Стыд

Норман Бауэр жил в Америке уже почти три месяца, но благословенного воздуха свободы так и не ощутил. Он запретил себе думать, что его хрустальная мечта разбилась о грязную действительность, и яростно пытался внушить себе, что всё ещё будет, надо просто немного подождать. Собственно, пока что он только тем и занимался, что ждал. Их эмигрантскими делами, поиском жилья и работы занимался Войцек, которому Норман был безмерно благодарен. Домашний мальчик, он, наверное, сошёл бы с ума, будучи выброшенным один в суровую действительность. Тем временем, деньги стремительно заканчивались, лето в Нью-Йорке плавило его мозг страшной жарой, а счастья так и не было. — Э, дружище, — говорил Войцек, глядя в растерянное лицо друга, — Хорошо там, где нас нет, и только до тех пор, пока нас там нет. А на самом деле, херово везде, скажу я тебе, просто по-разному. — Это какая-то ваша еврейская мудрость? — попытался пошутить Норман, — Зачем же ты уехал со мной? Ему показалось, что на краткий миг лицо друга стало страшным, словно грозовая туча внезапно закрыла яркое солнце. Но, спустя этот мог, он снова стал красивым и вальяжным. — Потому что, друг мой, не будет мне жизни в этом мире там, где я когда-либо уже был. Норман, как всегда, ничего не понял и лишь залюбовался тем, как изящно друг отправил окурок в полёт в колодец двора. Войцек — КРУТОЙ. Норман тщетно пытался найти более серьёзное и взрослое слово для его определения. Войцек всё делает изящно, легко и непринуждённо. Курит, ходит, говорит непонятные мудрые вещи, разводит на деньги богатых девочек в барах. Режет людей. От адского зноя не спасали ни вечер, ни настежь открытое окно. Войцек валялся на кровати в чём мать родила, Норман устроился рядом, стыдливо прикрывшись простынёй и читал вслух объявления в газете. Он заставлял друга говорить по-английски, даже когда они наедине. Войцек старался, временами всё же переходя на немецкий, но его произношение становилось всё лучше. А вот с чтением у него по-прежнему беда. — Всё, объявления о работе закончились. Дальше — только знакомства. — Читай, — скомандовал Войцек, прикрыв глаза. — Зачем они нам? — Читай. Норман был готов на любую работу, хоть грузить ящики в порту, но друг не позволял ему начинать карьеру с этого. Он хотел заработать сразу много и так, чтоб не привлечь внимания полиции, но пока не знал, как. — Эх, ладно. Немолодая пара уважаемых состоятельных людей ищет двух молодых мужчин для совместного пикника. Войцек внезапно вскочил и вырвал у него газету. — Вот оно! — Чего? Пикник со старыми пердунами? — Норман издал нервный смешок. — Это шифр, балда. — Что? Какой ещё шифр? Откуда ты знаешь? — Я был в сопротивлении, забыл? Чего уставился? Одевайся и дуй до телефона. Твой английский лучше моего. Уже через пару минут они стояли, прижавшись друг к другу в тесноте телефонной будки, и Войцек нашёптывал по-немецки другу на ухо фразы, которые тот должен был произнести в трубку, от волнения порой переходя на идиш, отчего Норман с трудом понимал его, волновался ещё больше и сам забывал английские слова. Но собеседник понял всё и назначил свидание. Норман впервые поразился огромности Нью-Йорка. Он никогда не заходил в богатые районы, опасаясь, что его оттуда попросту выгонят за неприглядный внешний вид. Но теперь-то его пригласили. Теперь он имеет право находиться тут. Сначала они долго ехали на метро, потом — ещё дольше на автобусе. Родной Берлин казался ему маленьким по сравнению с этим многоликим ярким гигантом. Воспоминания о разрушенной растерзанной родине больно кольнули сердце, и он привычно задвинул их подальше. Войцек шёл рядом, настороженно оглядываясь по сторонам. Вряд ли он сейчас сравнивает Нью-Йорк со своими родными местами. «Ищет пути отступления», — с ужасом подумал Норман. Что же им предстоит? На все вопросы Войцек отнекивался, явно готовя для друга сюрприз. Норман бесконечно ему доверял. Он уже раз доверил ему свою жизнь и смело сделал бы это снова. — Может, скажешь, наконец, кто нас пригласил, и что нам надо будет делать? — не выдержал Норман. — Это свингеры, — ухмыльнулся Войцек, — И нам нужно будет их ублажать. — Кто?.. Это как музыканты?.. — Музыканты, ага, — уже в голос рассмеялся бывший подпольщик. Норман в очередной раз почувствовал себя идиотом и проклял своё интеллигентское воспитание. Перешагнув порог совершеннолетия, он часто сталкивался с тем, что понятия не имеет о многих вещах, о которых его ровесники знают всё. В такие моменты он ненавидел хорошего мальчика в себе и старался казаться хуже и опытнее, чем есть, что вызывало у приятелей лишь смех. Его бесило, что всяким таким запретным в приличном обществе вещам его учит не отец или старший брат, а Войцек, который старше его едва ли на полгода. В огромном доме загадочных свингеров их встретил приятный после полуденного пекла в конце июля воздух и очень милая пожилая супружеская пара. Как воспитанный мальчик, Норман выступил вперёд, протягивая руку мужчине лет шестидесяти. — Здравствуйте, меня зовут… — Никаких имён! — мужчина нежно улыбнулся, прижав палец к губам парня, отчего тот изрядно ошалел. Чаю, кофе? Может, чего покрепче? — щебетала так же нежно, как и её муж, пожилая женщина. — Нам бы воды, спасибо, — сказал Войцек и больно вцепился в запястье Нормана. — Лучше молчи, придурок, — прошипел он другу в ухо на немецком. Милая светская беседа плавно перетекла в спальню, и Норман не сразу понял, когда именно его начали раздевать. Как загипнотизированный, он смотрел на друга, которого тоже успели раздеть. Ему неоднократно доводилось видеть Войцека голым, но именно сейчас он свёл его с ума. Горячий, возбуждённый, игривый. Конечно, наедине с Норманом он таким не был. Увядшие прелести престарелой хозяйки никак не тронули Нормана, но один взгляд на друга заставил член затвердеть. «Что тут вообще происходит?..» — Ты у нас иудей? — всё так же нежно спросила женщина, прервав оцепенение Нормана. — Я атеист, — усмехнулся Войцек, набирая крем из протянутой хозяйкой баночки и смазывая свой стоящий член. — Ты понял, о чём я, — сказала она, помогая ему рукой, — Не бойся. Тебе больше нечего бояться. — А ты у нас кто? — спросил мужчина, разворачивая голову Нормана за подбородок к себе, — У тебя такой яркий немецкий акцент. «Ну всё, сейчас меня точно выпнут голым на улицу», — в ужасе думал Норман, пока хозяин с интересом разглядывал его арийское лицо. Он почему-то вспомнил маму и Кристу. В начале месяца он получил письмо от сестры, в котором она сообщала, что они уехали в Чехословакию, и у них всё хорошо. — А я из Чехии, — выпалил Норман и зажмурился. Он никогда не был нацистом, но с детства принимал отношение к себе как к представителю высшей расы, некому иному виду людей как нечто само собой разумеющееся. Сейчас же быть немцем из Германии стало стыдно, да и порой опасно. Что ж, пожалуй, именно такой судьбы его непутёвый народ и заслужил после всего, что натворил. — Как мило, — хозяин лишь улыбнулся в ответ и не стал углубляться в подробности его биографии. Норман облегчённо выдохнул и послушно лёг на кровать под мягкими ладонями пожилого мужчины. Вновь попав под гипноз, он смотрел, как Войцек сношает отвратительную старуху, не обращая внимания на то, что его самого целует и ласкает отвратительный старик. Когда его жена выгнулась, издав протяжный стон, он погладил Войцека по спине. — Подожди, не кончай сейчас. Помоги своему другу. Видишь, он уже изнемог. Действительно, возбуждение уже причиняло Норману боль, на которую он, правда, не обращал внимания, зачарованный происходящим. Хозяин с неизменной нежной улыбкой подтолкнул к нему Войцека, и тот принялся тереться о него в приступе животной страсти. И, как животное, удушающе сильно впился своими стальными челюстями в его шею. Увидев, что старик начал мастурбировать на это, Норман отвернулся. Зажатый в сильных руках и зубах друга, он вспомнил вечеринку в доме школьного товарища, где три года назад расстался с невинностью. Восхитительная Грета Мильх с волосами цвета белого золота и васильковыми глазами взяла уже подвыпившего Нормана за руку и утянула за собой в спальню. Тогда он тоже был как под гипнозом и не сразу сообразил, что делать. А юная проказница только хихикала и тихонько мурлыкала, когда он наконец-таки сумел войти в неё. А потом, потом… Потом она погибла во время бомбардировки. Вместе со всей семьёй. В глазах потемнело. Оргазм оглушил, смыл в океан, уничтожил его сознание. Не так уж много девушек было у Нормана в его короткой жизни, но такого он не испытывал ни с одной. Очнулся он от шлепка по щеке. — Ты чё, бля, вырубился? — Войцек вытирал вежливо предложенным хозяином полотенцем сперму с себя и Нормана, — Я уже напугался, что придушил тебя слишком сильно ненароком. Ладно, собирайся давай, а то темнеет уже, а нам домой пилить и пилить. Хозяйка всё же настояла на чае с домашним печеньем, после чего хозяин вызвал им такси. Всю дорогу Норман напряжённо молчал, не зная, как быть дальше. Что за отношения у них теперь? Дома он молча присел на краешек кровати, готовый ко всему на свете. Особенно к тому, что придётся расходиться и искать другое жильё, а денег-то нет. — Ну ты чего? Круто же было! — Войцек хлопнул его по спине, сел рядом и повертел перед его лицом бумажкой с изображением американского президента. У Нормана так и отвисла челюсть. Раньше он видел сто долларов только на картинках. Войцек не только крутой, но и красивый. Осознание этого ударило, словно камнем по голове, словно гром среди ясного неба. Его мужественная красота, не замеченная ранее, теперь притягивала и сводила с ума. А Норман что? «Смазливенький». По крайней мере, так его называли подружки Греты Мильх, каждую из которых он успел попробовать на последующих вечеринках у школьных друзей. Нет в нём ни силы, ни надёжности, которые излучает Войцек. Из всех детей Сандры Ланге только Норман походил на мать. Вот только мать — божественно прекрасна, словно античная статуя, а он… блин, «смазливенький». Ещё одним неприятным открытием было то, что его поганым лютым зверем начала грызть ревность. Раньше его забавляло, как Войцек кадрит девушек в баре. Теперь ему сложно было смотреть на это без слёз. Норман не был первым у Греты Мильх, и на следующей вечеринке она уже обнимала другого. Тогда он не испытал ни капли ревности, да и сам уже тоже вовсю обнимался с другой. Потому что Грету Мильх он не любил, а Войцека он… любит… Эта мысль окончательно сбила с ног и размазала, как каток по асфальту. Он любит друга, мужчину. Какого ж хрена, Норман Бауэр?.. Но внешне новая богатая жизнь Нормана протекала безоблачно. Он ходил в рестораны и на пляж. Однажды даже провёл ночь с девушкой, встреченной в парке, что, однако, не принесло ему особого счастья. Тем более, Войцек начал куда-то подозрительно пропадать, не говоря ему ни слова. Ревность снова вгрызлась в сердце Нормана, когда он понял, что от друга пахнет духами той самой старой женщины, с которой он тогда. Чего? Какого хрена он со старухой? Ведь Норман хотя бы «смазливенький», а она что? А она богата. Войцек купил новую куртку, костюм, ботинки и солнечные очки и стал выглядеть ещё круче. И красивее. Норман Бауэр решил действовать. Как происходит однополый секс, он в общих чертах знал, поэтому в душе тщательно вымыл зад. Никак нельзя было опозориться. Выйдя из ванной, он не стал прикрываться полотенцем, как обычно: пусть друг сразу поймёт, чего от него хотят. Но Войцек уже задремал, как всегда, в чём мать родила. От одного вида красивого сильного тела в золотом свете уличного фонаря возбуждение вновь стало не очень-то приятным и болезненным. Норману казалось, что его сердце сейчас выскочит через горло. Он сел на друга верхом, вполне осознавая, насколько тот выше и сильнее его. Он может оттолкнуть незадачливого любовника так, что тот покалечится или вообще вылетит в окно с четвёртого этажа. Он может легко убить и не поморщиться. Но Войцек, проснувшись, даже не вытащил руки из-под подушки и смотрел то в безумные глаза друга, то на его стоящий член ничего не выражающим взглядом. — Чего ты хочешь? — спросил он непривычно тихо и хрипло. — Я хочу… — Норман запнулся было, но вскоре отбросил стыд, — Чтобы не как тогда… ну, понимаешь. Хочу, чтобы ты взял меня… как женщину. Он говорил на родном языке, наплевав на собственное правило, но друг продолжал молча смотреть на него без выражения, будто не понимая. Норман склонился было над застывшим под ним телом, но Войцек не позволил себя целовать. Одним движением он перевернул хрупкого Нормана на спину, явно не заботясь о его комфорте. Резко раздвинул ему ноги и сунул в него сразу два смоченных слюной пальца. Норман вскрикнул от боли, но тут же зажал себе рот ладонью и зажмурился. Не дай бог, соседи услышат, как они тут забавляются. В этом доме для нищих стены — картонные. Тем временем, стальные пальцы, привыкшие резать людей, а не ласкать, довольно грубо растягивали его. Когда пальцы исчезли, Норман приоткрыл глаза и тут же зажмурился вновь, увидев, как друг размазывает по своему члену слюну и выступившую смазку. Он ощущал себя, как в детстве на приёме у дантиста: сейчас будет больно, но так нужно. Так нужно. Норман прокусил себе палец, и слёзы выступили на глазах. Но терпеть пришлось недолго. Войцек кончил быстро и скатился с него, отвернувшись к стене. Ничего, кроме боли, Норман не чувствовал. Какое-то время он лежал, боясь пошевелиться, пока не почувствовал, как из растерзанной задницы потекла слизь. Стыд накатил неожиданно мощной волной. Он вскочил и влетел в ванную, заперев дверь, чего никогда до этого не делал. Треснутое зеркало разделило надвое его отражение с красным заплаканным лицом, стекающей по бедру спермой и продолжающим стоять колом членом. Каким же жалким казался он самому себе! Дрожащей рукой он быстро довёл себя до разрядки, после чего ноги его подкосились, и он сполз по стене, упираясь разгорячённым лбом в холодную плитку. Ощущение, что он сотворил нечто непоправимое и всё испортил, пришло сразу. «Наверное, так чувствуют себя девушки, когда теряют девственность. Наверное, Криста чувствовала себя так же, когда Войцек её тоже»… Мысли о сестре немного привели Нормана в относительно адекватное состояние. «Ничего уже не вернуть, как было. Остаётся только двигаться дальше». Он стёр с себя последствия своей «ночи любви» и безжалостно смыл их в унитаз. Вернувшись в комнату, он какое-то время стоял у кровати, слушая мерное дыхание друга. Убедившись, что тот спит, он свернулся калачиком, прижавшись к горячей широкой спине и сразу же провалился в тяжёлый сон без сновидений. Проснулся Норман около полудня совершенно разбитым, с головной болью и отвратительной саднящей болью в заду, красноречиво напомнившей ему, что он вчера натворил. Он выпил воды и приложил ко лбу приятно прохладный стакан. И только тут заметил, что что-то не так. Войцека нет. Первым делом метнулся к шкафу, и сердце пропустило удал. Там он нашёл только свои жалкие вещи. Модной одежды и обуви друга нет. Он не оставил записки. Да и зачем? И так понятно, почему ушёл. Остатки ста долларов Войцек также забрал, оставив Норману лишь гроши, что тот держал в своих карманах. К счастью, они догадались оплатить аренду квартиры на год вперёд. Единственным утешением для Нормана сейчас было то, что он не станет бездомным. В ближайшее время, по крайней мере. Летний нью-йоркский ад резко сменился промозглыми ветрами с океана и ранним снегом. А Норман в свою недолгую бытность богатым джентльменом как-то забыл, что ему вообще-то нужна тёплая одежда. Денег на неё теперь не было, и Норман, кутаясь в свой лёгкий школьный пиджак, выходил из дома только за едой и газетами. Чаще всего, прочитанная информация не задерживалась в его голове, так как мысли вновь и вновь возвращались к его неудавшимся отношениям. Впервые в жизни ему остро не хватало отца. Впервые в жизни Норман пожалел, что презирал его и никогда не говорил с ним по душам. Ведь доктор Гюнтер Мартин Бауэр был не только жалким наркоманом и старым нацистом, но и ещё и человеком с огромным опытом однополых отношений. Конечно, он подсказал бы что-то, от чего сыну сейчас не было бы настолько больно и стыдно. Конечно, он не стал бы осуждать. Но вот беда: пока отец был жив, Норман Бауэр был уверен в своей железобетонной традиционной ориентации. А сейчас… говорить с мёртвыми, увы, невозможно. Однажды, вспомнив колючие чёрные глаза отца, что неизменно теплели и наполнялись любовью при одном лишь взгляде на него, Норман расплакался и рыдал в подушку всю ночь, как маленькая девочка. В одной из дрянных бульварных газетёнок, что он подобрал зачем-то на улице, Норман увидел объявление, что в редакцию срочно требуется переводчик с немецкого. Образование и гражданство значения не имеют. Норман переводил отвратительно слащавые, а порой и откровенно похабные романы с продолжением для жёлтых газет. Романы эти, однако пользовались спросом у американцев, что приносило Норману небольшой, но постоянный доход. Но деньги не задерживались надолго в его карманах: дешёвые забегаловки и сомнительные бары стали его вторым домом. Он безжалостно прожигал свою молодую жизнь, которая, как ему казалось, закончилась так и не начавшись толком. В одном из таких баров, заливая стыд и ненависть к себе дешёвым пойлом, он и увидел Войцека в компании нескольких одновременно неприметных и отталкивающих ребят. Норман, как ему казалось, незаметно вышел и отправился вслед за бывшим приятелем, когда тот распрощался со своими пугающими спутниками. И, конечно, быстро потерял след бывалого партизана в незнакомых трущобах огромного города. Надвигалась ночь, и незадачливый сыщик отправился назад, надеясь хотя бы пройти по собственным следам, не заблудившись. Он уже отчаялся выбраться из переулков, никогда не знавших света фонарей, когда оказался прижатым к стене. — Войцек… — только и успел прошептать он, когда на его горле сомкнулась твёрдая, как железо, ладонь. — Молчи! — прошипел в ухо знакомый голос. Норман и не посмел бы пикнуть, когда ему в бок упёрся нож, повидавший на своём веку немало крови. Он забыл, как дышать, пока его разглядывали холодные жёлтые волчьи глаза. Это не друг. Нет-нет. Это опасный хищник, который лишь на время подпускает к себе человека ради собственной выгоды или забавы, и нападает, когда тот становится не нужен или слишком навязчив. — Какого хрена за мной следишь? Что, тоже думал меня поиметь, а? Норман заскулил и позорно намочил штаны. Юный волк лишь усмехнулся, почуяв его ужас. — Вы все этого хотели. Сначала твой папаша. Думаешь, я не замечал, как он на меня смотрит? Я терпел его только потому, что он спас мне жизнь и никогда не заходил дальше похотливых взглядов, — в своём злобном шипении Войцек неосознанно перешёл на идиш, — Потом — твоя тупая сестра. Ссыкливая малолетка возомнила себя роковой женщиной, способной вертеть мной, как ей угодно. А теперь ещё и ты! Ты-то куда полез? Домашний пай-мальчик. Маменькин сынок. Ну вот чего ты от меня ожидал? А? Вы уничтожили всю мою семью. Всю! Восемь человек за один, сука, день! И чего ты после этого ждал? Прощения? Любви? Или тоже решил меня поиметь, как все? Но, как видишь, вышло так, что это я поимел всех вас! Поганое нацистское отродье! Поток неприятных мыслей в голове Нормана по поводу личности бывшего друга и собственных умственных способностей оборвал мощный удар этой головы о бетонную стену, погрузивший его в благословенное забытье.