Невесомость

Чем заканчивается все? Хорошим. Хорошими людьми, что приезжающую электричку ждали; хорошими вечерами, которые они проведут со своей семьей, с питомцами, в одиночку; хорошими днями, которые им в будущем светит провести. Им. Но не Чонину. Чонин подобно другим, ждал поезд: выглядывал его в линиях горизонта, высматривал белые светлячки на верхней части серого вагона. Перрон был далеко от шумного центра города: эта станция являлась начальной — сюда люди приходили с местных фабрик, заводов, стоек и околиц. Хорошие люди. Они стремились домой; они стремились к хорошей жизни; они стремились к добру, которое подарит смысл не только в Новогоднюю ночь. А Чонин больше ни одной из них не увидит. Разве что во сне. После смерти был сон? Если да, то смерть — сказка, она — спасение. Его последняя надежда. Ян Чонин был глупым. Он находил надежду там, где кончалось все. Даже то, что кончалось хорошим. Даже то, что не кончалось никогда. Если после смерти будет сон, то он окажется во дворе у белого домика, перемазанного глиной. Он босыми ногами будет наступать на суки в траве, что с ясеня упали, будет обжигать о горячую летом землю стопы. Трава будет мертвой, мертвым будет и он. Безвозвратно, безболезненно. Один раз и навсегда. Не разочаровывая никого, включая себя — того маленького мальчика, который заглядывал в его большие глаза сквозь стекло зеркала и не мог прикоснуться. Только мысленно. Но Чонин всегда уходил — нежные детские руки до него не добирались. Он останется ребенком там, где-то за гранью. Где царит невесомость; где солнце через призму преломляющую светит; где мир в блестках играется; где отчаяние никогда не коснется его вновь. Ведь его было достаточно — того, что звалось отчаянием. Его было так много, так безгранично и необъятно — отчаяние захватывало его крохотное, сравнимо с планетой, сознание. Впрочем, казалось Яну, он был таким неохватным, таким огромным, как гигант, когда пустота захватывала его. Тогда ноги переставлять было так тяжело, тогда голова становилась такой свинцовой, а слезы, самые последние в чаше его растворяющейся вечности — оставляли дождь на лице. Он плакал этим дождем, он сливался по малейшим частям с природой. Он станет рекой, станет песком, станет надоедливой птицей, что под окнами принимается орать, едва ли солнце протяжный луч бросит из-за горизонта. Он станет дождем. Таким же громким, таким же надоедающим и шумным. Он будет бить окна, точно безнаказанный хулиган. Он будет звать к себе, напоминать о том, что он никуда не делся. Будет, конечно будет, даже зная, что лица людей станут искажаться в недовольстве, в грусти, в апатии из-за непогоды. Он тешился надеждой: рано или поздно, блуждая вдоль улиц, он встретит того, кто ему, дождю, будет улыбаться. Чонин знал, что надежда есть. Только, жаль, не у него. Электричка стремительно приближалась к перрону. Ее гудение, бой рельс, сигналы людям брошенные в воздух с предупреждением отойти — в ушах все смешалось. Красные блестящие огни передавались от мигающего светофора к следующему, блокировали на переезде движения машин. Вдоль дороги растянулась бесконечная колея. Людям в них было беспокойно: они боялись не успеть домой на ужин; боялись пропустить начало любимого эпизода на телевидении; не хотели пропускать показ новостей; они боялись пропустить дополнительные школьные занятия. А Ян не боялся. В его груди его трепет жаркий ощущался. Это бабочки умирали: сгорали в огне солнца, которое юноша видел последний раз в своей жизни. Ветер ударил по молодому лицу, искаженному, точно через кривое зеркало, тенью отчаянной смелости. Поезд приближался. Он бил по рейкам и гудел; пассажиры готовили свои билеты, школьники — проездные, а остальные способы спрятаться от проверяющего. Чонину не нужен был билет на поезд в один конец. Ему не нужен был пропуск на этой станции: она становилась его пунктом назначения, что был предсказан, наверное, еще раньше дня его рождения. Он уверял себя, что сможет. Знал это наверняка. Он даже не стискивал зубы, даже не сжимал ладони в кулаки. На висках не вступило ни капельки пота, глаза оставались сухими, хоть и красными. Как солнце. Чонин знал, что солнцем ему никогда не стать. Он достигнет своего заката, уйдет в свою невесомость, познав участь чистилища. — Подумай о квантовом толчке. Голос, что сквозь рев прибывающего поезда прорвался, принадлежал некому юноше. Да, Ян точно мог быть в этом уверен: молодой средний голос с приятными веселыми нотами, что сказал ему что-то. И Чонин невольно обернулся. Это скорее была привычка вечно оборачиваться на голоса, дабы удостовериться, что сказано было не ему. Однако тут все изменилось: позади взаправду стоял молодой смуглый парень с наушниками серыми на голове. — Говорю: подумай о квантовом толчке, — он повторил более громко и внятно. Глаза его карие, солнечные, были направлены с точностью в глаза Яна, что сощурились от сухого ветра. — Что? — тот молвил секундой позже, когда незнакомец невзначай самому себе пожал плечами и отвернулся, вдруг начиная уходить с перрона. И тут Чонин осознал: поезд прибыл. Он замедлился, затормозил, за несколько мгновений становясь вдоль огромной длинной полосы людей. Серый вагон криво отражал его силуэт. Все сорвалось — он не успел прыгнуть. Его тело продолжало стоять здесь, на плитке возле красной лавочки, а не бездушно и мертво валяться разрезанным на части под колесами подъезжающей электрички. Сердце продолжало биться, не становясь лишь экспонатом из связанных между сбой мышц для патологоанатома на работе. Он не успел прыгнуть. Незнакомец в наушниках, говоривший о чем-то квантовом, отвлек его, украл тот самый решающий момент. Он выскользнул из вспотевших рук и бросился вон. Фигура парня виднелась только где-то там — уже за колонной у входа в подземный переход, что вел к автобусным станциям и маленьким магазинам. Ноги, двигаясь точно без ведома владельца, несколько шагов ступили назад подальше от желтой яркой линии. Сухие губы распахнулись, очередной глубокий вдох расправил легкие. Он не успел — не успел прыгнуть. — Стойте! — несколько слабый голос разошелся волнами по звенящему от шума воздуху. Ян, забывая обо всем на свете, бросился вслед за исчезающим парнем. Следующая электричка пребывает через два с половиной часа. Он знал, что сколько бы отчаяния он не нашел в своей рвущейся к смерти душе, снова оказаться там, на том же месте в ожидании почти того же поезда он не сможет. Точно не сегодня. Жизнь, что грозилась оборваться в понедельник, наверняка обречена прожить еще один, а может и два, перед тем, как завершиться. Возможно, Чонин уже думал о том, что сделает это снова. Он… Наверное, найдет другой способ, переосмыслит все пережитое и выдуманное. Он выберет себе другой путь, что закончится, возможно, где-то в уличном переулке, или дома в ванной, или подвешенным в своей небольшой комнате; может, под окном многоэтажки, но никто больше не найдет его мертвой тело, лежащее на колеях. Ведь, бросая камень в воду, рябь может изменить очень многое. Безусловно, вода вернет все на свои места, восстановит истинный порядок, но на это уйдут часы. А может, годы. Ян Чонин пытался у себя украсть это время. Но его опередили: парень, спускающийся в переход, за которым он, глубоко дыша, бежал, бросил в его реку не то что камень, а целый кирпич. — Постойте же! — безнадежно. Юноша перебегает пешеходную полосу, заворачивает за угол, за которым тянулась широкая велосипедная дорожка, и думает: вот-вот и он нагонит его, вот-вот, и он узнает, что значили непонятные слова. Как вдруг — крах. Вас когда-то сбивали на велосипеде? Занимательно, если да; впрочем, как и большинство, Чонин бы ответил ясное «нет». Однако подобный сценарий стоило рассматривать до предыдущей секунды, что на какой-то миг вовсе остановила течение его жизни. Да, велосипедисты его никогда не сбивали, поэтому, в конце концов, он пришел к умозаключению завершить свой жизненный путь, будучи сбитым и нашинкованным поездными колесиками. А, побежав за человеком, что от безрассудного поступка его спас, он был сбит синим велосипедом с белыми красивыми вставками. Спортивно. Модно. Стильно. Но это не давало водителю никакого права врезаться в него на полной скорости. Равносильно попытка понять судьбоносные слова не давала Яну права выбегать из-за поворота, не удостоверившись в своей безопасности. Возможно, сложись все иначе, а в карточке медицинской не красовалось размашистым врачебным почерком «депрессивное расстройство», он бы начал шутить о том, что красота парня, что с ужасом вскочил к нему с собственного велика, вскружила ему голову. Но все было не так, все было вообще не так. Пункт «А»: люди могу продолжать веселиться и шутить, даже если страдают от такого недуга, как «депрессия», и Чонин мог с уверенностью сказать, что юмор у него был тонкий, но отменный. И пункт «Б»: голову ему вскружил уж точно не парень с велосипеда, а, кажется, отличный удар затылком об асфальт. — Боже, вы в порядке? — вскрик ударил по ушам звоном, и Ян скривился, быстро прикладывая погрезившиеся и стертые при падении ладони к ушам и вискам, пытаясь захватить всю голову; длинные тонкие пальцы врезаются в кожу, пролезая через черные, торчащие во все стороны, волнистые волосы. — Эй, молодой человек, посмотрите мне в глаза. Он чувствует, как его за плечи резко хватают, как приподнимают и встряхивают. Моментально в голове появилось только одно желание: дать этому велосипедисту между ног, чтобы у него в ушах точно так же зазвенело, и он отвалил к чертовой бабушке. — Посмотрите мне в глаза! — так искренне просит, будто его две дырки в голове могли как-то помочь. — Их два, — хрипло шепчет, едва удосужившись приоткрыть собственные веки. Что же, вывода Чонин сделал тоже два: Первый: парень на велосипеде реально без каких-либо приколов его сотрясшейся минуту назад головы, был красивым. Таким аккуратным, нежным, как маменькин сыночек, но намного больше в позитивном смысле этой фразы, если такой вообще мог быть. У него были довольно круглые шокированные глаза, в которые брюнета так умоляли посмотреть. Ян не был в силах оценить его возраст, но и больше двадцати на первый взгляд все равно не дал. Ребенок. Перед ним был ребенок, самый обычный, на купленном родителями на день рождения велосипеде, с кепкой, надетой задом наперед и реальным ужасом во взгляде. И второй: он был тупым. — Я вызову вам скорую! — вдруг загорелся спасательной идеей и мигом кинулся хлопать руками по всем карманам в поисках телефона, хотя Чонин намного резвее прежнего стал просить не делать этого. Он не хотел оказываться в больнице снова, не хотел вспоминать проведенные там в юношестве годы. Ему докучала мысль, что кто-то может его вспомнить, узнать, начать говорить о том, что он ни капли не изменился и остался все таким же закрытым интровертом с депрессивными наклонностями социофоба. Он, кажется, действительно пытался уговорить парня в кепке никому не звонить, да лучше оставить его здесь умирать, но только стоило открыть глаза снова, чтобы схватиться за свет и четко проговорить непонятливому подростку-переростку, что его помощь здесь не нужна, вместо открытого неба и юного перепуганного лица Ян обнаружил для себя крышу, а за миг — карету скорой помощи. День был дрянью. Боже, надо было прыгать под поезд. — Вы слышите меня? — прямо над лицом наклонился фельдшер, пугая до мурашек. — К сожалению, да… — Чудесно! Посмотрите на меня, следите за фонариком, — Ян словил перед собой светлячок карманного фонарика, провел за ним глазами и сжал криво губы, ловя себя на том, что на самом деле чувствует себя паршиво. — Поздравляю, — улыбается на пол лица. — У вас сотрясение мозга. — Там нечему сотрясаться. — Уточните, пожалуйста, чувствуете ли вы боль в какой-то части головы, давящая ли она? — Да, — нехотя признается. — В затылке где-то. — Есть тошнота, звон в ушах? — И то, и то, — мысленно Ян добавляет, что тошнит его больше от того, что происходит вокруг, а не того, что его мозг слегка (не слегка) покачнулся в черепной коробке. — Мы доставим вас в травмпункт и осмотрим, если вы не против. — А если против? Фельдшер многозначительно пожимает плечами: — Никто никогда не был против… — Я против, — снова вторит. — Так что, если можно, я уйду. — Нет, я все-таки настаиваю! — стоило Яну попытаться встать, парень строго укладывает его назад на стол одним мягким движением и уж точно не дает и шанса открыть задние двери и прыгнуть под колеса проезжающей машине. — Это будет не долго, мы только осмотрим, выпишем вам рекомендации и отпустим домой. Ну не дело это — у вас же сотрясение. — Нечему сотрясаться, говорю же, — совсем шепотом. Кажется, тот даже не услышал. А парень лег на спину ровно и, скривившись от действительной боли в затылочной части, грустно поник. Это было не то, чего он ожидал от дня, который должен был стать для него последним.

***

Если Бог был, то Чонин признавал, что его чувство юмора намного лучше, чем у него самого. С такими конкурентами уж точно ему не побиться. Но Бог простит, а кто-то устроит встречу. Ян хотел на роль великого посредника себя поставить, ведь будем честными: хочешь, чтобы вышло идеально — сделай сам. Наверное, у других людей под данную фразу в голову не приходило «самоубийство», но Чонин давно потерял себя, как «человека». Он точно и безвозвратно стал тенью. Лед, приложенный к голове, холодил куда более неприятно, чем должен был, а факт того, что его нужно было с легким нажимом прижимать к месту удара, уж никак не казался привлекательным. Его уже стошнило, он уже успел проклясть того самого незнакомца, который бросил фразу про гребанный квантовый толчок. Если бы не он — ничего бы не было. Да и, если честно, Чонина бы тоже не было. Однако его этот вариант устраивал куда больше, чем должен был. — Что с лицом? — свет в конце туннеля, а точнее в окне, своей фигурой закрыла какая-то знакомая голубая рубашка. Ах да, велосипедист (велосипиздист). Он уже пытался вломиться в кабинет, когда голову Яна крутили на триста шестьдесят градусов, однако оттуда его с успехом выперли бороздить неизведанными улочками дивного пост-апокалиптического города с названием «районная больница». Сейчас же, когда брюнет просиживал любимые джинсы, в которых планировал умереть, в этом коридоре, держа уже какую минуту на голове холодовой компресс. День все еще дрянь. — Импровизация матушки-природы, — Ян кивнул на поставленный минутой до того вопрос и даже не повел бровью, когда парень уселся рядом с ним. — Вы это… простите меня, — руки сложил на коленях. — Я совсем не хотел вас сбивать. Чонин не сомневался, но слово «сбить» в этом дне стало уже каким-то каноничным. — Примите мои извинения, мне действительно очень жаль, — заглянул он в прикрытые глаза. — Может, я могу как-то загладить свою вину? Незнакомец так искренне каялся перед ним, так искал способ расположить к себе парня с мутным от сотрясения взглядом, что сердце Чонина невольно откликнулось на нежный голос и щенячьи глазки. Однако одарил он парня совсем не тем взглядом: вместо прощения — безнадежный, обиженный и надоедливый. Когда он смотрел так, он становился похожим на утку. И это было забавно. Возможно, он бы хотел поиздеваться над юным велосипедистом-неудачником, которому уж точно не стать чемпионом по велосипедному спорту, однако парень сам себе признавался, что на это не хватало сил. Еще несколько секунд посверлив того уничтожительным взглядом, Чонин все же решил, что его можно использовать как орудие для достижения своих целей. И нет, он не собирался просить его переехать себя на велике снова и даже не хотел попросить толкнуть его под машину. — Оплати мне такси.

***

«Подумай о квантовом толчке». Даже не имея ни малейшего понятия о том, что пытался этим сказать незнакомец, Чонин продолжал думать о загадочном квантовом толчке. Он знать не знал что это, ибо по физике в школе имел круглую тройку и даже если само число «3» круглым не было, он называл его круглым, потому что получал его круглый год. Хоть что-то в его жизни было стабильным. Сердце, если оно все еще было в наличии в худой груди, под которой проявлялись рельефные острые ребра, болезненно сжималось, когда Ян понимал, что стабильнее, чем тройка по физике, было только одно. Мысль о смерти. Его единственный верный друг. И, оказавшись дома после того, как велосипедист действительно оплатил ему такси, он, казалось бы, впервые за день задумался об этом по-настоящему: он собирался прыгнуть под гребанный поезд, при этом оставив людей вокруг и в первую очередь машиниста жить с мыслью, что на их глазах человек покончил с собой. А потом бы плакали на его похоронах мама с папой, а гроб был бы закрыт и никто бы не видел его лица в последние мгновения. Потом его бы сожгли в крематории, а может, и не сожгли — Чонин не знал, да и после смерти вряд ли бы интересовался. Ведь после смерти заканчивается все. В его случае, не совсем хорошим. И, если бы не странный незнакомец в наушниках с непонятным физическим феноменом, прямо сейчас Чонин был бы мертв, парень-велосипедист не сбил бы его и в конце этого дня оказался там, куда ехал изначально, а врачи-травматологи имели бы на пациента меньше. Но все было по-другому: Чонин жив, а значит, все случилось так, как случилось. Семь вечера. Чайник закипел, обжег стенки коричневой чашки. Обычно Ян оказывался дома несколькими часами ранее, приходя с университета, однако теперь ему вовсе не понадобиться туда ходить. Ведь его отчислили. И он был полным неудачником. Парень с трудом вспоминал недалекое прошлое: школьные годы, они оповиты туманом и покрыты коркой из мутного грязного льда. Таким обычно покрывались уличные лужи. Таким, казалось, покрылся и Ян. Иногда брюнет мимо воли вспоминал постоянные мамины вопросы: «а почему же оценки такие плохие?», «почему же ты не учишься?». «Прости, мам, что не учусь — хотел сказать бы он. — Я просто пытаюсь из последних сил остаться в живых ради тебя». Но дни проходили, силы иссякали. И дрожащие от усталости ноги, что больше не могли выдерживать груз, что в миг неизвестный оказался на его плечах, однажды все равно привели его на тот перрон. Но на них же он вернулся. Вернулся домой до маминого прихода с работы. Голова болела. Живот снова скрутило от подбирающейся к горлу тошноты, и Чонин вновь подумал, что ненавидел этот день больше, чем всю свою жизнь. Каждое мгновение ему снова и снова казалось, что он в этом мире был ошибкой, неким недоразумением природы, которая дала сбой. У него не было предназначения, у него не было ни одного таланта — он просто занимал на этой планете лишнее место и крал чей-то кислород. И он ненавидел мысль о том, что не сможет закончить свою жизнь снова в самые близкие дни. Он продолжит проживать бренные отведенные ему будни, смотря на солнце, что медленно продолжит сжигать его изнутри. — Все в порядке, милый? — голос матери неожиданно раздался из другого конца кухни. Парень даже не услышал, как она вошла в дом. — Да, — парень не замечает, что лед, приложенный к его голове, почти растаял. — Меня просто сбили на велике.

***

Ян Чонин никогда особо не понимал, почему люди любили осень: все дни буквально превращались в мракобесие из темнеющих раньше суток, ночь превращалась в сплошную черную полосу, начинались самые противные на свете дожди, а с ними еще и ветер, который будет плевать в тебя, как только появится возможность. Сколько бы ты не проклинал водителей, они продолжат на полной скорости по лужам проезжать, обрызгивая подолы пальто и обувь, однако Чонин не устанет сквозь зубы цедить проклены, дабы у тех сгнил подрамник и их колеса разбежались по всей-всей дороге. А еще осень была началом учебы. Очередным кругом ада для тех, кто все еще учился в школе, и для тех, кто перешел в этом пекле на ранг выше и стал студентом. Однако казалось, что повышение по званию влекло за собой только больше проблем и нерешаемых задач. А может, — думал он, — я просто неудачник, который в принципе ничего не может. И он проходил мимо: мимо университета, в который в какой-то период жизни хотел поступить, мимо школы, в которой учился, мимо старых одноклассников, случайно встреченных на улице — они кидали ему приветствия, а он делал вид, что они обознались. Может, потому что прошлого Чонина давно не стало. А может, и потому, что у Чонина зрение было, как у крота, а в ушах вечно бананы из черных наушников. Может, он просто был придурком. Возможно, ему стоило броситься под самую грязную проезжающую на дороге машину. Нет, не потому, что он хотел умереть именно таким способом, а потому что это было бы крупным намеком на то, что хозяину уже очень давно пора помыть свой автомобиль, а его кровь, размазанная по капоту и днищу, просто была бы отличным поводом. Хотя, все равно ничего бы не сработало: когда траффик на дорогах был ужасным, все ехали в лучшем случае со скоростью сравнимой с черепашьей, застревая в дьяволом благословленных пробках. Ему нет дела, если на пешеходном переходе его собьет машина, но отныне он осматривается по сторонам с опаской того, что его собьет с ног очередной велосипедист. А может, и тот же самый. — Боже мой! — выкрикнул парень, резко нажимая на тормоз и выставляя ноги вперед. Все было в порядке. Чонин успел отскочить, даже не пролив купленный неподалеку кофе, и даже не изменившись в лице. Показалось незнакомцу, чьи глаза едва ли не выпали из орбит, что тот был статуей: неподвижные веки, спокойные бледные губы с глубокими трещинами, острые скулы. И он был красив. Парень мог бы долго на него смотреть, долго изучать единожды до того увиденные черты, но он бы все равно пришел только к одному: да, тот был красив. — Чувак, тебе нельзя на велосипед садиться, — мотнул брюнет головой и понуро отпил дышащий дымом кофе. Тот в ответ ничего не сказал, только задумался, что, возможно, парень с сотрясением был прав, а ему нельзя ни на велосипеде ездить, ни на права сдавать. Но тому находилось противоречие: если каждый раз, выезжая куда-то, он будет попадать на парня с черными волосами и мертвыми глазами, он все-таки его не послушает. — Простите, — на выходе. Долгая пауза. Дождь. Глаза юноши совсем невольно следят за каплями ветром принесенными, что попадают незнакомцу на шею и стекают к худым ключицам. — Как ваша голова? — На месте, — Ян пожал плечами. На его лице не прослеживалось ни намека на улыбку, даже если ее хотелось видеть на таком бледном лице больше всего. Он был по-аристократически непоколебим и холоден; столь недоступен и отрешен. За ледяной стеной, один, тенью скитается по стенам. Парень с кофе выглядел, как детское воспоминание: любимая игрушка сломалась, пошла трещинами, а ты веришь, что если твои слезы приземляться на пластиковые раны, они заживут. Но мама выбрасывает ее. Потому что она сломана. Сынмин всегда верил, что все в этом мире можно починить. — Меня зовут Сынмином, кстати, — велосипедист даже сам не понимает, зачем только что ляпнул это, если человек напротив всего лишь встречный, которых в мире… немерено. Но в глазах брюнета не было недопонимания или раздражения: он лишь приподнял мило брови. — Красивое имя, — вышло тихо, дождь смыл его слова раскатом грома. А Ян только понадеялся, что скоро выйдет солнце. — Я — Чонин. И Сынмин улыбнулся. Так скромно, но тепло, что брюнет на мгновение задумался, почему в его груди что-то вдруг вспыхнуло. Имя «Чонин» звучало, как солнце. Ким Сынмин всегда ориентировался на звуки, старался вслушаться в каждый зов ветра и каждую песню прилетающей весной птицы. Возможно, потому что ему просто нравилась музыка. Возможно, потому что цвета — это не его. Возможно, потому что был дальтоником. — Знаете, Чонин, вы такой… — рассмеялся. — Радужный. Ким не сразу понял, что сказал, и как именно прозвучали его слова, но когда вдруг на столь неподвижном лице появилась хмурость, а брови быстро сбежались к переносице, до него дошло. — О, нет! — закрыл он рот рукой. — Извините, я не подумал, как это прозвучало, я просто… у меня цветовая слепота, а вы такой… разноцветный и совсем не монотонный. — Оу, — хмурость быстро смягчилась. Ян стопроцентно не знал, что ответить, поэтому молчал, как потерявшийся в большом мегамаркете мальчик, которого мама оставила на кассе. Кажется, у него травма. Дождь разгонялся на силе ветра, как на волне солнечного Малибу и принимался стучаться ко всем в окна, пугая. Он знал, что найдется тот смельчак, который не побоится промокнуть; знал, что этим человеком когда-то был Ян Чонин. Сынмин прочистил горло, смущаясь неловкой тишины между ними. Разговор сошел на нет, а обсуждать погоду с незнакомцем, которого он в очередной раз едва не сбил, было бы… как минимум странно, начнем с этого. Он ловит себя на том, что все это время просидел на велосипеде под дождем, кутаясь в зеленый дождевик и собирая на торчащей волнистой челке влагу. Небось, еще выглядел, как придурок. Хотелось со всей силы удариться головой об руль, однако уже после того, как он поставит велосипед в стойку и закрепит корпус на железной цепи с замочком. — Вы здесь работаете? — голос Чонина послышался из-за спины, когда Ким поднялся на несколько ступенек выше — прямо ко входу в небольшой ресторан. — Да, — смело отвечает. Глаза ловко подметили, что Ян, сжимая в руках зонтик, неловко мнется на месте, пожевывая уголок губ, точно собирается что-то спросить, да не может, будто немой. — Ищете работу? И глаза, поднятые на него, говорили больше, чем сомкнутые губы.

***

Ким Сынмин появился в его жизни осенью. У него был подаренный родителями на один из дней рождений велосипед, долги по учебе на первом курсе, работа в небольшом мамином ресторанчике и дальтонизм. А еще у него был стажер. Ян Чонин. И Ян Чонин был, как сломанная самая любимая на свете игрушка. Сынмин боялся, что мама снова ее выкинет. Однако госпожа Ким после двухнедельного испытательного срока утвердила Чонина на работу официантом и, если уж быть честным, не сразу было понятно, кто был рад больше: Сынмин или все-таки получивший работу Ян. Он старался, показывал себя с наилучших сторон, будто точно знал, что именно хотят от него увидеть; был приветливым с клиентами, быстро выучил на память меню и всегда рекомендовал лучшее блюдо на тот или иной случай; он не выпивал недопитое посетителями вино, как это могли делать другие; он просто был… каким-то обычным. У Кима не поворачивался язык назвать его по-другому: Чонин просто был обычным. Слово «обычный» было настолько широким и размытым, что становилось совсем не понятно, что к чему, но Яна как-то иначе назвать просто не получалось. Однако никто не знал, что было у того в голове, что было в душе или в планах; никто не знал, где он учится и учится ли вообще; он ни с кем не старался подружиться, а на обеденных перерывах просто продолжал работать. Когда приходил его черед с кем-то меняться и уходить обедать, он просто оставался в зале и принимал заказы. Ян Чонин был худым, его кожа была серой (а может, и не только кожа) с едва розовыми щеками. Его глаза были почти черными, как и угольные волосы, неповторимо красиво переливаясь на солнце, что порадовало только к октябрю. И, работая с Яном почти каждый день, Сынмин снова и снова продолжал убеждаться в том, что тот был… обычным. Он не выделялся одеждой, не говорил как-то иначе, почти не матерился, не привлекал к себе внимание, прилагая все силы, чтобы слиться со стеной. Ким часто слышал слова от мамы, что тот ей нравится: хороший мальчик, упорный работник, скромный характер и обаятельная внешность. Некое золото, нашедшееся в медной шахте под сырой землей. Никто не знал, что Ян Чонин уже почти наполовину похоронил себя в той же земле. Он продолжал оставаться обычным. Ровно до одного дня в начале октября, когда в зале ресторана были заняты почти все столики, а Ян вышел обслужить новых клиентов, поправляя покрасивее форму и доставая из кармашка блокнот с черной ручкой. За занятым столиком он сразу заметил двух активно беседующих парней с улыбками на лицах и хорошим настроением. И он был рад: ничего в этом дне не способно сделать его жизнь хоть капельку хуже. — Здравствуйте, что будете заказывать? — рабочая собранность на лице отображается спокойный выражением, а ручка, поставленная шариком на листок, уже готова шустро записать чужой выбор и передать его на кухню. Несколько секунд и он уже уходит обратно на кухню, записывая заказ на доске и подавая на приготовление. Ему скучно здесь, но по-своему хорошо. Несмотря на суматоху, быстрые процессы на кухне и излишнюю духоту, Чонин находил это место особенно отдаленным от основного мира. Там — за дверью, сидят клиенты в атмосфере джазовой музыки, а здесь все набирает темп вдвое, если не втрое, быстрее и время проходит незаметно. Может, так Ян и не заметит, как умрет. Ему не страшно становиться на иногда влажную или облитую ненароком маслом плитку. Ему не страшно падать на пол и ударяться; он спит и видит, как поскальзывается и разбивает голову, как его отвозят в больницу, но он умирает в карете скорой помощи и темнота, темнота, темнота. Глухая тишь, полное отсутствие намеков на то, что хоть что-то снова сможет напомнить ему о боли, которой была пронизанная вся его жизнь. Мысли обрываются. Он выставляет блюда на поднос, берет во вторую руку бутылку белого вина и толкает серую болтающуюся из стороны в сторону дверь, возвращаясь спешной походкой в зал к своему столику. Он мимолетно оценивает, что с других столов стоит забрать грязную посуду, к кому-то подойти с терминалом для оплаты, поэтому он спешит и, лишь коротко улыбнувшись, выставляет заказ на нужный столик. Он вежливо желает приятного аппетита, держа поднос под рукой, и уже собирается уходить, когда один из парней в темно-синей кожаной куртке вдруг просит его задержаться: он протягивает ему небольшой клочок бумаги, сложенный неровно вдвое. Если бы Чонин мог слать посетителей нахер, он бы послал этого парня нахер. У меня столов, как бабок у твоего папаши, разбалованное ты дитя золотого члена, так что засунь в свою растянутую жопу эту гребанную записку, — крутилось на языке такой шустрой юлой, что ему пришлось сжать зубы и молча развернуть бумажку, читая небрежно написанные строки: «Пойдешь со мной на свидание? Да — улыбнись Нет — сальто назад». Если бы у Чонина спросили, какие две ошибки совершил смотрящий на него с пошлым интересом человек, он бы ответил всего две вещи: рождение и решение прийти в этот ресторан. Ян всегда вежлив с клиентами, даже при каждой грубости он старается ответить мягко, оставляя желание врезать человеку блокнотом по лицу при себе. Однако этот кадр без преувеличений перешел все границы и заставил Чонина закипеть, почти задымиться, как чайник со свистком, и теперь в его груди больше, чем желания убить себя появилось желание убить этого парня. Но зачем убивать, если можно дать ему жизнь и смотреть, как тот роняет челюсть на стол и мучается. Он считает, что он тут папочка-альфач, ну тогда Ян даст ему понять, что пробку ему стоит носить в своей заднице, и поводок держать послушно у себя в зубках. Брюнет, задумчиво поджав губы, быстро выставляет приоритеты в своей жизни (даже если жить не хотелось) и решает, что работа ему все же пока что нужна. Из этого выливается цепочка мыслей, и заканчивается она где-то на том моменте, когда он выкладывает из карманов все содержимое, включая блокнот и телефон, и оставляет на соседнем пустом столике вместе с подносом. Классическая музыка ласкает уши, тихие разговоры приятным шепотом ползут волнами по воздуху, незаметный бой бокалов и вилок о тарелки смешивается с вежливым смехом. И вот он: стоит в самом центре зала на коричневом дорогом дощатом полу, в форме официанта, в белых кедах и смотрит с загадкой на автора записки. Смотрит и в следующий миг, быстро вдохнув, с силой отталкивается от пола и в быстром прыжке без каких-либо трудностей делает сальто назад, будто это было его зарядкой каждое утро. Действительно, проще простого. А после, будто ни в чем не бывало, забирает свои вещи и уходит обратно на кухню по погрузившему в полную тишину холлу. Каждый взгляд был прицеплен к нему, вилки застыли в воздухе, голоса стихли, а головы то и дело поворачивались на его спину. В том числе и голова Сынмина, челюсть которого чуть ли не грохнулась на белую скатерть, а блокнот не выпал из рук. Никто ведь, разумеется, не знал, что когда-то давно Ян Чонин был кандидатом мастера спорта по акробатике. И, кажется, это был примерно тот самый момент, когда Ян Чонин перестал быть обычным.

***

— Сынмин, — Ким подпрыгивает от незаметно раздавшегося за спиной голоса, пока он стоял в раздевалке и в гордом одиночестве собирал свои вещи. Он без труда узнал голос Яна, что буквально несколько часов назад в середине смены заставил всех официантов буквально хлопать ему и пересказывать друг другу истории о том, что Ян только что отшил парня, сделав самое настоящее сальто назад. Однако сейчас был поздний вечер, ресторан давно закрылся, отпуская всех работников по домам. Только сам Чонин почему-то все еще был здесь. — Да? — он быстро обернулся. Брюнет неловко засуетился, опустив взгляд в серую плитку и поджав губы: — Слушай, ты не мог бы… Ну, спросить у сонбэним Ким, у своей мамы, могу ли я на ночь остаться здесь? Театральная пауза, застывшая между ними, напоминала тиканье часов и время раздумий на контрольных в тот миг, когда понимаешь, что на самом деле слишком тупой для этого предмета. — Зачем тебе… — свел он брови, протягивая слова. — Оставаться тут на ночь? Сынмин, как сын человека, держащего ресторан уже много лет, привык думать широко. В его голове успело пробежать немереное количество причин, на первом из которых обязательно должно было стать одно: их хотели ограбить. Впрочем, этого не случилось. Он мог подумать про Чонина все, что угодно, абсолютно все на свете вплоть до того, что Яну в край срочно нужно провести спиритический сеанс на нейтральной территории; и вот знаете, Сынмин бы даже помог, но он ни на миг не задумался, что в мотивах его нового знакомого было ограбление. — Я тут просто… — мямлит. — В общем: я забыл дома ключи, а мама уехала. Мне домой никак не попасть до завтра. Театральная пауза номер два затянулась на еще большее количество секунд. Сынмин уже не знал, чего между ними было больше: трагедии или комедии. Чонин бы свел все к психологическому триллеру с элементами фарса. И… наверное, он был бы прав. Ким надеялся, в какой-то Вселенной у него был шанс снять о них комедию. Но ведь нет: комедия — часто абсурд. Чонин был всем, но не абсурдом. Чонин был чем угодно, но не смехом от глупости. Теплая улыбка расцвела на лице велосипедиста и от чистой души ответил: — Тебе не обязательно оставаться тут, — парень закинул рюкзак с вещами на плече и подбросил в руках ключи от велосипеда. — Ты можешь переночевать у меня.

***

Ян Чонину всегда разрешали ночевать у друзей. Но: «А» — брюнет всегда отказывался, ведь никогда в своей жизни он не чувствовал, что кто-то действительно был рад провести с ним время, а тем более пригласить к себе домой; «Б» — Сынмин не был его другом. Но на том моменте его жизни произошел перелом; возможно, не основательный, но точно важный. Ведь что-то же сподвигнуло его кивнуть, с благодарностью отвечая. Что-то же сподвигнуло его выйти за парнем и сесть на его многострадальческий велосипед. Ян не совсем был уверен, что это лучшее решение в его жизни, однако вспомнив, что еще несколько недель назад он с полной уверенность решил броситься под поезд, он усомнился в том, что в принципе был способен принимать хорошие решения. Ведь почему-то прямо сейчас, когда он обхватывал талию Сынмина и слушал его просьбы держаться покрепче, это решение — самоубийство, казалось ему ничем иным, как ошибкой. И они неслись по пустеющим улицам небольшого родного города вниз; неслись вдоль высоких уличных фонарей, что светились преломленными лучами, которые глаза ловили, а астегматизм размывал волнами. Чонин знал, что ему нужно к офтальмологу, знал, что ему снова стоит надеть очки, но мир был слишком красив с недугом, что с рождения жил в его глазах. Душу вдруг согрел факт, что в глазах Ким Сынмина тоже жил недуг. Звался он цветовой слепотой и был он с ним так же с рождения. Только почему он видел брюнета… другим? Почему видел его ярче, чем остальных, более цветным и… да, радужным (Ян очень успешно сделал вид, что Сынмин ошибся)? Возможно, обхватывая худую талию и незаметно для своего водителя, считая его ребра совсем легким касанием пальцев, что смешивались с ветром, Чонин думал о том, что в чужом худом теле было очень много добра. Ким Сынмин появился в его жизни тогда, когда это было важно. Может быть, если бы парень не догнал странного незнакомца, он бы вернулся на перрон, сидя там в ожидании следующего поезда, но глупый велосипедист не оставил ему шансов, отвозя как можно дальше на карете скорой помощи. Может быть, он сделал это специально: хотел выбить из дурной головы дурные мысли. А иронией их психологического триллера с элементами фарса было одно: кажется, у Сынмина получилось. — Располагайся, чувствуй себя, как дома, — сразу кинул Ким через плечо, открывая перед Яном дверь. — Ты один живешь? — спросил тот невзначай. — Пока да! Мне не дали комнату в общежитии, так как у меня прописка здесь, поэтому я вышел к маме на работу и начал снимать с другом с потока эту халупку. Но… здесь уютно, — парень рассмеялся придыхательно, включая свет в комнате и проводя внутрь нового знакомого. — Но он сейчас уехал к родителям, а еще я написал ему, разрешит ли он тебе поспать в твоей комнате. Он согласился с условием, что у тебя нет блох. Ян на мгновение задавался вопросом, почему в его жизни вдруг появилось так много театральных пауз. И застывали они, между прочим, только между ним и Сынмином: тогда весь мир, ночью вылитый из синих красок, застывал, а звезды — эти сценические софиты — на долю секунды гасли. — Не знаю, может, скажем ему, что у людей не бывает блох? — Ким успел испугаться, что его сейчас сочтут дураком (он надеялся, Чонин не узнает, что его сосед такого бреда не писал, а сказанное было действительно тупой попыткой пошутить). — На самом деле бывают, — Ян словил на себе непонятливый взгляд. — Pulex irritans и Ctenocephalides felis — два вида, которым болеют зачастую собаки, кошки, но так же могут заразиться люди. Да, Сынмина явно сочли за дурака и эта мысль в его голове с улыбкой от уха до уха бросилась плясать по детским каруселям где-то на Гавайях при этом играя на африканском барабане. Ну, или это была обезьянка с тарелками. — Это что-то на умном, — умело подметил. — Я слишком тупой для такого. А ты, наверное, учишься на крутом факультете. — Меня исключили, — признание прозвучало настолько громко по сравнению с их прошлыми репликами, настолько резко и холодно, что разбило красоту их ночи, которая стерегла жизнь за окнами. Ким осекся так резко, что Чонин испугался: он испортил все. Снова. — Из-за пропусков. Я не появился ни разу за второй курс и меня кикнули. Сынмин не совсем представлял слово «кикнули» в реальной жизни. Он так привык к компьютерным играм, за которыми мог пропадать часами, что слыша слово «кикнули» перед глазами всплывала только картинка с валяющимся телом его игрока на земле, а на полный экран с красной дымкой «Wasted». И, как бы, вряд ли так случилось с Яном. Парень сглотнул, чувствуя в груди вдруг возникшую тяжесть, точно ком, застывший беспричинно в горле ватой. Он действительно хотел спросить, почему Ян не ходил на учебу, если ему, как казалось на первый взгляд, это нравилось. Однако стоило начать с того, что велосипедист даже не знал, на кого тот учился, а закончить тем, что даже глухой, слепой и немой понял бы, что факт исключения когда-то парня разбил. А давить на рану, ковырять черные швы Ким хотел в последнюю очередь. Во-первых, потому что причинить Чонину боль было равно причинить боль себе, а во-вторых его бы просто стошнило из-за страха крови и непереносимости всего, что связано с хирургией. Однако он всяко выносил первое на пункт повыше. — Эм, — театральная пауза номер четыре снова была нарушена им. — Уже очень поздно… Ты голоден? — Нет, — коротко отозвался брюнет, мотнув головой. Сынмин прикусил язык ровно за миг до того, как с него слетели бы слова волнения о том, что Ян слишком худ, почти скелет, бегающий на ножках, а он далеко не скелет-иссушитель из «Майнкрафта». Нельзя сказать, что и Сынмин не выглядел, как жертва анорексии и опытов над людьми, однако тому больше служила генетика, чем другие факторы. А душа чувствовала, что Чонин тощим был совсем не из-за генов. Что-то другое в этом было, что-то трагичное. Что-то, связанное, несомненно, с той пустотой в его глазах, которые в темноте казались старым фонариком на солнечной батарее. Какими были его глаза — таким же был его желудок. Пустым. А все ли было так однозначно? И, возможно, Ким найдет ответ в скомканных простынях, которые они с Чонином расстелили ему вместе; найдет в пустой чашке из-под чая, который он выпил после полуночи, думая, что брюнет спит; найдет в телефоне, в который мертво уткнулся, как детеныш-утконос с руками человека, когда «лег спать». Он найдет ответ там же, где задастся вопросом: «почему люди говорят, что ложатся спать, хотя на самом деле еще в лучшем случае час, а в худшем — всю ночь, будут втыкать в телефон, начиная с Инстаграма и заканчивая тетрисом?». И после он найдет ответ, найдет итог — найдет Ян Чонина, который стал ответом на все-все его вопросы; найдет Ян Чонина, который босыми ногами тихонько подошел к его комнате и, увидев светлячок телефона, негромко спросил: — Ты тоже не спишь? Знаете, наверное, Ким бы посоветовал Яну идти работать не в ресторан его мамы, а в комнату страха. И нет, дело совершенно не в том, что парень был до ужаса страшным или пугающим, он просто умел появляться в нужный момент в нужное время. И да, он бы действительно посоветовал, если бы от испуга не уронил на свое лицо телефон. Казалось бы, ничего страшного — каждый роняет гаджеты на лицо от усталости, неуклюжести, однако… Если бы существовал чемпионат по рукожопости, Ким бы неоспоримо взял золото. Ибо в миг, когда черный телефон приземлился на сонное лицо, по комнате вместо слов раздался… хруст. — Сынмин? — Блять! — столь красочно и эмоционально разразило воздух, дымкой загадочности застывший между ними — и много-много драматизма, который разрушился последующими матами с уст парня, когда обоим в какой-то исторический миг стало ясно: он сломал нос.

***

Полуосвещенный коридор травмпункта напоминал давно просмотренные фильмы ужасов, однако Чонину не было страшно. Он уже понял, что на звание клоуна-убийцы и сам волен претендовать: Ким нос так и сломал, а дежурный врач был так рад ночным гостям, что чуть из штанов не выпрыгнул (оба примерно понимали, насколько глубоко в пешее эротическое послать их хотели). Тишина, в которую они были погружены вместе с зелеными коридорами отделения и безмолвными табличками на белых кабинетах, звенела песней сверчков и осенним шумом ветра, который явно ржал с Яна, как с последнего лоха. Хотя, кто именно из них был лохом, требовало более детального уточнения. — Знаешь, — вдруг протянул Сынмин, говоря точно с заложенным носом, — я в фильмах видел, что когда кому-то ломают нос — кровь хлещет, как со свиньи. Секундная монотонная пауза прозвучала шорохом пакета с приложенным к лицу холодом. — Нас обманывают, — твердо заверил, повернув голову к Яну и тут же упав головой на стену, сонно закрывая глаза, чтобы за миг снова залепетать: — Кажется, мы квиты: я сбил тебя на велосипеде, почти два раза даже, а ты случайно меня напугал. И… вот, — парень отнял холод от лица, подвигал подбородком, создавая натяжение кожи под наложенным пластырем. — Меня же за это твоя мама не уволит? — Ян корчится. — С чего вдруг? Она тебя похвалит; скажет, что это моя карма за то, что я по ночам сижу в телефоне, когда спать надо. Едва слышный смешок слетел с губ брюнета, влеча за собой и смех велосипедиста. А после громче от Яна, а сразу за ним — хохот Сынмина. И вот по ощущениям сидят они не в травмпункте, а в отделении психических заболеваний. Что же, Ким мог претендовать — голова ведь пострадала. Даже если он не был уверен, что в ней было то, что могло пострадать. Он, как ему казалось, входил в список тех людей, у которых было врожденное право шутить самые несмешные шутки на свете и оправдываться аутизмом (он просто был слишком уникальным, чтобы общество его поняло; даже, если его «общество» — это Ян Чонин). — Прости меня, Сынмин, — выдыхает, падая на стену так же, как другой. — Я правда не хотел. — Я верю тебе, — со смехом. — И прощаю. И вообще, тебе не за что извиняться. Говорю же, мы квиты. И глаза парня, что открылись с целью остаточно заверить Яна в его невиновности в случившемся инциденте, ненароком взглядом упали прямо в чужие. В бездонные, в глаза Винни Пуха и древних королей величественных держав. Наверное (не наверное) Сынмин бы рассмеялся от такого глупого контраста, возникшего в голове, если бы не тот немаловажный факт: Чонин смотрел в его глаза и смотрел так, точно был первооткрывателем Млечного Пути, по которому торговцы, поя долгие тихие песни, шли в далекие края. Смотрел так внимательно, будто пытался запомнить фотографической памятью каждый изгиб света в его зрачке, который, Киму казалось, должен был быть темнее грозовой ночи. Но, видимо, это было ошибочным. Видимо, Чонин действительно видел по-другому. И дело было не в Сынминовой цветовой слепоте и не в Яновом астигматизме.

***

Ян Чонина не уволили. Однако и не похвалили за попытку стать олицетворением кармы старшему за то, что он по ночам не спал. Встретила их госпожа Ким утром на работе со взглядом полным дивного удивления (она подумала они пытались ограбить магазин с фруктами, а ее сыну в лицо бросили арбуз), да выслушав всю историю, все стало на свои места. Махнув на парней рукой и мельком поинтересовавшись, как себя чувствовал Ким, женщина хихикнула под нос и улетучилась по делам, раздавая всем нужные задания. Рабочий день начинался. Один из десятка. Один в месяце. Очередной в году. Очередной за всю жизнь. Жизнь, которая удивительным и странным образом изменилась, когда в ней появился Ким Сынмин. И, проводя почти все свое время на работе, Чонин думал о том, что, в общих чертах, ученые объяснили почти все известные человечеству факты, однако никто не удосужился сказать ему, по какой такой Вселенской задумке он после рабочего дня шел не к себе домой, а садился вместе с Кимом на его велосипед и ехал на его съемную квартиру. Даже когда вернулся его сожитель; даже когда Сынмин просиживал вечера за учебой, не отрывая от тетрадей глаз; даже когда на улице лил дождь. Даже когда пошел первый снег. Первый снег, который они увидели вместе. Первый снег, когда у Чонина спросили: — Слушай, а как ты его видишь? Ян опешил: — Что? — Ну, я имею в виду, ты можешь передать его цвет мне? Я знаю, что он белый, но я верю, что абсолютно все вне зависимости от любых факторов воспринимают цвета по-разному. Я вот, в отличие от других, вижу его с желтым оттенком. Вроде бы он называется желтым, да. Ким перевел глаза на брюнета и совсем недолго смотрел на него: на лице парня так медленно, но необратимо разрасталась улыбка, что он сам недовольно начал улыбаться. — Да-да, — закивал он. — Я знаю, как это звучит, я знаю приколы про «Живчик», не надо мне здесь. Не надо, но Чонин засмеялся. Бесповоротно и искренне. Чисто и звонко, как голос луны в необъятной ночной глуши. И Ян словил себя в моменте, как бабочку в сочок: он смеялся с Сынмином, как не смеялся ни с кем за последние годы; он смеялся с ним и не чувствовал пустоты, что паучьими глазами смотрела на него из неизведанной темноты, куда он собственными руками норовил себя загнать. Среди всех тревог Ким Сынмин стал ему антидепрессантом, и астигматик не знал, когда это произошло. Просто знал, что произошло. А когда — он оставит это на решение времени. Времени, которое он неотменно проведет со старшим. И мама больше за него не беспокоилась: в один из вечеров течение времени и пространства обернулось, и велосипедист оказался дома у него, а не наоборот. Женщина совсем не посчитала это мистическим, пусть у ее сына друзей не было… оу, кажется, никогда. Таким образом, Сынмин насиделся на стуле в Чониновой комнате на целое звание крутого друга, умного друга, к чему, между прочим, прилагалась воображаемая золота медаль на темно-голубой ленте и светящийся нимб над головой. Его правда… иногда надо ставить на зарядку. Ну а что? Батарейки-то не вечные! Вопреки, большую часть своего беззаботного, в случае Чонина, и занятого за предметами в случае Кима, времени, парни коротали именно у второго. Тихо, зачастую даже молча, выпивая весь чай в квартире, бездумно и отрешенно; теряя счет времени и упуская солнце из своих ладоней, позволяя тому упасть за горизонт. И после они снова ловили его в свой сочок, подвешивали на нитку к зенитному осеннему небу, как звезды к потолку. А говоря о звездах, они тоже были: в один из дней стоило им войти в комнатку старшего, с широченной улыбкой он схватил с кровати коробку и быстро сорвал крышку. — Я купил люминесцентные звезды! И, таинственно похитив второй стул с комнаты соседа под его недовольное ворчание, они клеили желтые и серебряные мягкие звезды к потолку на наклейку из двухстороннего скотча. У них кружилась голова, и ветер из открытого на проветривание белого окна с гирляндой касался края домашних пижамных штанов и темных джинс-палаццо. У Чонина на руках холодная сетка вен, у Сынмина — два родимых пятнышка и волоски на тыльной стороне запястья. У них корона на голове из пыли и спадающих с наклеек кусочков клейкой ленты. У них в глазах — отражение звезд. И оно неостановимо лилось куда-то в неизвестность, унося их корабль безопасно, скалы минуя, вдаль. — Я могу почитать тебе? — раздался вдруг вопрос, когда велосипедист, закончив свою часть, ловко соскочил со стула. Он едва заметно поморщил сломанный нос с белым пластырем и вверх на Чонина загляделся. — Да, — ответ последовал незамедлительно. Ким захлопал в ладоши так радостно, будто был ребенком, одержавшим за послушание большую сладкую вату с блестками. И в них потом будет весь рот. — Тогда слушай, — протяжно заявил, падая задницей на кровать с книгой о, как показалось младшему, чьей-то биографии. Сам парень неспешно слез со стула, удостоверившись, что не одна звезда неожиданно не шлепнется назад на светлый пол, устеленный тонким голубым ковром. Он свой путь недолгий заканчивает на той же кровати, садясь устало рядом. — «В этом же году напечатал несколько стихотворений на латыни. Он много читал, увлекался идеями Робле и Гюго, а также поэзией «парнастов». Стихами «Офелия», «Бал повешенных», «Зло», «Спящий в долине» поэт заявил о себе как о символисте. Виктор Гюго, высоко оценив его талант, назвал Рембо «дитя Шекспира»., — начал с вдохновением читать лекцию Ким и Чонин невольно задумался: тот изучал литературу, неужто на филологическом учился? Невольно усмешка растянулась на блестящем лице. Ким бы, возможно (не возможно), обиделся, но на литератора он уж никак по виду не тянет. — «В августе тысяча восемьсот семидесятого года Рембо покинул Шарлевиль, добрался до Парижа, а затем отправился в Бельгию, где пытался заняться журналистикой. С помощью полиции мать вернула несовершеннолетнего сына домой. Находясь в постоянном поиске чего-то, Рембо старается непрестанно передвигаться. Постоянное обновление становится пафосом его поэтического мышления». Недолгая пауза, что, казалось, была вызвана потерянностью Кима на странице, оказалась совсем о другом. Чонин, который едва ли не уснул под весьма монотонный хоть и увлеченный бубнеж, приподнял голову, заглянул в чужое лицо. Оно было удивительно напряженным, обеспокоенным, точно Сынмин оказался на экзамене с дыркой в голове с единой мыслью: он пробьет еще одну, на этот раз выстрелом с миномета, чтобы уйти от этого позора. Да только все было не о том, совсем не о том — просто Ян с недавних пор не мог не смеяться, когда рядом оказывался старший. И нет, не потому, что Ким в его жизни по судьбе стал клоуном. Просто рядом с ним Чонину было хорошо. Едва заметный шорох одеяла. Они помяли его под собой. Шелест белых страниц библиотечной книги с номером на титульной странице и помятыми жесткими уголками, с царапинами на обложке, а еще больше — в написанных внутри историях. Кажется, если бы Чонин был книгой, он был бы именно этой, которую Сынмин держал в своих руках. Возможно, Ян просто тоже хотел оказаться в его руках. Но издание захлопнулось, запах страницы мимолетно ударил в нос, тот самый запах старой библиотеки в здании университета. В том забытом коридоре, куда большинство студентов попросту не ходит. Но ходил Сынмин. Чонин надеялся, он покажет ее ему однажды. Когда-то. Через десять лет, через тысячу дней. Сынмин поцеловал его, когда книга захлопнулась. Поцеловал так же резко и быстро, как хлопок сомкнутых страниц ударил по ушам. Ян словил его губы рефлекторно, как на автопилоте, как каплю воды после дней в дикой пустыне. Он ощутил их влагу, ощутил их мягкость. Боги, какими же мягкими были эти губы цвета барбариса. Брови невольно сошлись на переносице, только парень не двинулся, не ответил в порыве вдруг возникшей в груди нежности. Он не хотел просто поцелуя с кем-то, кто хотел поцеловать его; не хотел близости с чужим телом; не хотел утолять голод тактильный, что кошками царапал на душе. Он хотел Сынмина. Только Сынмина. И поцелуи только с ним. И объятья только с ним. И слушать только его чтение. Только в его кровати. Потому что с ним было хорошо. И в поцелуе еще лучше. Мимолетно касаясь его, он возвращался к жизни. Брюнет подбородком своим чувствует чужой, чувствует колкость двухдневной щетины; соприкасается кончиком носа с чужим на мгновение, а после… а после Сынмин отстраняется. Просто отстраняется. С тихим причмокиванием, а глаза Чонина закрыты; он дыхание теплое чувствует на своей щеке. Театральная пауза. Изрядно поднадоевшая, успевшая вымотать и натянуть между ними тягучую гитарную струну. Расстроенную. Настолько старую, что вот-вот и треснет. Брюнет медленно приоткрывает веки, свет ловит глазами и носом запах чужой комнаты — тут все пахло Сынмином. Но знаете, что он обнаружил? — Кима, который, как ни в чем не бывало, поднял книгу со своих колен, упал спиной на стену и, выдохнув, продолжил: — В тысяча восемьсот семьдесят первом году, узнав об обнародовании Коммуны, бросает лицей и, добравшись до Парижа, попадает в вихрь революционных событий. И Ян Чонин, как последний аутист (ну, ладно, просто как человек с плохоразвитыми социальными навыками (кстати, Сынмин так и подумал)), промолчал, тихо опершись на стенку и, бровки густые нахмурив, продолжил слушать Ким Сынмина и его лекцию об Артюре Рембо.

***

Сынмин знал, что любовь существует по трем причинам: «1»: он существовал. «2»: он существовал. «3»: он существовал. И как в детстве заученную на память табличку умножения он так же хорошо знал, что пока будет жить он, в мире будет жить любовь. И это было неоспоримо законами, было неоспоримо ничем во всей Вселенной. И он был тем, кто любил несмотря ни на что. Он, с рождения видя мир не так, как другие, напрочуд хорошо был способен видеть любовь. И видел он ее везде. Видел он ее в человеке, которого рядом с подземным переходом сбил на велосипеде. Ян Чонин был несчастливым человеком — Ким и это тоже знал. Ему не было известны причины, не были известны события, что породили это несчастье в его сердце. Говорят: «несчастные люди друг друга понимают» — и поэтому парень выучил язык несчастных, выучил, как понимать Ян Чонина. В этом была его любовь; в нем была его любовь. В Чонине. Сынмину были важны все его «это незначительно»; были интересны все его «это обычное»; он хотел слушать все его «да так». И когда он заболел им, парень не знал. Да и ладно, будем честны — ему не особо интересно. Это лишняя информация. А с задачами с лишними данными у него в средней школе были проблемы. Он не хотел с этим разбираться — он хотел лежать с Яном в высокой луговой траве (на улице была зима), хотел бегать с ним по солнечному берегу (из берега была только болотная речка где-то у черта на рогах), хотел дарить ему букеты расцветающей сирени (на улице все еще была зима, как и пять минут назад). И Сынмин переворачивал вверх дном всю свою комнату, потом валился на пол и смотрел на звезды — их клеил Чонин. — Чувак, а почему все вещи на полу? — сосед почти испуганно спросил, проходя мимо Кимовой комнаты. Парень на локтях приподнялся, раскинувшись на ковре такой же звездочкой, мотнул головой: — Гравитация. Такой же гравитацией его тянуло к Чонину, который вернулся в понедельник на работу, продолжил однотипно разносить заказы и кивать клиентам. Он был обычным. Обычным для всех, для каждого кроме Сынмина. Он светился, он искрился, он загорался многовольтными молниями и норовил сжечь все здание. Он хотел поцеловать его снова, даже если Ян опять ему не ответит, даже если просто сделает вид, что ничего не произошло. Парадоксальным было, что те, кто делает вид, что чувств у них нет совсем, в итоге любят сильнее всего. Ведь почему-то же Чонин продолжил садиться на велосипед, которым его сбили несколько месяцев назад, обхватывая тонкую талию водителя и желая, чтобы это никогда не заканчивалось. Думая о завтрашней боли, он забывал о сегодняшнем счастье, пока не осознал: Ким Сынмин будет завтра здесь — будет рядом с ним, он никуда не исчезнет; он растворит всю его боль в невесомости, в которую парни погружались, съезжая на синеньком велике по уличному склону на скорости. Сынмин будет рядом с ним и Чонин будет с ним здесь — на пляже в каждой жизни. Даже если пляж все еще имелся только на берегу грязной реки. Да хоть на асфальтных лужах после мокрого снега — абсолютно наплевать. — Что такое любовь, Сынмин? — задал младший ему вопрос, лежа рядом на полу. — Я не знаю, — смято молвил, выгнув губы дугой. — Что-то очень сложное. Я плох в сложных вещах. — Ты можешь взять разом четыре подноса — это, по-твоему, легко? — А ты можешь сделать сальто назад. — Это легко, — минутой после надуто буркнул. — Нести четыре подноса тоже. Тут только в практике дело. И Чонин ему поверил: раз практика решала все, сердцу тоже можно позволить управлять. Тогда парень перевернулся на бок, на локоть оперся и наклонился над чужим лицом; не дал ни секунды, как Ким прежде не дал ему, и припал к чужим губам. А они все еще были мягкими. Чудесными. Завораживающе теплыми. И Ян ликовал: эти губы были его. И человек, губы которого он имел полное право целовать тем днем и каждым последующим днем, тоже был его. В то мгновение, когда уста тонкие находили пухлые и исследовали их, чувствуя неспешные движения навстречу, парень не знал, перерастет ли эта игра во что-то большее. Он признавался, что ему было без особой разницы. Мама говорила: секс — это шаг важный, но Чонин редко славился послушанием. Он был тих, он был спокоен, но пожар, бушующий за спиной, устроил именно он. Сидячий бунт — бунт. Молчаливый протест — протест. И когда он перекидывал ногу через чужие бедра он вставал на митинг против того себя, что несколько месяцев назад укладывал свою голову на рельсы, смотря в небо. Он все еще смотрел в эти облака, но не как на место, куда улетит его душа после смерти. Он не хотел умирать, не больше. Вкусив жизнь в человеке, что отправил его прямиком в больницу на белых крыльях (на скорой помощи), он хотел прожить эту жизнь, насколько бы хреновой она не была. И целуя его, Чонин знал, что Сынмин покажет ему жизнь, если он только попросит. Он покажет ему любую жизнь в любом столетии, он пронесет его сквозь будущее, сквозь время и пространство, взяв за руку (а может, и за талию, за бедра, хватая за запястья и волосы). Жизнь находит путь: цветы пробиваются сквозь камни и асфальт; птицы вьют новые гнезда на месте тех, которые разрушил ветер; брошенный кот находит дорогу домой. И страшась, говоря: «я не привык к тому, что меня любят, я не знаю, что мне делать» — он ловил руки Кима у своего рта, что тянулись заткнуть. Он хотел, чтобы его затыкали поцелуем. Хотел, чтобы старший целовал его. Он видел, как звезды взрываются в небе, как падают осколками на него и обжигают кожу, чувствовал, как они сжигают его заживо. Он в сумрачном небе слышал голос дрожащий, что звал его к себе, пытаясь о чем-то сказать. И Ян думал — счастье в смерти, пока не вгляделся в его живые глаза. Поезд никогда не идет в один конец. Он уходит на рассвете и возвращается на закате. Он уходит в понедельник и возвращается в воскресенье. Он уносит одних людей и привозит других. Он идет и он останавливается, чтобы пойти дальше. И свет в конце туннеля — не свет, обещающий рай, это всего лишь приходящий ведущий вагон с фонариками. Советуем сойти с рельсов и купить билет — у поездки удивительно красивый финал.

***

— Ребят, — сожитель Кима сунул голову в щель прикрытой наполовину двери и кинул взгляд на парней: Чонин удобно устроился на чужих коленях, а Ким привычно монотонно читал ему очередной материал. — Если что, ко мне сейчас одногруппник придет на проект по аэрокосмической физике. — Звучит ужасно, — Ян моську корчит. — Он прав, — Ким, оторвавшись от чтива, кивнул. — Но желаем удачи! Надеюсь, вы выживите, тебе еще половину комуналки платить. — О да, спасибо за поддержку, ты настоящий друг. Чонин невольно рассмеялся, перебирая в руках край футболки — он был счастлив, что с пришедшим маем их снова можно носить, не утруждаясь теплыми вещами и куртками. Он совершенно не придал особого смысла услышанной новости о скором госте, все равно ведь с Сынмином они не создавали много шума, а его сосед с другом стопроцентно уткнуться в компьютеры со своими страшными графиками и не будут вылезать до самого вечера. Нужно будет сделать им чай. — Еще один проект, мужик, и я вешаюсь вот на этой люстре! — голос, спустя не больше получаса прозвучавший из коридора, оказался бомбой замедленного действия, спрятанной где-то неглубоко в груди Ян Чонина. — Это мой дом, попрошу! У себя там… убивайся, два трупа с одной хаты Сынмину выносить будет трудно, — второй смеется прерывисто, проходя мимо, а Ян не слышит ничего. Ничего кроме: «Подумай о квантовом толчке». Миг. Он вылетает из комнаты так быстро, что Сынмин пугается. Что? Соседи затопили? Пожар? Ядерная война? Новая серия «Лунтика»? — он не понял, к чему так целенаправленно и быстро помчался Чонин, остановившись на проходе чужой комнаты, где гость, смеясь, раскладывал свою технику. И это был он. Тот странный парень в серых наушниках — он стоял перед ним, как стоял тогда, на том перроне. — Квантовый толчок, — быстро, на выдохе. Почти отчаянно. Долгая тишина отозвалась в сердце пропущенным ударом. — Что? — тот отзывается быстро, будто узнав далекое размытое воспоминание. — Квантовый толчок, — вторит, делая шаг вперед. — Осенью на перроне, я стоял там, а вы сказали что-то о квантовом толчке. Что это значило? Узнал — Чонин понял это по глазам, что вмиг округлились на смуглом лице. Его узнали и однозначно вспомнили то мгновение, залитое вечерним солнцем. И все, чего он хотел, это услышать правду. Он хотел знать причину, по которой он стоял здесь. Он хотел знать и молча, в душе где-то глубоко сказать спасибо, кем бы ни был парень, стоявший перед ним. — О каком квантовом толчке шла речь? И гость, приподняв брови, неловко покосился на обитателя комнаты.

***

— Бля чувак, — парень терялся в гуле ветра, ожидая на прибывающую электричку. — Ты можешь нормально сказать, что там за тема? Ну, типа, какой хотя бы параграф? Я, конечно, понимаю, что больничный это круто, но я теперь как белка в колесе. — Ну, смотри, мы прошли механику и у нас начинается квантовая физика в этом семестре. — О, прикол. Надо уже думать над темой проекта, потому что препод выебет мне мозги. Зуб даю, так и будет! — Есть такое, — парень разочарованно фыркает. — Боже… — Что? — испуганно. — Я деньги забыл на электричку, — голос превращается в плаксивый писк, а парень сует руки глубже в кармане и лениво шагает по перрону, видя, как поезд вот-вот прибудет на станцию. — Так, ладно, сейчас пойду до автобуса пешком, а там на проездном. Кстати, Джисон. — А? — Подумай о квантовом толчке. — Что? Тебя херово слышно, бро, — парень поправляет телефон у уха, когда чужие слова смазываются за шумом ветра и гула поезда. — Говорю: подумай о квантовом толчке. Парень ловит глазами странный взгляд обернувшегося на него парня, да только совсем не придает этому значения, разворачиваясь и уходя в сторону перехода, что вел к автобусной остановке. — Мужик, толчок — это унитаз, — Джисон поддался смеху и хрюкнул. — А, все, я понял! — Ты тупица! — чужой смех льется из динамиков и перерастает в неостановимый хохот. — Блять, ну прикинь ты садишься на унитаз, а он взрывается, потому что ты неправильно сложил уравнение силы. Ой, все, к тебе домой я больше ни ногой, у тебя унитаз реактивный. — Боже, это будет темой нашего проекта: реактивный унитаз с квантовым зарядом. Придет Сынмин домой, расскажу ему. Он, кстати, скоро быть должен, вроде как учебы уже должен ехать. На велике своем. Знаешь, он так водит, что я удивляюсь, как он до сих пор никого не сбил. — Ору, — фыркает. — Хотя, знаешь, еще не вечер. Еще не вечер.