такую милую семейную сцену.       Дама тут же всполошилась, пробуя найти настенные часы, а найдя поняла, что время уже движется к отъезду мужа. Тяжело вздохнув она тихонько кивнула, показывая, что уже смирилась с предстоящим расставанием. Глаза в миг потускнели, а в их глубине выражались глубокие тоска с грустью. – Саш, – женщина подняла глаза на мужа и обхватила его руку своими двумя, продолжая, – пожалуйста, береги себя в пути...       Она прощалась с мужем так, словно отпускала того на войну. Хотя, этот момент на то и походил. Он отправлялся лечится, да только неизвестно на сколько и вернётся ли вообще живым. Александр же за это не беспокоился. Вернее, не показывал своего беспокойства, чтобы лишний раз не пугать супругу. Он лишь улыбнулся и тихо сказал: – Хорошо. Я обещаю. 1829 год.       Александр Христофорович был на фронте, на Кавказе, командовал войсками. Было жаркое лето, намечался театр боевых действий и он должен был проинформировать солдат, проверить их готовность и обмундирование, а после наблюдать за проделанной работой. Однако, после проверки войск, по возвращении на веранду для наблюдений, он обнаружил Пушкина, что заметив того на пол минуты раньше пробовал улизнуть. – Пушкин... – нахмурившись прошипел генерал, быстро догнав того и, схватив за шкирку, потащил в палатку неподалёку.       В закрытом от лишних глаз месте мужчина уже отпустил возлюбленного и, нависнув над ним, недовольно на того смотрел. – Пушкин, что ты здесь делаешь? Я же говорил, не приближаться к местам боевых действий. Мы договаривались! – яростно шипел на парнишу, давя своей высокой фигурой. – Мы договаривались и о том, что ты держишься на безопасном расстоянии от поля боя, но потом я узнаю, что ты же, бежишь в самое пекло сражения! Так что не я первый нарушил нашу договоренность! – Не менее яростно защищался поэт. – У меня был приказ. Ты прекрасно знаешь, что я не могу пойти против слов государя!       Пушкин стоял скрестив руки на груди, выражая недовольство от нарушения условий их договорённости, но молчал, зная, что старший понимает того и без слов. Бенкендорф терпеть не мог такое молчаливое недовольство и Пушкин это знал. Знал, что им обоим больше по душе крики, ругань, битые вещи, а не тишина, но она была его оружием. Простояв так несколько секунд генерал сдался отдавая победу любимому. – Ладно, признаю, был не прав, – недовольно фыркнул шеф жандармов нахмурившись ещё больше, – так для чего ты покинул Петербург, приехав сюда?       Александр Сергеевич улыбнулся, довольный этой маленькой победой в защите своего нахождения здесь, на Кавказе. – Хотел с милым повидаться, а за одно дописать последнюю главу Онегина. – Опять про своих декабристов писать собрался? – Бенкендорф попытался скрыть лёгкую тоску и недовольство, но у него это плохо вышло.       Со стороны будущего поля раздалась мелодия труб и бой барабанов, что предвещали о скором начале и том, что пора выходить на смотровые площадки. Оба Александра обернулись в сторону источкина звука, однако старший раздражённо выдохнул, пока младший уже не мог дождаться начала. – Ладно, нам пора уже выходить. Держись близ меня. Не дай бог, что не так пойдёт, – собравшись и поправив свою форму произнёс Бенкендорф, махнув рукой Пушкину, как бы приглашая за собой. – Ладно-ладно, – недовольно сказал парень и вышел из палатки в след за генералом.       Представление прошло безупречно. Пушкин многое выписал для себя в будущую, завершающую главу. А Бенкендорф... Бенкендорф всё следил не только за полем сражения, но и за происходящим вокруг. Как никак на таких представлениях не редко устраивают покушения, но всё обошлось. 1826 год.       Июль, тёплое, лёгкое и уютное лето в Петербурге с прохладным бризом от Невы и залива, не день, а благодать. Однако такой прекрасный день омрачало одно. Казнь. Казнили пятерых главных заговорщиков среди декабристов. Пестель, Каховский, Бестужев-Рюмин, Муравьёв-Апостол и Рылеев. И среди этой пятёрки были так же два приятеля и сослуживца Александра Христофоровича.       Во время показательной казни виновников, Бенкендорф не мог смотреть на страдания его товарищей и потому, будучи на коне, он лежал на шее своей лошади, лишь слушая то, что происходит вокруг. Он слышал приговор, приказ, звук опустившейся платформы, натянувшихся верёвок и хрипы провинившихся. На сколько бы не был силён человек, а многочисленные смерти перед его глазами сильно давили на разум.       Даже будучи в таком положении Бенкендорф не прекращал верить. Он верил в бога, он верил в будущее, он так же верил и в лучшее. Восстание забрало у него не мало верных товарищей. Милорадович, Пестель, Каховский и многие другие его сослуживцы, что были ранены и погибли в госпитале или же убиты на поле боя против восставших... – Александр Христофорович, – раздался голос где-то неподалеку. Такой спокойный, собранный, но с ноткой беспокойства.       Он не обратил внимания, будучи погружённый в свои мысли скорби о потерянных людях. Но этот человек был настойчив. – Александр Христофорович, вы в порядке? Может стоит подозвать лейб-медика? – это был Паскевич. Великий полководец, дипломат и ещё один верный товарищ генерала, что в бою отделался парой ссадин, ушибов и контузией от удара лошади. – Да... Да, я в порядке, Иван Фёдорович. Просто задумался, – собранно ответил Александр поднявшись и ровно усевшись в седле. – Александр, я всё понимаю, мы тоже до сих пор скорбим по Михаилу Андреевичу, – Паскевич положил свою руку на плечо Бенкендорфа, как бы выражая всё своё понимание и поддержку товарищу и давнему приятелю. – Благодарю тебя, Паскевич, но не стоит, я правда в порядке, – Александр улыбнулся, но убрал руку дипломата со своего плеча, напоминая тому о своей не тактильности, особенно в такие моменты. – А, да, прости, каждый раз забываю... – улыбнувшись в ответ произнёс мужчина.

***

      Закончив сборы к отъезду, а вернее дождавшись приезда слуг с вещами для поездки генерал оделся и, в сопровождении двух своих жандармов, направился в порт, где его уже ожидал пароход "Геркулес". Отправка была тихой и скромной, чтобы никто не знал, что граф покинул Петербург. Его супруга и дети уже направились в их имение в Ревель и собирались провести там всё время, до возвращения Александра, уже здорового и полного сил.       На борту его встретил экипаж и врач, что проводили его до каюты и проинформировали о том, что врач, лучший ученик и выпускник Аркадия Васильевича, находится в соседней каюте и по необходимости тот может обратиться к нему, а если он проголодался во время пути, то он может обратиться к матросу, что будет дежурить возле его каюты и всё в этом духе.       Оставшись наконец один на один с собой в закрытом, уютном, помещени он смог погрузиться в свои мысли и воспоминания во сне. Ах, милое время детства и юности...