Детство мертво, его труп у твоего порога

- Чего я хочу? — повторил Пэк Джин по телефону, ошеломлённый, что бывало с ним редко. Как, блять, Ху Мин до сих пор не понял? Как он ещё не сложил всё воедино, после стольких лет этого бардака? Я хочу, чтобы ты был рядом. Я хочу тебя. Даже если мне придётся удержать тебя силой. Вместо этих слов он положил трубку. Пак Ху Мин врывается в кабинет, как это уже вошло у него в привычку за последние недели. Пэк Джин никогда вслух не признается, как ему нравится, как он наслаждается этой наглостью и одновременно спешкой, с которой Баку ищет его, не откладывая. Годами он был лишён даже его вида. А теперь, всего за несколько недель, тот сам ищет его встречи — то за объяснениями, то за дракой, то ещё за чем-то. Пэк Джин даже не вникает в причину. Ху Мин врывается без стука и, конечно, не удосуживается дождаться, пока Пэк Джин закончит свои расчёты, прежде чем выпалить то, за чем пришел: – Скажи им подписать показания. Пэк Джин сдерживает усмешку. Нарочито медленно он дописывает уравнение и только потом кладёт ручку на стол, наклоня голову в сторону человека, который ещё несколько лет назад был для него всем. – И с чего бы мне это делать? Как же восхитительно напряжены плечи Ху Мина, как он настороже, даже когда между ними лишь слова, как он чувствует опасность, которой стал Пэк Джин, даже когда нет насилия. Как прекрасно он выглядит, пылая негодованием на фоне холодного монохрома кабинета. – Я вежливо прошу, – рычит он. – На мой слух, это не звучит вежливо. – На Пэк Джин. Но у Пэк Джина свои представления о том, куда должен зайти этот разговор. Он плавно поднимается с места и обходит стол. Ху Мин следит за его приближением, во взгляде — подозрение. И он прав, но вряд ли догадывается, до каких глубин разврата опустились фантазии Пэк Джина за годы их разлуки. Он дает ему лишь намек, отпуская одну-единственную фразу: - Ты скажешь «пожалуйста» ради этого? - Что? Растерянный, с широко раскрытыми глазами, Ху Мин смотрит на него, губы искривлены в отвращении. Пэк Джин не обращает на это внимания — он знает, как социальные нормы заковывают человека в стыд и отрицание, знает, как яростно Ху Мин будет сопротивляться, несмотря на неизбежность. Пора обрушить на него всю тяжесть правды. - Ты опустишься на колени ради этого? Слова заставляют Ху Мина фыркнуть, его челюсть напрягается от едва сдерживаемой ярости. Пэк Джин остается неподвижным. - Ты больной ублюдок, — наконец вырывается у Ху Мина, когда он понимает, что Пэк Джин не шутит. Голос прерывистый, злой. - М-м. А ты — хороший сын. Вся напряженность в плечах Ху Мина исчезает. Глаза плотно закрыты, зубы стиснуты, руки в дурацких карманах куртки сжимаются в кулаки. Медленно, осознанно, он опускает одно колено на пол. Вскоре к нему присоединяется второе. И вот Пак Ху Мин уже на коленях у ног Пэк Джина. Волна, накрывающая его, не похожа ни на что, что он когда-либо чувствовал. Власть, извращённое удовлетворение от того, что Ху Мин наконец умоляет о том, с чем не может справиться сам. Он нуждается в нём. И Пэк Джин может отказать ему — если захочет. Он лениво запрокидывает голову, облизывает губы. - Ты победил, — выдыхает Ху Мин, его голос разбит. — У меня больше нет выхода. Под этим кайфом, под грязным удовольствием от этих слов, сорвавшихся с таких родных губ, есть что-то ещё. Что-то болезненное, маленькое, гнилое семя, пустившее корни и обвивающее каждое ребро. Пэк Джин игнорирует это, как игнорирует всё, что его беспокоит. Но он не может игнорировать жар. Желание притянуть его лицо к себе. Так что он не сопротивляется. Пэк Джин хватает лицо, которое теперь принадлежит ему, и грубо подтягивает его к своим губам, держа за подбородок. Это укус, а не поцелуй. Никакой нежности, никакого снисхождения к его потрясению. Пэк Джину плевать, что Ху Мин замер под ним. Когда реакции всё ещё нет, Пэк Джин без зазрения совести впивается зубами в его нижнюю губу. Слишком жёстко, кусая и оттягивая её, чувствуя вкус железа на языке и с наслаждением вылизывая его. И тут Ху Мин взрывается. Его руки не знают нежности. Как и его губы, когда он отвечает на поцелуй — яростно, без капли изящества. Это больше драка, чем поцелуй, будто Ху Мин передает через него всю свою ярость и отвращение, пытаясь ранить отказом даже в ответном жесте. Длится это ровно столько, сколько нужно, чтобы их дыхание смешалось, но Пэк Джин знает — этого мгновения ему хватит на месяцы. Наконец-то у него есть всё, что он хотел. Он с усилием отстраняется, едва сдерживая желание стащить с Ху Мина одежду, и смотрит на искаженное лицо своего друга детства — лицо, словно вынесшее ему приговор. Пэк Джин ненавидит грязь. Но никогда Ху Мин не был ему так прекрасен, как сейчас, с кровью на искусаных губах и синяками на идеальной коже. - Теперь ты мой, — тихо говорит он. В глазах Ху Мина блестят непролитые слезы. Вместо того чтобы сцеловать их, как хочется Пэк Джину, он отпускает его. Возвращается к своему креслу за столом, садится, даже не взглянув на человека, который всё ещё стоит на коленях посреди кабинета, будто оглушенный ударом. - Добро пожаловать в Союз. Пак Ху Мин становится пустой оболочкой себя прежнего. Пэк Джин повторяет себе, что это пройдёт; что даже его призрак рядом лучше, чем полное отсутствие. Они никогда не повторяют того, что произошло в кабинете, и никогда не обсуждают это. Пэк Джин довольствуется тем, что Ху Мин всегда под рукой, выполняет приказы, является по первому требованию. Он доволен, твердит он себе, даже этой ненавистью, направленной на него. Это лучше, чем пустота прошлых лет. Иногда, когда Пак Ху Мин приходит с отчётом или за новым заданием, он просто остается в кабинете, отрезанный от всего мира, кроме Пэк Джина. Хотя безопасность — в числе, и во многих смыслах, Пэк Джин всегда предпочитает оставаться с Ху Мином наедине. Поэтому чаще всего их никто не беспокоит. Никого в кабинете, да и во всей штаб-квартире: диван пустует, а в верхнем офисе уже давно нет Сон Джэ. И Ху Мин, будь то по выбору или по неизбежности, редко уходит. Он остается там, на диване, уставившись в пустоту или уткнувшись лицом в ладони. А иногда Пэк Джин позволяет себе слабость. Он разглядывает черты его лица — молодые, но уже изможденные. Замечает, как желтый свет лампы ложится на скулу, рисует тени на губах. Пэк Джин изучает, пылает желанием, злится на его поведение. - Давай спаррингуем, — говорит он однажды, заканчивая расчёты, просто чтобы добиться реакции. И реакцию он получает — хоть и не ту, на которую рассчитывал. Удивление мелькает на лице Ху Мина, но мгновенно гаснет — сухожилия на шее напрягаются, когда он сжимает челюсти. - Нет, — резко бросает он. - Почему? - Потому что я убью тебя. Это не предупреждение и не угроза — просто констатация факта. Объяснение. Пэк Джину интересно, какие следы оставят эти руки, сжимая его горло. - Можешь попробовать, — говорит он, чувствуя, как уголки губ предательски поднимаются. Ху Мин сверлит его взглядом, и Пэк Джин гадает: сколько раз он представлял себе его убийство? Руки на его горле, нож в живот, размозженный череп? Какая фантазия приносила ему наибольшее удовлетворение? - Вставай. - Иди к черту. - Вставай. Ху Мин фыркает, сжимая руки между коленями, отворачивается, пытаясь игнорировать Пэк Джина. Но он не привык, чтобы его игнорировали — и не терпит этого. Это его королевство. Он стоит в центре комнаты, пальцы теребят внутренний шов карманов брюк, глядя сверху вниз на человека, который отказывал ему на каждом шагу и который, наконец сдавшись, запрятал лучшие части себя под замок. Делает ли он это специально? Лишает ли Пэк Джина этих частей назло? Нет, думает Пэк Джин. В Пак Ху Мине недостаточно мелкости, чтобы поступать из чистого упрямства. - Драться с этими тупыми головорезами вряд ли было весело, — добавляет он теперь провокационно и снисходительно. — Пустая трата времени. - Драться не должно быть весело. - Разве? Ты не сможешь убедить меня, что спарринг со мной тебе не нравился. Тишина. Раздражение начинает покалывать кожу Пэк Джина. - Я твой единственный равный. Я единственный, кто может победить тебя. Ты единственный, кто может победить меня. - Разве меня было так легко заменить? — спрашивает он и ненавидит, насколько густым становится его голос, как сжимается горло. Пэк Джин редко позволяет себе сантименты. Перемена очевидна, судя по тому, как Ху Мин резко поднимает на него взгляд. Он моргает. - Этот Готак, — продолжает Пэк Джин, ровнее, когда становится ясно, что ответа не последует, — он был хорошей заменой? - И поэтому ты послал Сон Джэ покалечить его? Возможно. Возможно. - Ты гребаный уёбок, — шипит Ху Мин, вскакивая на ноги, вцепляясь в его воротник и придавливая к стене. Тыльная сторона его пальцев впивается в кожу на горле Пэк Джина — и всё его внимание сосредоточено именно на этом. Казалось бы, мелочь, почти незначительная. Это даже нельзя было назвать полноценным прикосновением, если бы не острые костяшки, вдавливающиеся в его трахею глубже с каждым глотком, пока кадык Пэк Джина упирается в них. - Зачем ты продолжаешь это делать? — рычит Ху Мин, его дыхание обжигающе горячее от злости, пахнущее жвачкой, которую они давно перестали делить. Пэк Джин смотрит на него с нарочитой отстраненностью — ярость на этом лице восхитительно провоцировать. Он хочет удержать ее там. - Разве мне нужна причина? — наконец произносит он, потому что знает: это выведет Ху Мина из себя. - Ты навредил моему отцу. - Может, я просто хотел твоего внимания. Пэк Джин скучал по нему. По его огню. По его искре. По его смешной одержимости мангой и громкому хохоту. По тому, как его рука обхватывала его за плечи — той простой нежностью, что была между друзьями. Но те дни давно прошли. Он пытается вернуть их, и цена за это высока. Она кровава, но кровь никогда не беспокоила его — пока это не его собственная. Его слова кажутся Ху Мину настолько абсурдными, невозможными, что тот кривит губу в отвращении, обнажая зубы, за которые Пэк Джин отдал бы все, чтобы лизнуть, и отворачивается. Это полная противоположность тому, чего хочет Пэк Джин. - Ты сам научил меня драться, — снова говорит он, запрокидывая голову к стене, отчего его горло сильнее вдавливается в хватку Ху Мина. — Может, я просто возвращаю долг. - Ты разрушаешь мою жизнь. - Какую жизнь?! — взрывается Пэк Джин, оскаливаясь. — Это то, о чём ты мечтал? Играть в полицейского среди банды ублюдков, получать пинки от своего алкаша-отца? Ни оценок, ни работы, ни денег. Кажется, это попадает в цель. А может, дело в том, как он говорит — впервые за годы выпуская эмоции с поводка. Возможно, сама ярость, которую Пэк Джин не позволял себе проявлять годами, шокирует Ху Мина. - Я предлагаю тебе жизнь. Деньги. Власть. Место рядом со мной. - Почему? О, как Пэк Джин хочет ударить его, задушить. Раскрасить синяками и ссадинами в форме своих пальцев и зубов. - Не притворяйся, что не хочешь этого. Не притворяйся, что не хочешь меня. - На Пэк Джин. Он задыхается, понимает Пэк Джин. Как глупо. Он не задыхается в драках, не теряет дыхание от ударов. Но вот он — тяжело дышащий от ярости и постыдных эмоций прямо перед глазами Ху Мина. Пак Ху Мина так легко вывести из равновесия — он теряется всякий раз, когда его чёрно-белая картина мира даёт трещину. Вот и сейчас замешательство вытесняет праведный гнев с его лица. Взгляд мечется между глаз Пэк Джина, выискивая ответ, но Пэк Джин не может дать ему разгадку. Слишком многое поставлено на карту, и если он обнажит свою душу, Ху Мин лишь отвернётся. Лучше уж сохранить этот накал страстей, азарт противостояния — пусть Пак Ху Мин остаётся угрём, выскальзывающим из его рук. Хотя как же хочется, чтобы тот перестал вырываться. - Бедняжка Баку, — насмешливо тянет он, расслабляя напрягшееся тело. — Вечно гонится за тем, что ему не достать. Вечно притворяется, будто не хочет того, чего хочет. Слова снова пробуждают в Ху Мине ярость. Так-то лучше. - Притворяется, что дерётся ради защиты, а не чтобы причинить боль. Но мы-то оба знаем правду. Молчание в ответ начинает действовать ему на нервы — это раздражённое, но решительное безмолвие. Если Баку говорит, он не анализирует, не складывает пазл из поступков Пэк Джина. Пальцы Пэк Джина сжимают запястье у своего горла, большой палец впивается в уязвимое место, где проступают вены. Дикая, звериная часть его хочет распороть кожу ногтем, попробовать на вкус. - Хочешь сделать мне больно? Давай же, — бросает он вызов, жаждущий ответа. Ху Мин не разочаровывает. Хриплый звук застревает в его горле, когда тот всей тяжестью налегает на хватку, пальцы впиваются в кость за ушами. Годы прошли с тех пор, как кто-то всерьёз мог положить его на лопатки. Годы, как кто-то действительно имел шанс его победить. И вот Ху Мин швыряет его на мягкий ковёр, выбивая воздух из лёгких. Его рука по-прежнему сжимает горло, хватка становится всё жёстче — будто проверяет, действительно ли Ху Мин готов раздавить хрящи и мышцы в пыль, оставив Пэк Джина мёртвым на полу. Кровь стучит в висках, вены на шее пульсируют слишком быстро, сдавленные этими широкими, твёрдыми как камень ладонями. Когда Пэк Джин смотрит на него снизу вверх — растрёпанные волосы падают на глаза, тёмные круги подчеркивают округлые скулы, обветренные губы сложены в тонкую линию, полную мести — он понимает, что не сильно возражал бы против такой смерти. Мысль настолько неожиданная, что он начинает смеяться, хрипя под давлением. По какой-то причине это заставляет Ху Мина дёрнуться назад. Хватка ослабевает, но Пэк Джин не позволит ему — не позволит уйти, не позволит притворяться, что это не то, чего они оба жаждали все эти годы. Он хватается за первую доступную часть Ху Мина — предплечья — дёргает на себя, рыча прямо в лицо: - Доводи до конца, трусливый ублюдок! И нет, он не позволит Ху Мину убить себя, конечно же нет, но он не потерпит, чтобы тот снова отступил в тень, за безопасные границы. Особенно теперь, когда он почувствовал его таким — пульсирующим, диким, тяжёлым на себе. Пак Ху Мин превосходит его ожидания. Его губы такие же жёсткие, как и всё остальное, хотя Пэк Джин готов поспорить — ими пользовались куда реже, чем кулаками. И самое ужасное — хотя этот неожиданный жест ошарашивает Пэк Джина, его собственные губы тут же раскрываются под натиском Ху Мина. Никаких намёков, никаких просьб — Пэк Джин просто позволяет ему взять. И начинает брать сам, когда становится ясно, что Пак Ху Мин слишком целомудрен, чтобы быть настойчивым. Он даже издаёт восхитительный вздох удивления, когда Пэк Джин проталкивает язык в его рот, проводит им по острым краям зубов в надежде вызвать кровь — чтобы она запечатала нёбо и язык Ху Мина, навсегда оставив в нём свой вкус. Пэк Джин уже знает: вкус Ху Мина теперь никогда не сойдёт с его губ. Губы, которые он двигает с особой жаждой — и наконец Ху Мин отвечает тем же, прижимая его к полу, стоя на четвереньках. Пальцы Пэк Джина скользят от предплечий к бицепсам, бесстыдно сжимая их. Куртка Ху Мина распахнулась во время драки, её края щекочут бока Пэк Джина. Пора от этого избавиться. Он прилагает титанические усилия, чтобы не прерывать поцелуй, когда приподнимается, заставляя Ху Мина отступить. Как он представлял себе много раз, Пэк Джин хватается за эту дурацкую куртку и дёргает, давая понять без слов. Покорность — не то, что присуще Паку Ху Мину. И всё же он легко стягивает куртку. Пальцы Пэк Джина тут же переключаются на рубашку. Он действует быстро, зная, что секундная пауза может вернуть Ху Мина к его глупым принципам о «правильном» и «неправильном». Но, похоже, у того сейчас нет никаких сомнений. Он прерывает поцелуй, хватает подол рубашки и одним движением стягивает её через голову. Годы выточили его тело до совершенства — несравнимо с теми редкими моментами в прошлом, когда Пэк Джину доводилось видеть его без рубашки. Теперь всё иначе: они повзрослели, закалённые в крови. Жёсткие плоскости груди и пресса заставляют слюну скапливаться во рту Пэк Джина, как у проклятой собаки — ему не терпится прикоснуться руками и языком к каждому изгибу, к результатам тех лет, что Ху Мин прожил без него. В этом мягком свете его кожа становится золотой картой долин и гор, которые предстоит покорить. Но ему не дают времени на восхищение — Ху Мин решает, что имеет право на ответную любезность, и принимается раздевать Пэк Джина. В его профессии важно выглядеть старше, и его имидж не потерпел бы детских худи. Поэтому он предпочитает водолазки и рубашки. Сегодняшний выбор — чёрная рубашка на пуговицах — явно испытывает терпение Ху Мина на прочность: тот рвёт ткань, не утруждаясь расстёгиванием. Не дожидаясь, пока она распахнётся, он прижимает ладони к груди и талии Пэк Джина, неуклюжий в своём желании. Когда Ху Мин снова наклоняется, в голове Пэк Джина мелькает безумная мысль: Сейчас он снова начнёт душить меня. Но к его шее приникают не пальцы, а обжигающие губы. Он кусает, сосёт — завтра здесь будут синяки, которые придётся прятать под высоким воротником. Хорошо, — думает он и ненавидит себя за эту мысль. Поза позволяет их грудям соприкоснуться, и Пэк Джин не может сдержать низкий шипящий звук, когда соски касаются друг друга. Ху Мин не останавливается. - Лучше, чем Готак, а? — провоцирует он, не зная, обоснована ли эта ревность, и не желая выяснять. - Ты ебаная змея, — рычит Ху Мин. Оскорбление бесконечно забавляет его. Зубы впиваются в пульсирующую вену на его горле. Пэк Джин приподнимается, чтобы уткнуться лицом в впадину ключицы Ху Мина, вдыхая запах пота. - Ты моя самая большая ошибка, — задыхается Ху Мин, сожаление сочится из него, как густой, тошнотворный фимиам. Горло Пэк Джина сжато — он винит в этом либо руки Ху Мина, либо вереницу синяков, оставленных его губами. - Заткнись, — огрызается он, потому что эти слова ранят там, где он уже не думал, что может быть больно. Пережиток прошлого, прошлого, которое он похоронил. Он не может позволить Ху Мину быть мягким и пробуждать в нем тоску по этому. Поэтому Пэк Джин впивается зубами в доступную кожу, заставляя того дернуться и вскрикнуть, но только сильнее сжимает челюсти, пытаясь прокусить мышцы. Ногти вонзаются в его затылок, слишком сильно, вероятно оставляя капли крови, которые запачкают воротник. Рычащие звуки, восхитительный вкус железа на зубах. Пэк Джин отпускает, и Ху Мин злится, отбрасывая его так сильно, что голова ударяется об пол. Накопившаяся ярость просачивается в движениях Ху Мина, делая его обращение с Пэк Джином грубее, жёстче — и это именно то, что ему нравится. Лишить Ху Мина контроля всегда было целью. Столкнуть его с пьедестала. Он прикасается к укусу, подносит руку к лицу. Его глаза расширяются при виде крови. Пэк Джин улыбается ему, обнажая зубы, окрашенные в красный. На мгновение они замирают, и Пэк Джин гадает: это оно? Момент, когда Ху Мин осознает насколько всё это по-идиотски, когда его фальшивая мораль победит жар в животе? Но затем эти окровавленные пальцы нерешительно касаются его губ. Пэк Джин не заставляет его просить — открывает рот и облизывает металлический вкус кожи, обвивает языком пальцы, закрывает глаза со звуком, который никогда не назовёт стоном. Огрубевшие пальцы во рту пытаются протолкнуться глубже в глотку, просто чтобы сделать что-то жестокое и грубое. Ху Мин цепляет пальцы за жевательные зубы Пэк Джина, резко дёргает. - Не надо, — предупреждает он. Пэк Джин уже готов выплюнуть его пальцы, зашипеть на него, но Ху Мин заменяет руку ртом, костяшки — языком. Это должно было быть местью, — думает он, потому что что ещё? Какая ещё причина могла бы быть у Ху Мина, чтобы трахнуть его? Но он целует его глубоко, с заботой, которую не вкладывают во что-то бессмысленное. Это немного пугает Пэк Джина — эта эмоция заставляет сердце болеть самым худшим образом. Одна рука властно впивается в его волосы, другая не отпускает подбородок, заставляя подчиниться медленному, томному ритму поцелуя не позволяя сделать его грубым, укусить, как хочется. Не знаю, намеренно или нет, но когда Пак Ху Мин двигается, его колено оказывается между ног Пэк Джина, прямо в паху. Он уже возбуждён, начинает промокать через бельё, и неожиданное давление заставляет его выгнуться с хриплым стоном. Ху Мин отстраняется, смотрит на него широкими тёмными глазами, будто видит впервые. Пэк Джин уже готов швырнуть оскорбление, но колено осторожно усиливает нажим — и он теряет дар речи, с полуоткрытым ртом и закатившимися глазами. Неожиданно ему нравится вид Пак Ху Мина, стоящего на коленях над ним, рассматривающего его сверху вниз. На Пэк Джин построил карьеру на безупречности. Его внешность — отражение этой работы. Он бреется, не позволяет расти волосам на теле, ухаживает за собой, потому что это лучший способ привлекать людей. Внешность — это всё. Но это приобретает новый оттенок, когда взгляд Ху Мина темнеет, скользя по нему, когда его рука тянется, но останавливается — будто он почти не может удержаться. Пэк Джин знает, что являет собой картину совершенства. Он бы не возражал если бы Ху Мин испортил это. Языком всё ещё ощущая вкус железа на зубах, Пэк Джин опускает обе руки к поясу Ху Мина, возвращая его внимание к более насущному. Как по-детски, — мелькает мысль, когда пальцы натыкаются на резинку — дешёвая ткань чёрных спортивных штанов оскорбляет его на личном уровне. Пэк Джин всегда заворачивал себя в дорогую одежду и безупречный имидж, идеальные оценки и выверенные интонации. Пак Ху Мин никогда не притворялся тем, кем не является. И сейчас он тоже не может притворяться — наконец-то полностью обнаженный перед взглядом Пэк Джина. То, что он потрясающе красив, хоть и не удивительно, но все равно раздражает. Вся эта кожа, игра мышц под ней, тёмные манящие глаза, грубые тёмные волосы в паху. Его член твердый, с каплями смазки на кончике, прижатый к животу. Но когда Пэк Джин тянется к нему, жаждая довести Ху Мина до беспомощности своими руками, тот отталкивает его обратно на ковёр, не дав даже прикоснуться. Ху Мин всем весом прижимает его, лишая возможности повторить попытку, и опускает губы к его груди. - Я ненавижу тебя, — заявляет он, уткнувшись лицом в его живот, голос его звучит так, будто он вот-вот заплачет. Пэк Джин резко и холодно смеётся, но это не останавливает поток мыслей Ху Мина. - Я ненавижу, что ты сделал это с нами. Это ты сделал, — думает Пэк Джин, но не говорит, потому что слова застревают в горле, когда зубы скользят ниже его пупка. Пэк Джин скользит ладонями по широким лопаткам Ху Мина, трогает позвонки, чувствуя, как тает под тяжестью тела, прижатый к полу. - Мы могли бы быть великолепны, — бормочет Ху Мин, мысли бесформенные, как клубы дыма, за которые невозможно ухватиться. Пэк Джин замахивается для удара в щеку, но его кулак ловит более крупная, сильная ладонь, а зубы слегка покусывают запястье — почти нежно. Тогда он пытается ткнуть коленом в бок Ху Мина, но без особого успеха. Ху Мин, черт возьми, позволяет себе фыркнуть от смешка, и кулак Пэк Джина впивается в его волосы, дёргает в предупреждение — но быстро забывает о своей цели, когда Ху Мин начинает стаскивать с него ремень. Без намёка на изящество. Пэк Джин наблюдает за этим, наслаждаясь его неуклюжестью, выдающей нетерпение, прежде чем сжимает бёдрами его талию, подгоняя. Наконец, с ещё одним фырканьем, ремень поддается. Штаны и бельё летят следом — туфли уже давно потерялись где-то в их схватке. Чесно говоря, Пэк Джин ожидает, что Ху Мин либо смутится, либо одумается при виде его возбуждения. Но тот никогда не следовал ожиданиям. Ху Мин на мгновение задерживает на нём взгляд, затем без слов наклоняется и берёт в рот головку. Никаких прелюдий, никаких колебаний. Это почти шокирует больше, чем само ощущение. Мягкие губы плотно обхватывают головку, сосущие движения, будто пробуют на вкус леденец. Пэк Джин впивается зубами во внутреннюю сторону щеки, цепляясь за последние крупицы контроля. Низкий стон вырывается из его горла, протяжной и глухой, когда ловкий язык Ху Мина внезапно включается в игру. Ладонь шершавая, когда обхватывает большую часть его члена, место, где пальцы встречаются с губами, становится всё более влажным от слюны. Но Пак Ху Мин — мастер доводить Пэк Джина до бешенства, поэтому тот остаётся на месте, терпеливый — совсем не так, как обычно — сосёт только головку и отказывается опускаться ниже. Хуже всего то, как это сводит Пэк Джина с ума: он начинает беспокойно двигаться, этот вид невыносимее, чем внезапные движения языка. Он приподнимает бедра, пытаясь получить больше ощущений, но Ху Мин двигается вместе с ним, не давая продвинуться дальше. Его рука резко прижимает Пэк Джина к полу, давя на живот. Оставляя его на милость победителя. Они равны по силе — так почему же Пэк Джин беспомощен под давлением одной руки? Почему он не может собрать и одной связной мысли? Сведенный к дрожащему существу в руках Ху Мина, животное, подчинённое базовым инстинктами. Как только пот скатывается по виску, а пальцы в волосах Ху Мина требовательно и моляще сжимаются — тот решает, что с него хватит. И тогда жар окружает его полностью, погружая в мучительное удовольствие, внезапность происходящего граничит с болью. Пэк Джин вскрикивает, нога рефлекторно дёргается, когда кончик его члена упирается в горло Ху Мина. Жар становится тисками. Не в первый раз, — мелькает горькая мысль, но как думать иначе, когда Ху Мин умело обхватывает его губами, слюна уже стекает между пальцев, а язык скользит по тому что не вмещается в рот. Влажный язык прижимается к нижней стороне его члена, бёдра отчаянно двигаются, и Пэк Джин зажмуривается под натиском ощущений, но он не должен, не должен смотреть, потому что это не продлится вечно, это... Оргазм застаёт его врасплох. Ху Мина, кажется, это не удивляет. Он издает звук, который стоило бы записать и врубить Пэк Джину в уши навечно, при этом тот сглатывает, оттягиваясь до головки, чтобы было легче. Возможно, Пэк Джин на секунду теряет сознание. Когда он возвращается на землю, переводя дух, настойчивый взгляд, устремлённый на его лицо, — именно тот, о котором он мечтал все эти годы. Ху Мин выпрямляется, кладёт ладонь на центр груди Пэк Джина и прикусывает губу. На фоне смуглой, золотистой кожи Ху Мина он кажется таким бледным. Всего лишь призрак, пытающийся высосать жизнь из настоящего, осязаемого человека, который касается его. Ху Мин начинает надрачивать себе, не отводя взгляд. И, чёрт возьми, это зрелище совершенно другого порядка. Если Ху Мин с втянутыми щеками вокруг его члена, тёмные глаза, смотрящие вверх, чтобы не пропустить ни малейшей перемены на его лице, — это воплощение похоти, то вид того, как Ху Мин получает удовольствие, просто глядя на то, во что превратил Пэк Джина... Это уже нечто совершенно иное. Ситуация заходит ещё дальше, когда Ху Мин проводит языком по собственной ладони — тот самый язык, что всего минуту назад ласкал его, теперь смачивает руку Ху Мина. В ящике стола, под замком, лежит флакон с лубрикантом — с тех самых пор, как Ху Мин вступил в Союз. Но он не скажет об этом. Не признается, как иногда, в редкие моменты, он намеренно выводил того из себя, наблюдал за обнажающейся кожей, когда тот переодевался, а после, оставшись один, дрочил. Дрочил прямо за столом, представляя, как Ху Мин в ту ночь стоял перед ним на коленях. Пэк Джин приподнимается, игнорируя намеренный протест Ху Мина, и наклоняет голову. Он позволяет слюне скопится во рту, затем медленно высовывает язык. Капля падает на член Ху Мина. Это грязно, это отвратительно, но Пэк Джина никогда не заботила чистота, когда дело касалось Пак Ху Мина. Он наклоняется, готовый вернуть услугу, но резкий рывок за волосы останавливает его. - Дай мне. - Нет. - Почему? - Потому что я себе не доверяю. - Что, задушишь меня своим членом насмерть? Ху Мин не отвечает, но нервный тик у его челюсти выдаёт, что так и есть. На губах Пэк Джина расцветает порочная усмешка. Несколько волосков вырывается, когда он дёргается против сдерживающей хватки, раскрывая рот, чтобы принять член Ху Мина. Все возражения затихают, когда Ху Мин подавляет стон, прикрывает рот ладонью и сильнее впивается пальцами в волосы Пэк Джина. Лёгкий укус, рука скользит вперёд, чтобы откинуть чёлку. Пэк Джин чувствует себя странно обнаженным, но ему всё равно — не может быть дела до этого, когда на языке чувствуется эта пульсирующая тяжесть. После всего этого времени он наконец получает своё. Он забирает это, владеет Пак Ху Мином ещё одним способом, отражая то, как сам принадлежит ему. На Пэк Джин преуспевает во всём, за что берётся, и это не исключение. Он теряется в скольжении, в жёстких волосах, щекочущих дугу Купидона, в ритмичных сжатиях кулака в своих прядях — Ху Мин так близок к тому, чтобы поддаться насилию, но всё ещё сдерживается. Он стал источником бесконечных стонов и вздохов, тяжёлого дыхания и извиваний бёдер, подрагивающих раз-другой, чтобы глубже войти в горло Пэк Джина. Ни единой жалобы, но Ху Мин каждый раз себя останавливает. Он чертовски ненавидит это — и удваивает усилия. Собственное имя превращается в стон на пике наслаждения Ху Мина — самая сладкая музыка для его ушей. Но Пэк Джин знает, что будет после: знает, что Пак Ху Мин замкнётся, сгорбится, будет так сгорать от стыда, что скоро здесь не появится. Поэтому Пэк Джин отстраняется и позволяет горячим каплям спермы запачкать голую кожу от груди до пупка — теперь у Ху Мина не будет выбора. Он не сможет притвориться, что этого не было. Грудь вздымается как после драки, мышцы живота подрагивают. Этот образ будет преследовать его до конца дней — какими бы короткими они ни оказались. Сердце Пэк Джина сжимается. Чисто назло Пэк Джин проводит пальцем по одной из белых полос на коже Ху Мина. Поймав его взгляд, медленно подносит палец ко рту и облизывает, демонстративно смыкая губы. Он не успевает проглотить, как рот Ху Мина грубо прижимается к его собственному, заставая врасплох. Пэк Джин искренне ожидал, что тот сбежит быстрее, чем успеет моргнуть. Но вот он — снова прижимает его к полу, исследует его язык своим, целует глубоко и лениво, будто собираясь на второй раунд. Именно тогда Пэк Джин начинает ощущать беспокойство — будто муравьи ползут по животу, поднимаются к горлу, под синяками, усеявшими его шею как боевые отметины. Вместе с этим накатывает волна собственничества, и, невзирая на липкий пот между ними, Пэк Джин сцепляет руки на мощной шее Ху Мина. Кончики пальцев находят следы своих укусов на этой гладкой коже и вдавливаются в них, поглощая ответный стон. Когда они наконец разъединяются, и Ху Мин роняет голову на его плечо, Пэк Джин думает с отчаянной мольбой: Останься здесь. Останься со мной.