Учетная книга зависимости

июнь Калеб обещал, что мы посмотрим телевизор вместе, но он опоздал, и фильм уже начался. Я не стала смотреть. Пусть знает, что я сержусь, потому что пропустила кино из-за него! сентябрь Испачкал мой нос зубной пастой. Кожу жжет. ноябрь Съел последний кусок яблочного пирога. Оставил записку: «В следующий раз поделюсь… если останется». Я делала домашку на лаптопе, он выдернул провод из розетки и сказал, что мне пора отдыхать. Влез в мой разговор с Джеком на перемене. Принес заколку, которую я потеряла несколько дней назад. Я думала, что оставила ее в автобусе. январь Снова не постучал, когда вошел. Я была в этой детской дурацкой пижаме с кометами… Неприятно, что он видит меня в ней. Не хочу, чтобы он смотрел так на меня… как на ребенка. Поправил мне воротник перед школой — как маленькой. А я уже давно выросла, я могу достать губами до его подбородка — если встану на цыпочки. февраль Сегодня Калеб разговаривал с Николь, моей одноклассницей, и улыбался. Так он улыбается, только когда смотрит на меня. Или уже не только? Или уже раньше смотрел? Николь смеялась, закидывала волосы за плечо, делала вид, что случайно его касается. И он ничего не сказал, позволил. Почему он разрешает прикасаться к себе? Я тоже взрослая — мне столько же лет, как и Николь! май Надела короткую юбку, и Калеб пролил на нее яблочную газировку. Я знаю, что нарочно. Пришлось переодеться. июль Впервые промолчал в ответ на просьбу. Я сказала теперь не провожать меня на учебу — сегодня был последний раз. В следующем году я иду в старшую школу, и я уже слишком большая, чтобы Калеб поправлял мне воротник перед всеми. И слишком глупая, чтобы просить у него это обещание. Я тысячу раз передумала и пожалела, что открыла рот. август Калеб плохо спит, наверное, это из-за поступления. Я вижу, он что-то скрывает от меня. Иногда у него грустный, как у щенка, взгляд, я хочу его подбодрить, но стоит мне приблизиться, как делает вид, что все в порядке. Это меня тоже злит. Два косяка за одну запись, Калеб! Может быть, он кого-то встретил? Но почему не говорит мне? Я бы сказала, если бы встретила… Три косяка!!!! ноябрь Калеб попросил притвориться его девушкой ради десерта в кафе — сегодня там скидки для парочек. Выкуси, Николь! Он брал меня за руку, крепко, будто это не просто игра, а я хихикала, прятала в смешках сбившееся дыхание. Мы не целовались — конечно же, нет, но он обнимал мою талию, когда мимо проходил официант, и сердце ломилось наружу. Это нормально, когда брат касается так? В детстве мы спали под одним одеялом, а теперь не могу дотронуться до его запястья без жара в груди. Я не знаю, где проходит граница, и я не уверена, что он ее видит. Десерт мы так и не съели. декабрь Мы больше не чистим вместе зубы, и он всегда стучит перед тем, как войти. Скучаю по зубной пасте на носу, скучаю по пижаме с хвостатыми кометами — я надела ее, но штанины едва достают до щиколоток. Иногда я специально забываю что-нибудь дома — зонт, наушники, перчатки — чтобы он догнал, отдал, заговорил, хоть что-нибудь. февраль Мне подарили кучу открыток с любовными признаниями — таков праздник. Калеб приготовил мои любимые крылышки, и мы смотрели фильмы про ковбоев. Я уснула у него на плече. Завтра выброшу чужие открытки, среди них все равно нет главной. май Калеб готовится к поступлению, он много читает и очень нервничает. Он собирается поступать на пилота: когда мы собираем модель самолета, наши пальцы соприкасаются, и я отдергиваю руку. Калеб говорит об истребителях так, как говорят о человеке, в которого влюблены, говорит о небе, как о доме, а мы с Жозефиной остаемся на земле — здесь пыль, грязные тарелки в раковине и пустота его комнаты. Я ненавижу глянцевый журнал с фигурами пилотажа, ненавижу полупетли и петли — свою я уже затолкала за ворот на случай, когда он уедет. Ненавижу пластиковые крылья, ненавижу сочетания букв и цифр — все эти T-92 и прочее, ненавижу остывший чай — он уходит спать, не делая и пары глотков, потому что вставать до рассвета. Рассветы ненавижу тоже, но больше всего — небо: Калеб еще здесь, но будто уже улетел от меня. июль Я совсем не сплю, каждую ночь мучаюсь: а если он кого-то встретит там? кого-то, кто станет ближе и важнее меня? кого-то, с кем поделится последним куском пирога, кому поправит воротник, с кем сыграет в парочку и кому подарит пижаму с кометами. Хочется рвать зубами подушку — кусаю ткань до влажных следов, и наутро она вся мокрая от слез. Калеб ходит по дому как гость: прочитал книгу и убрал в чемодан; навел порядок в шкафу — и стопка одежды в сумке. Я хожу за ним как вор и краду то, что еще не убрано, — его чашку, его футболку, его зарядку. Я не хочу быть на втором плане у собственного брата, не хочу, чтобы он переставал думать, что его дом — это я. Я не умею отпускать, но не могу сказать ему: останься, не уезжай, ты мой, я не поперхнусь, я съем тебя с костями, спрячу в ладошках, как краденое, приложу к сердцу, не отпущу!

сентябрь

Привет. У меня все нормально. Комната комфортная, соседи — нормальные. Один из них храпит. Другой вечно слушает музыку в наушниках, но поет вслух. Я пока никого не убил — можно гордиться. Еда… сносная. По ней я точно скучать не буду. По твоим подгоревшим гренкам — да. Если найдешь мою старую модель самолета, не выкидывай. Я знаю, он без крыла, и я знаю, что ты оторвала его. Я стараюсь учиться, и ты бы гордилась мной, если бы не сердилась. Ты сердишься, да?

— К.

ноябрь Мы созваниваемся, и мне мало. Он улыбается в камеру, говорит, что все нормально, спрашивает, как у меня дела, и я отвечаю — все нормально, хотя сама почти не дышу, бесконечно делаю скриншоты экрана и потом глажу пальцем шею с моим медальоном, спрятанным под футболку, и я ведь ношу его футболку тоже: темно-серую, она широка в плечах, и я сплю в ней — сплю на его кровати, свернувшись как кошка в клубок. Пью кофе из его чашки, хотя она треснула с краю, заряжаю телефон его зарядкой, закрываю глаза и думаю, что он рядом, в другой комнате, и сейчас зайдет, как в детстве, не постучавшись, и увидит меня в своей футболке — а не в пижаме с кометами. Но я знаю, что не зайдет, и подбородок дрожит от слез: он останется в другом городе, в другой комнате, в другой постели, в другом небе. декабрь Моя книга учета совсем превратилась в дневник. Не передать тоски: если бы я знала, что будет так, то стащила бы две футболки, чтобы носить по очереди, пока одна в стирке. Я знала, что так будет.

декабрь

Сегодня — снег. Как в прошлом году, когда ты ушла без шарфа. Сказала, что не холодно, вышла, зябко пожав плечами, и я побежал с шарфом за тобой. Мы стали такие вежливые. Ты стала говорить «извини». Я — «спасибо». Раньше хватало взгляда. Однажды ты попросила больше не провожать тебя в школу, и я не провожаю. Просто иду следом, пока ты не видишь.

— К.

февраль

Наверное, ты снова получила кучу любовных писем. Помнишь, в кафе предложили десерт для парочек: стоял ноябрь. Ты касалась моей руки: раз, когда тянулась за салфеткой, два, когда брала ложку, три, когда тянула на себя тарелку с десертом. Я считал. Мы не съели десерт. Мы. Не съели. Десерт. Знаешь, что это значит? Я рад, что ты выбросила те письма. Хорошо, что не получишь моих.

— К.

май Сегодня я сделала кое-что… безумное. Не верю, что пишу, но бумага стерпит, бумага любой секрет съест: сегодня я мастурбировала, думая о Калебе. Представляла пальцы брата на себе, его ладонь между ног. Кусала губы, чтобы не стонать вслух. Потом лежала на его кровати, свернувшись клубком, вытирала слезы его футболкой, и мне казалось, что он все знает, он догадается о моем падении по улыбке — этих стонов не спрячешь во рту, — и осудит. Мне стыдно. Мне страшно. Мне хорошо — и от этого хуже всего. Тело не спрашивает. Калеб, твое тоже?

май

Я уезжал, потому что должен, — ты взрослеешь быстрее, чем я успеваю отступить. Но я взял с собой фотографию. Ту, где ты в пижаме с кометами. Ее больше нет, да? Ты выросла.

— К.

июнь Я приехала на окончание учебы, нарядная, как дура, с укладкой. Сказала, что он бы выглядел жалко, если бы никто не приехал, но мне так хотелось увидеть его, и чтобы он увидел тоже, чтобы посмотрел и сердце забилось радостно: «Вот она». Я почти не слушала его речь, хотя сказала, что она просто супер, и он заслужил. Хлопала громче всех, кинулась на шею, вцепилась в ворот, крикнула в ухо: «Поздравляю! У тебя никогда не будет девушки!» и чмокнула в щеку. Он засмеялся. А я — нет. Потому что весь зал смотрел на него — женские взгляды липли к форме, как сахар к пальцам, девушки улыбались, крутили пряди в пружинки, а я хотела схватить его за запястье и увести, как раньше — когда он был мой, весь, целиком.

июнь

Овации, нервы, девочки с глянцевыми улыбками — все исчезло, когда ты кинулась на шею и после отвернулась с победой. Ты не подозреваешь, каково это — притворяться нормальным, когда ты рядом. Я слышал, что ты не дышишь — и я не дышал тоже. Ты сказала: «Поздравляю! У тебя никогда не будет девушки!» и поцеловала в щеку — громко и нарочито обернула поцелуй в шутку, будто тебе все равно.

Но мне не все равно, ты стояла слишком близко, сжимала ворот кителя так, что я едва не упал. Ты не смотрела в глаза — ты смотрела на губы, думала, я не замечу? Ты умеешь делать больно. Я не мог нормально говорить после этого. Чего ты хотела добиться? Проверить меня? Оттолкнуть? Признаться исподтишка? Если ты хотела сказать: «Ты не должен принадлежать другой» — то ты опоздала, потому что я уже принадлежу тебе.

— К.

август Нервничаю перед экзаменами на охотника. Я не могу жить на шее Калеба вечно и истощать его кошелек, его нервы и терпение. Он переводит деньги с пометками «на заколки», «на сладкое», но я знаю, что он экономит на себе. Покупает лекарства, еду, даже новые наушники, когда теряю старые. Скидывает деньги «просто так», говорит: «Ты моя семья, и заботиться — моя обязанность». А я не хочу быть обязанностью. Хочу знать, если у меня появятся свои деньги, своя комната, своя жизнь — он все равно будет рядом?

август

Стать охотником — твоя мечта, но я читаю между строк: «я строю свою жизнь сама», и это повод для гордости, и я так горжусь, что распирает грудь и дышать трудно, и слезы выступают на глаза. Я не знаю, кто я, если тебе ничего не нужно; если не звонишь с вопросами, как варить рис, если не просишь денег до вторника, если не теряешь наушники и перчатки. Ты все делаешь правильно, так и надо, но кем стану я в твоей новой жизни? В любом случае, когда будешь стоять в форме, гордая за себя, знай: я не уйду — даже если уходишь ты.

— К.

ноябрь

Ты знаешь, почему я пишу эти письма. Стандартный протокол пилота перед опасным вылетом: написать самому близкому человеку. Потому что с вылета можно и не вернуться — и если воздушного змея кто-то держит на земле, то он не улетит в далекий космос. Не забывай завтракать, почаще смотри под ноги, а не на небо, и хорошо учись.

— К.

ноябрь Говорят, я выжила в том взрыве, и я не согласна. В огне остались двое: брат и сестра, любовник и любовница, друг и подруга — копоть чернит белые кости, оранжевое пламя слижет кожу: я лежу рядом с телом Калеба и горю вместе с ним. Каждую. Ночь.

январь

Сегодня впервые случится экстремальный вылет. Я полковник теперь: видела бы ты форму, ты бы, наверное, кинулась на шею, как тогда, вцепилась бы тонкими пальцами в китель. Иногда я чувствую, как щека горит в месте, куда прижались губы, и это место живое, самое живое из того, что от меня осталось. Я полковник теперь: в рапорте на убийство — моя подпись, в глазах подчиненных — уважение, в стенах командного центра — камеры, в одной из них — ты. Ты не знаешь, что я жив, что вижу каждый шаг, не знаешь, что каждый раз, когда мы оказывается в DAA одновременно, мне приходится держаться за ручки кресла, чтобы не сорваться к тебе. Иногда ты поправляешь ворот куртки — и я вспоминаю, как делал это сам. В столовой не доела завтрак — и я отправил капсулу с витаминами. Думаешь, это дежурный протокол, и не знаешь, что этот протокол — это я.

Инсценировать смерть легче, чем скрытно жить рядом. Если бы ты умерла, я бы лег с тобой в могилу. И я считал, что если исчезну, ты заплачешь, обрушишься, но ты сжала кулак и продолжила жить. Это правильно, но это убивает меня понемногу. Я не подхожу близко, ведь если ты увидишь, если поймешь — это тебя добьет. А я хотел бы, чтобы ты жила, — потому что тогда мне не придется уходить следом.

— К.

март

Вылет поздний. Ты, наверное, спишь. Это странное чувство — не быть рядом, когда ты счастлива, быть фоном, быть гравитацией: ты не видишь, но она крепко держит за лодыжки и не дает взлететь. Хочу верить, что ты скучаешь: если однажды запах мяты напомнит о зубной пасте, если холод напомнит, как мы спали вместе под одеялом, — прошепчи мое имя. Я услышу.

— К.

Еще один вылет. А ты хороший охотник. Если бы я был жив официально, я бы сказал, что горжусь. Но я — мертв. А мертвые не пишут писем.

— К.

апрель

Помнишь, ты так сердилась в детстве, когда я опоздал и ты пропустила фильм? Я смог загладить вину: ты получила крутой игрушечный револьвер, как у героини любимого вестерна. Тогда я устроился на подработку и за три месяца накопил на эту игрушку. Знаю, что зачастил с письмами, — не сердись. Если ты читаешь их, значит, я уже точно не смогу за них извиниться.

— К.

Ты разговаривала с Зейном шесть минут тридцать восемь секунд, и эта льдина заставила тебя смеяться. Больше так не делай.

— К.

июнь

Ты начала засыпать с включенным светом. Плохая идея — сон поверхностный. Попробуй оставить только ночник. Разве твой доктор не знает об этом? Если он — или кто-то — обидит тебя, я накажу. Я стал тем, кого ты бы не впустила в дом, и все же в надежде смотрю на дверь. Любить — это отпустить. Я знаю. Но я люблю тебя и держу, как гравитация держит лодыжки, — может, как и ты держишь воздушного змея, чтобы его не унесло в космос?

— К.

август

Слышал, как ты спишь: ты вздохнула дважды перед тем, как проснуться. Ты перестала спать в моей футболке. Думаешь, я не знаю? Я все знаю.

— К.

сентябрь

Ты позволила ему взять себя за локоть. Я пересмотрел запись пять раз, его большой палец коснулся кожи, и ты даже не моргнула. Ты рассказала ему, что боишься грозы, — это наша тайна, и он ее не заслужил. Мы лежали под одеялом и считали молнии. Или ты забыла? Крошка, я же убью его, что же ты творишь?

— К.

октябрь

Я знаю о твоих планах пробраться в ряды флота Дальнего Космоса. Ты думаешь, это пройдет незамеченным? Крошка, ты подвергаешь себя опасности, лезешь туда, где умирают те, кто сильнее нас обоих. И это не просто бесит: это разрушает, потому что ты магнит для опасностей и смертей и даже не подозреваешь об этом.

Хотел бы я думать, что это все — чтобы стать ближе ко мне, что ты чувствуешь меня за своей спиной. И знаешь что? Пора открыться, перестать быть призраком в камере наблюдения: я не могу находиться в тени, когда ты идешь на свет — и не для меня, а против меня. Готовься. Мы встретимся. Больше ждать не могу.

— К.

ноябрь Калеб обещал, что мы посмотрим телевизор вместе, но он опоздал. Теперь я знаю, что он жив, что он всегда где-то рядом, дышит моим воздухом и идет по следам. Освободил свою спальню, подарил футболку для сна, но я вижу, что он другой: опасный и злой, тихий, как темнота в коридоре. Я смотрюсь в него, как в зеркало, и мне жутко, я вижу себя в отражении: жестокую, если выбирают не меня, больную, если отдаляются, готовую спрятать, удержать, запереть — и он хочет запереть меня в ладонях, спрятать, сжать между пальцами, чтобы задушить и никому не отдать, чтобы никто даже не посмотрел; он хочет прижиматься губами к щеке, вжиматься ртом в шею и шептать в кожу: «У тебя никогда не будет парня», и так и будет — не потому что он меня держит, а потому что хочу, чтобы держал… Фильм уже начался. Я не стала смотреть. Пусть знает, что я сержусь, потому что пропустила кино из-за него, пропустила год жизни — пусть знает и найдет способ загладить вину.