Им не хватило слов

Иван стоял в шаге от смысла, Где Тилл молчал — почти навек. Слова висели, словно выстрел, Который не сорвался в след. Ни оправданий, ни движенья, В глазах ни света, ни следа. Вся тишина — как пораженье, Которое пришло тогда. Тилл не сказал. И не коснулся. Лишь взгляд скользнул, как по стеклу. Внутри пронзило тишиной, Как будто лопнул нерв в углу. Не задавал ни слов, ни знаков, Не ждал ни боли, ни вины. Он знал, что Тилл — не та река, Где остаются корабли. Он не просил — и не умел. Он не винил — и не прощал. Он просто жил в том, что хотел, И не дожил до «повстречал». Иван стоял. Уже в прощанье. А Тилл дышал — как сквозняки. Меж ними — вечное молчанье, Где не находят языки. Один — как точка, без возврата. Другой — как город без дверей. Иван ушёл вглубь автомата, Где нет спасателей и дней. Никто не крикнул. Не нарушил. Никто не встал и не сорвался. Лишь Тилл стоял. А рядом — ужас Того, как медленно прощался. Никто не знал, в какой момент Вся суть исчезла между телом. Иван смотрел, как в документ, Где боль — не словом, а уделом. А Тилл впервые сбился с шага, Как будто вышел из игры. В Иване зазвучал финал, Где он остался без «игры». Он умер. Нет — не с криком в грудь. А просто стал, как ткань под кожей. Он не решил, куда свернуть — Просто исчез в шаге от дрожи. Вся боль осталась на полу, Как свет, упавший без возврата. А Тилл стоял. И не в плену. Он был свободен — без утраты. Иван ушёл. Не как паденье. А как вода, теряя след. И тень его — не обвиненье, А просто «был». А больше — нет. Никто не вынес на слова, Той тишины, что стала в горле. Лишь Тилл забыл, как голова, Была склонённой возле морга. Никто не скажет, кем был тот, Кто не просил и не считал. А в спину шёл такой расчёт, Что даже смерть — не оправдал. Теперь молчит сцена и кожа. Теперь никто не вспоминает. Иван был ближе. Был дороже. Но это — Тилл не понимает.